Программы и звезды

Полгода. Шесть месяцев пыльной, тягучей, вымеренной лжи. Время в их мире текло не линейно, а по спирали, каждый виток которой закручивался чуть туже, глубже вживляя крючья контроля. Комната в общежитии оставалась формально их общей, но Аластор появлялся в ней всё реже. Он жил в апартаментах, предоставленных семьёй Вандербильтов. Их встречи были редкими, тщательно спланированными и абсолютно невинными для любого стороннего наблюдателя. Короткие разговоры на кухне о погоде, о парах, о нейтральных новостях. Иногда Аластор приносил что-то — книгу, которую Вокс когда-то упоминал, странную заварку чая. Безличные жесты бывшего друга, который старается быть вежливым. Никаких прикосновений. Никаких длинных взглядов. Никаких сокращённых имён. Только полные. А потом пришли новости. Не от Аластора. От Камиллы. Одно короткое, безличное сообщение на зашифрованный номер, который Вокс сменил через месяц: «Пять месяцев. Всё по графику. Медицинские показатели в норме». Пять месяцев беременности. Ребёнок. Вокс прочёл это сообщение, стоя в той же пыльной аудитории, и мир вокруг него не перевернулся. Он просто сжался. Стал меньше, тяжелее, ещё более безвоздушным. Он представил Аластора. Не того, что приходил с коробочкой, а того, что лежал на полу, рыдая от отвращения при одной мысли о зачатии. И представил, как этот же человек теперь знает, что внутри женщины, с которой его свели контрактом, растёт плод. Его ребёнок. Созданный не из любви, а из холодного расчёта, под наблюдением врачей, возможно, с помощью всё тех же препаратов, которые подавляли волю и отвращение. И ему стало невыносимо жалко. Не Камиллу. Не Аластора. Ребёнка. Маленькое, невинное существо, которое ещё не родилось, но уже было приговорено. Оно не было желанным. Оно было наследником. Активом следующего поколения. Его ждала та же участь: чип, холодные гувернантки вместо материнских объятий, расписание вместо игр, уроки управления империей вместо сказок на ночь. Его будут ломать и переделывать в идеального преемника, так же, как сломали Аластора. И так же, как Аластор, он, вероятно, никогда не узнает, что такое безусловная любовь. Эта мысль была самой чудовищной из всех. Цикл. Бесконечный, безжалостный цикл насилия и контроля, передаваемый по наследству, как фамильные драгоценности. Аластор был жертвой. А теперь он, поневоле, становился звеном в цепи, которая протянется к его сыну или дочери. Даже ненавидя эту систему, даже будучи её пленником, он дал ей новую жизнь. В самом буквальном смысле. Вокс сидел на полу аудитории, прижавшись лбом к холодной стене, и его не рвало. Не трясло. Внутри была лишь ледяная, мертвящая пустота. Пустота от осознания масштаба зла, с которым они столкнулись. Это была не просто личная трагедия двух людей. Это был конвейер. Конвейер по производству идеальных, бесчувственных машин в человеческой оболочке. И они с Аластором были лишь двумя шестерёнками в нём, а теперь появилась третья, ещё даже не сформировавшаяся. Что они могли сделать? Украсть ребёнка? Невозможно. Дать ему любовь? Как? Аластор будет отстранённым отцом по замыслу системы. Вокс кто он для этого ребёнка? Никто. Призрак из прошлой жизни его биологического отца. Война, которую они затеяли, внезапно обрела новое, ужасающее измерение. Теперь это была война не только за освобождение Аластора. Это была война за будущее невинного существа, которое даже не просилось в этот мир. За то, чтобы разорвать этот проклятый цикл. Чтобы ребёнок Аластора Хартфелта не повторил путь своего отца. Чтобы он мог плакать, смеяться, пачкать коленки и быть любимым просто так, а не за выполнение показателей. Но как? План с Валом и Вельвет казался теперь детской игрой в песочнице. Они копались в данных, искали слабые места в корпоративной структуре Хартфелт Индастриз. А тем временем в утробе Камиллы Вандербильт росла новая жизнь, уже обречённая стать разменной монетой. Вокс поднял голову. Его глаза были сухими. В них не было слёз. Был только холодный, безжалостный огонь. Огонь, который горел теперь не только из-за любви к Аластору. Из-за ненависти ко всему, что представлял Виктор Хартфелт. И из-за яростного, отчаянного желания спасти того, кого ещё даже нет, но чья судьба была предрешена с чудовищной жестокостью. Он достал телефон и отправил короткое сообщение в общий зашифрованный чат с Валом и Вельвет: «Срочно. Новая цель. Нужен не просто доступ. Нужен полный крах. До рождения ребёнка. Иначе история повторится». Он не знал, возможно ли это. Но теперь у них был срок. Жестокий, неумолимый срок, отсчитывающий месяцы до рождения нового заложника в их безумной войне. И они должны были успеть. Они обязаны были успеть. Не ради себя. Ради того, кто ещё даже не сделал первый вздох, но уже был приговорён к жизни в золотой клетке с электрическим ошейником. Вопрос повис в зашифрованном чате, как гулкий удар колокола, отзывающийся ледяным эхом в груди у каждого из них. Вал отреагировал первым, грубо и прямо, как всегда: «Что с ребёнком? Ты сбрендил? Мы не можем нянчить младенца, пока отбиваемся от частной армии Хартфелтов!» Вельвет ответила позже, её сообщение было длиннее, но не менее безнадёжное: «Данные по охране объектов семьи Вандербильт и Хартфелт практически неприступны. Периметр, биометрия, круглосуточная охрана. Новорождённый будет под ещё более жёстким контролем. Физическое изъятие — самоубийство. Даже если бы это было возможно куда? Кто будет растить?» Вокс читал их ответы, сидя в темноте своей комнаты, и его пальцы бессознательно тёрли браслет на запястье. Металл уже давно принял температуру его тела, но сейчас он снова казался ледяным. Они были правы. Практически, логически, тактически — они были абсолютно правы. Ребёнок был не целью спасения, а ещё одним, самым уязвимым и самым защищённым, элементом тюрьмы. Но внутри Вокса бушевало нечто, не подчиняющееся логике. Образ. Нечёткий, размытый, но невыносимо болезненный. Образ мальчика с глазами Аластора — теми самыми, глубокими, которые в детстве, наверное, светились от любопытства, а не от страха. Но в этом воображаемом лице не будет и тени того огня, что иногда прорывался у Аластора. Оно будет пустым. Выученным. Идеально маскирующимся под ожидания деда. Ещё один актив. Он не мог с этим смириться. Не после всего. Не после того, как узнал, что такое любовь Аластора — исковерканная, окровавленная, но настоящая. Нельзя было позволить, чтобы следующее поколение выросло, не узнав её вовсе. Чтобы любовь в этой семье окончательно вымерла как вид, выжженная на корню холодным расчётом. Он набрал ответ, тщательно подбирая слова, зная, что это звучит как бред сумасшедшего: «Не нянчить. Не изымать. Менять правила игры до его рождения. Если мы уничтожим систему контроля — Виктора, его империю, его власть — ребёнок окажется в ином поле. Его мать не испытывает к нему материнских чувств, это проект. Если система падёт, она, вероятно, будет рада избавиться от обязанности. Аластор...» Вокс замолчал, набирая это имя. Что Аластор? Сможет ли он быть отцом? Человеком, которого тошнило от самой близости, которая привела к зачатию? Который сам был глубоко травмированным ребёнком, так и не повзрослевшим? Но он научился любить. Пусть уродливо. Пусть страшно. Он научился. Значит, способность есть. «...Аластор получит шанс. Шанс быть другим. Но для этого система должна пасть окончательно. Не ослабнуть. Рухнуть. Чтобы некому было диктовать, каким должен быть наследник. Чтобы у ребёнка был выбор. Пусть даже этот выбор — расти с травмированным, но настоящим отцом и каким-нибудь сумасшедшим дядей Воксом, а не с легионом психологов и тренеров». Он отправил сообщение и откинулся на спинку стула, чувствуя, как безумие его плана давит на виски. Они не были спасателями. Они были диверсантами. И теперь их целью становилось не просто освобождение одного узника, а уничтожение целой тюремной системы с прицелом на будущего заключённого, которого ещё даже не выпустили в общий коридор. Ответ Вала пришёл через десять минут. Короткий, без эмоций: «Значит, цель — тотальное уничтожение. Без полумер. Готовы ли мы на это? На всё, что за этим последует?» Вельвет ответила ещё через пять: «Я углублюсь в поиск компромата не на бизнес. На личности. На Виктора Хартфелта. Должна быть грязь, которую нельзя отмыть деньгами. Что-то, что сломает его репутацию и влияние на всех уровнях. Одновременно ищу уязвимости в их компьютерных системах. Точку, где можно нанести максимальный урон. Слив данных, паралич систем. Это займёт время. Но у нас есть примерно четыре месяца». Четыре месяца до рождения ребёнка. Не чтобы спасти его. Чтобы создать для него мир, в котором будет возможность быть спасённым. В котором его не будут рассматривать как актив с рождения. Вокс закрыл глаза. Теперь их война обрела не только новое измерение, но и конкретный, жёсткий срок. И моральную тяжесть, которая давила сильнее любого чипа. Они брали на себя ответственность за судьбу невинного. За то, чтобы его жизнь не стала вечным эхом боли его отца. Он посмотрел на браслет. Холодный металл. Напоминание о любви, которая выжила в аду. Теперь эта любовь должна была стать силой, способной разрушить ад, чтобы он не поглотил следующее поколение. Даже если для этого им самим придётся стать чем-то вроде демонов. Ради шанса на то, что где-то в будущем мальчик или девочка с глазами Аластора сможет просто быть ребёнком. А не активом. Дата — двадцать пятое декабря — висела в воздухе не праздником, а тяжёлым, свинцовым отсчётом. За окном общежития горели гирлянды, смех и пьяные крики доносились с улицы, пахло глинтвейном и иллюзией веселья. Внутри комнаты царила другая реальность. Холодная, выверенная, лишённая любых украшений. Вокс сидел перед ноутбуком, но не на парах и не за кодом. На экране был свод данных от Вельвет — сухие, страшные цифры и факты, собранные за месяцы тихой цифровой охоты. Следы отмывания денег, сомнительные сделки с сомнительными регионами, вероятные связи с коррумпированными чиновниками. Грязь, которая могла бы уничтожить карьеру любого публичного лица. Но Виктор Хартфелт не был любым. Его империя была слишком большой, корни — слишком глубокими. Одного компромата было мало. Нужен был скандал. Взрывной, неотмываемый, способный перечеркнуть всё. И Вельвет, кажется, нашла слабое звено. Не в бизнесе. В людях. Старый, полузабытый судебный процесс двадцатилетней давности, связанный со смертью одного из инвесторов, выступавшего против методов Виктора. Дело было закрыто, свидетели отозвали показания, документы утеряны. Но остались цифровые призраки — черновики, резервные копии, следы в архивах ушедших на пенсию клерков. Кропотливо, бит за битом, Вельвет собирала эту мозаику. Это была бомба замедленного действия, но её механизм был ненадёжным. Он мог сработать через месяц, а мог и никогда. Четыре месяца. Ребёнок родится в апреле. У них было меньше ста двадцати дней, чтобы не просто активировать эту бомбу, а сделать так, чтобы её взрыв уничтожил систему контроля настолько, что ни Виктор, ни его союзники Вандербильты не смогли бы восстановить её в прежнем виде. Нужно было не просто опозорить. Обезглавить. Лишить власти, ресурсов, влияния. Вал работал на своём фронте. Через свои связи он искал слабость в человеческом факторе охраны, в службе безопасности. Кого-то, кто мог бы быть недоволен, подкуплен, шантажирован. Кто-то, кто мог бы в нужный момент ослепнуть или оглохнуть. Это была грязная, опасная игра, но Вал вёл её с мрачной, собачьей преданностью делу, которое уже перестало быть просто спасением друга. Это стало личным. Для всех. А что же Аластор? Он был тенью. Появлялся редко, всегда безупречный, всегда отстранённый. Он знал о беременности. Вокс видел это в его глазах в те редкие секунды, когда их взгляды встречались и маска на мгновение сползала, открывая бездну отчаяния и странной, новой ответственности. Он не говорил о ребёнке. Никогда. Но Вокс видел, как его взгляд иногда замирал на какой-нибудь случайной детской вещице в витрине, как пальцы непроизвольно сжимались. Он боялся. Не только за себя. За этого нерождённого человека, которого он, вопреки всему, уже чувствовал своей неотъемлемой, ужасающей частью. Камилла держала дистанцию, но её редкие сообщения стали чуть менее безличными. «Обследование показало мальчика». «Разработали график послеродового восстановления и возвращения к публичным обязанностям». Она говорила о ребёнке как о проекте, но в последнем сообщении была фраза, которая заставила Вокса задуматься: «Он активничает по ночам. Мешает спать». Жалоба? Или крошечный, замаскированный проблеск чего-то человеческого? Смятения? Неловкости? Возможно, даже зарождающейся, нежеланной привязанности? Итак, что же будет с этим ребёнком? Вариантов было несколько, и все — ужасные, если они проиграют: Первый. Идеальный наследник. Система устоит. Ребёнок родится в стерильных условиях лучшей клиники, будет передан кормилицам и армии нянь. Его воспитание будет расписано по минутам: языки, математика, экономика, публичные выступления с трёх лет. Чип, вероятно, будет вживлён в раннем детстве. Он вырастет копией Аластора, но, возможно, без того бунтарского огня, что теплился в его отце. Полностью сломленным, идеальным активом. Аластор будет для него далёкой, холодной фигурой — биологическим отцом. Камилла — генетической матерью и публичным партнёром. Любви не будет места. Второй. Разменная монета в войне. Если их попытка атаки провалится, но нанесёт урон, Виктор может использовать ребёнка как инструмент давления на Аластора. «Будешь послушен — сын получит более гуманные условия». Или наоборот, угрожать ребёнком, чтобы сломать окончательно. Новорождённый станет заложником в самом прямом смысле. Третий. Сирота системы. В случае полного краха Виктора и хаоса, ребёнок может оказаться в подвешенном состоянии. Камилла, освободившись, может не захотеть его. Аластор — травмированный, сломленный, будет ли он способен заботиться о младенце? Государство? Ребёнок миллиардеров станет объектом бесконечных судебных тяжб и внимания прессы. Его детство будет проходить в камерах суда и интернатах под прицелом камер. Был один, единственный вариант, ради которого они и затевали этот безумный план: Ребёнок со шансом. Если система рухнет окончательно. Если Виктор Хартфелт будет уничтожен не физически, но как сила — лишён власти, состояния, репутации, посажен в тюрьму или вынужден бежать. Если союз с Вандербильтами распадётся. Тогда образуется вакуум. Камилла, скорее всего, откажется от ребёнка — он будет напоминать ей о несчастном браке и потере статуса. Аластор останется его единственным законным родителем. Свободным. Искалеченным, но свободным. И тогда начнётся самое сложное. Им предстоит научиться. Всем троим. Аластору — быть отцом, не повторяя ошибок своего. Воксу — быть поддержкой в этой немыслимой роли. А ребёнку просто быть. Без графиков, без чипов, без ожиданий великих свершений. Возможно, в каком-нибудь тихом, неприметном месте, под новой фамилией. С ночными кошмарами отца, с его паническими атаками, с его неумением выражать любовь нормально, но и с его настоящей, выстраданной преданностью. И с безумной, верной любовью дяди Вокса. Это был призрачный, почти нереальный шанс. Но он был единственным светом в этом туннеле. И Вокс, Вал, Вельвет, и даже молчаливый, играющий свою роль Аластор — все они теперь бились за этот шанс. Не за счастливый конец в классическом понимании. За право на нормальное, неидеальное, человеческое будущее для того, кто даже не просился в этот мир. За право дать ему возможность плакать, смеяться, злиться и любить так, как захочет он сам, а не так, как предписывает контракт. Новый год приближался. Не с надеждой, а с тиканьем часов на стене, отсчитывающих время до часа икс. До дня, когда им придётся нажать на спусковой крючок и надеяться, что взрыв уничтожит тюремные стены, а не тех, кто внутри. А пока они готовились. Молча. Терпеливо. Как сапёры, разминирующие самую сложную бомбу в мире — бомбу под названием семья Хартфелт. Дверь ворвалась внутрь, сорвавшись с привычной тихой траектории. Вокс, корпевший над картой возможных уязвимостей Хартфелт Индастриз, вздрогнул и резко поднял голову, инстинктивно потянувшись к скрытой вкладке с безобидной игрой. Но ворвался не охранник, не посыльный Виктора. Это был Аластор. Настоящий. Не тень, не маска. Он стоял на пороге, опираясь о косяк, тяжело дыша, будто бежал через весь кампус. Его лицо было раскрасневшимся от холода и быстрого движения, глаза — широко раскрытыми, и в них не было привычной ледяной пустоты или отстранённости. В них горел живой, почти невероятный огонь. Огонь ребёнка, увидевшего ёлку. — Винсент, — выдохнул он, и это было полное имя, но произнесённое с такой интонацией, что оно звучало как лучший псевдоним. — Ты не поверишь. Он вошёл, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. На нём была не та идеальная, сковывающая одежда для встреч, а старый, потрёпанный свитер Вокса, который тот потерял полгода назад, и простые джинсы. Он выглядел своим. Таким, каким был до всего этого ада. — Что случилось? — спросил Вокс, вставая, сердце его колотилось от тревоги и зарождающейся, запретной надежды. — Чип, — прошептал Аластор, и губы его растянулись в широкой, непривычно искренней улыбке. Он ткнул пальцем в своё левое плечо. — Его выключают. На одну ночь. Сегодня. Вокс замер, не веря своим ушам. — Как? Почему? — Новогодняя дискотека в университете, — быстро, захлёбываясь словами, выпалил Аластор. — Камилла, её отец у них какое-то сверхважное закрытое собрание куда-то в Альпы. Она улетела. А мой отец, — он произнёс это слово с лёгкой гримасой, но без прежнего ужаса, — он считает, что публичное появление молодой пары на студенческом мероприятии — хороший способ привлечь внимание. Символ близости к молодёжи. Но он не может рисковать, чтобы я опозорил его на людях, если меня дёрнет током посреди танцпола. Поэтому чип деактивируют. С семи вечера до семи утра. Полностью. Двенадцать часов. Свободы. Он произнёс последнее слово с таким благоговением, с таким немым изумлением, как будто говорил о полёте на Луну. Двенадцать часов. Без боли. Без страха, что неловкое движение или искренняя эмоция вызовет наказание. Без постоянного ощущения контроля в подсознании. Вокс стоял, переваривая. Это была ловушка? Но нет, в глазах Аластора читалась чистая, неконтролируемая радость. Та, которую невозможно подделать. — И мы можем пойти? — осторожно спросил Вокс. — Мы должны пойти! — воскликнул Аластор, делая шаг вперёд. Его руки поднялись, будто он хотел обнять Вокса, но замерли в воздухе, привычка и осторожность всё ещё сильны. — Это же дискотека! Как у нормальных людей! Музыка, дурацкие гирлянды, плохой напиток! И я смогу тебя обнять. Просто так. Без последствий. Эти слова, такие простые, повисли в комнате, наполняя её теплом, которого не было здесь месяцами. Обнять. Без оглядки на чип. Без расчёта, без роли, которую нужно играть. Как два обычных парня, которые любят друг друга. Даже если они ни разу не сказали этого вслух за последние полгода. Но вместе с радостью в груди Вокса кольнула тревога. Двенадцать часов. Это был не подарок. Это была проверка. Самый изощрённый вид пытки. Дать глоток свободы, чтобы потом, когда её отнимут, боль от потери была в тысячу раз острее. Чтобы Аластор на собственном опыте убедился, что такое нормальная жизнь, и чтобы возвращение в клетку после этого стало окончательным сломом. Виктор давал ему надежду только для того, чтобы её уничтожить. Вокс посмотрел в сияющие глаза Аластора и понял, что не может сказать этого. Не сейчас. Не в эти несколько часов чистого, неотравленного счастья. Пусть это и есть жестокая игра отца, но они могут использовать эти часы по-своему. Не как глоток свободы перед казнью, а как воспоминание. Как доказательство, ради чего стоит бороться. Как топливо для той ярости, что понадобится им в решающий момент. Он улыбнулся в ответ, и его улыбка была чуть печальной, но настоящей. — Тогда нам нужно готовиться, — сказал он. — У тебя есть что надеть? Кроме моего старого свитера? Аластор фыркнул, снимая свитер одним движением. — У меня есть кое-что не такое нарядное. Камилла называет это тряпьём для простых людей. Идеально подходит. Они засмеялись. Тихим, сдержанным смехом, но это был смех. Настоящий. Впервые за полгода. На несколько часов комната снова стала их крепостью, а не наблюдательным постом врага. Они болтали о глупостях, о музыке, Аластор даже попытался изобразить какой-то старый модный танец, от которого Вокс фыркнул. И Вокс видел, как с Аластора спадает слой за слоем ледяная броня. Как его плечи расслабляются, как исчезает та вечная, едва уловимая дрожь в кончиках пальцев. Он снова становился тем парнем из начала года — сложным, уставшим, но живым. Тем, в кого Вокс влюбился. Вечером, когда часы приблизились к семи, Аластор замер у окна, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом медленно выдохнул, и на его лице расцвела улыбка облегчения, смешанного с благоговением. — Он выключен. Тишина. — Он повернулся к Воксу. — Полная тишина. И тогда, не говоря ни слова, он пересёк комнату и обнял его. Крепко, по-настоящему, впервые за долгие-долгие месяцы без страха и расчёта. Вокс обнял его в ответ, прижавшись лицом к его шее, и чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, лихорадочно, от счастья, а не от страха. Двенадцать часов. Маленькая вечность в их личной войне. Они знали, что завтра всё вернётся. Что чип снова заработает, что маски придётся надеть плотнее, чем когда-либо, после этого вкуса настоящего. Но сегодня была новогодняя дискотека. И они шли туда не как актёр и его зритель, а как два обычных парня, у которых есть всего одна, украденная у вселенной, ночь. Чтобы танцевать. Чтобы смеяться. Чтобы просто быть рядом. И чтобы запомнить это чувство — вкус свободы и тепла друг друга — как самое мощное оружие в предстоящей битве. Битве, которая должна была закончиться до апреля. Чтобы у их будущего, и у будущего того нерождённого ребёнка, было больше, чем просто двенадцать украденных часов. Актовый зал университета, обычно пахнущий пылью и старыми партами, преобразился до неузнаваемости. Мириады разноцветных огоньков гирлянд отражались в диско-шаре, рассыпая по толпящимся телам дрожащие блики. Грохот музыки пробивался сквозь стены, смешиваясь с гулом голосов, смехом, звоном бокалов с дешёвым шампанским. Воздух был густым от запаха парфюма, пота и всеобщей, слегка истеричной, предновогодней эйфории. И среди этого моря обычного студенческого веселья они были островом. Но не отчуждённым, а особенным. Вокс и Аластор стояли у стены, и даже в полумраке они притягивали взгляды. Не потому что Аластор был знаменит — здесь, в этой толпе, его скорее не узнавали, принимая за просто очень красивого парня. А потому что между ними витало что-то. Невидимая, но ощутимая нить. Они не танцевали вплотную в центре зала, не кричали друг другу в ухо. Они просто стояли рядом, плечом к плечу, и Вокс иногда, под ритм музыки, касался тыльной стороной ладони руки Аластора. И тот отвечал лёгким, почти невесомым прикосновением мизинца. Их взгляды встречались, и в них не было ни паники, ни расчёта, лишь тихое, удивлённое счастье и благодарность за эту возможность — просто быть здесь, вместе. Аластор был в простых чёрных джинсах и тёмно-синей рубашке с расстёгнутым воротником — та самая одежда для простых людей, в которой он выглядел потрясающе естественно и по-юношески притягательно. Он слегка притопывал ногой в такт музыке, и на его губах играла лёгкая, неуверенная улыбка, как у человека, заново открывающего для себя что-то простое и забытое. Вокс в своей обычной футболке и джинсах чувствовал себя рядом с ним не хуже, а наоборот — целостно. Как будто недостающий кусок головоломки наконец встал на место, даже если ненадолго. Их мирный уголок вскоре нарушили. — Ну, надо же, какие люди в народе! — раздался знакомый, нарочито грубоватый голос. К ним пробирался Вал, протискиваясь между танцующими парами. На нём была нелепая новогодняя шапка с помпоном, но его осанка и взгляд были такими же бдительными, как всегда. За ним, как тень, шла Вельвет, одетая в своём привычном тёмном, строгом стиле, её взгляд быстро скользил по залу, оценивая обстановку. Рядом с ними держалась Мелисса, сияющая в блёстках и с бокалом в руке, но и её обычно беззаботное лицо сейчас было серьёзным. Они образовали маленький круг. Вал упёрся взглядом в Аластора, но в его глазах не было прежней ярости. Была сложная смесь недоверия, бдительности и вынужденного признания. — Выглядите бодренько, — бросил Вал, его взгляд скользнул по их близко стоящим плечам. — Особенно ты. Не ждал увидеть тебя на студенческой тусовке. Не твой уровень. — Временное понижение в статусе, — парировал Аластор, но без злобы. С лёгкой, почти шутливой иронией. — Для привлечения внимания. — Ага, — фыркнул Вал, но уголок его губ дёрнулся. Он перевёл взгляд на Вокса. — Ты как, не опьянел ещё от одной кружки? — Только начинаю, — улыбнулся Вокс. Вельвет тихо, но чётко сказала, глядя на Аластора: — Двенадцать часов. Мы знаем. Используйте с умом. Но не расслабляйтесь полностью. Наблюдатели могут быть где угодно. Аластор кивнул, его лицо на мгновение стало серьёзным. — Понимаю. Спасибо, что предупредили. Мелисса, обычно болтливая, молчала, наблюдая за ними. Потом сказала тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все в их маленьком кругу: — Вы выглядите хорошо вместе. По-настоящему. Эти слова, такие простые, прозвучали как благословение. Как признание их странного, искалеченного, но настоящего союза не только Воксом, но и со стороны. Аластор опустил глаза, но Вокс видел, как по его щеке пробежал лёгкий румянец. Вал тяжело вздохнул, как будто смиряясь с неизбежным. — Ладно, ладно. Хватит стоять как столбы. — Он ткнул пальцем в сторону танцпола, где Вельвет уже начинала притопывать в такт более быстрому ритму, а Мелисса смеялась, пытаясь увлечь её в толпу. — Раз уж вырвались — танцуйте. А я посторожу ваши напитки. Чтобы никто туда ничего не подсыпал. Это было его способом сказать «я прикрываю ваши спины». Его грубая забота. И они пошли. Не все вместе, но в одном пространстве. Вельвет и Мелисса растворились в толпе. Вал занял позицию у столика с напитками, его взгляд, острый и цепкий, постоянно скользил по залу. А Вокс и Аластор медленно двинулись к краю танцпола. Сначала они просто стояли, покачиваясь в такт. Потом Аластор осторожно положил руку Воксу на талию. Не прижимая. Просто касаясь. Вокс ответил тем же. И они начали двигаться. Неловко, неуверенно, будто заново учась этому простейшему человеческому взаимодействию. Их движения не были синхронными. Они были живыми. Настоящими. В какой-то момент, когда музыка сменилась на что-то медленное и лирическое, Аластор притянул Вокса чуть ближе. Не вплотную. Но достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела через тонкую ткань рубашки. Их лбы почти соприкоснулись. — Спасибо, — прошептал Аластор так тихо, что слова потонули в музыке, но Вокс прочёл их по губам. — За что? — так же тихо спросил он. — За то, что не дал мне забыть, как это. Они не целовались. Не произносили громких слов. Они просто танцевали под дешёвую новогоднюю музыку в переполненном зале, среди сотен незнакомых лиц, под присмотром друзей-сообщников. И в этот миг, в этих неловких объятиях, под мигающими огнями и взглядом Вала, охраняющего их тыл, заключалась вся суть их борьбы. Не за богатство, не за славу, не даже за полную свободу. А за право на такие вот, маленькие, украденные у вселенной мгновения нормальности. За право просто стоять рядом и чувствовать, как бьётся сердце другого человека, не боясь, что за это последует удар током. Это был их новогодний тост. Без бокалов. Без слов. Просто танец. И память о нём, яркая и живая, должна была согревать их в предстоящие, самые холодные и опасные месяцы. Месяцы, которые отделяли их от апреля. От рождения ребёнка. И от часа икс, когда им предстояло либо выиграть всё, либо потерять даже эту крошечную возможность когда-либо снова станцевать так просто, без страха. Напиток в пластиковых стаканчиках был сладким, липким и обманчиво безобидным. Вокс, обычно осторожный, сегодня позволил себе расслабиться. Не полностью — какая-то часть его мозга, та самая, что вела учёт их действий, оставалась настороже. Но остальное тонуло в тёплой, разливающейся по телу волне лёгкости. Рядом Аластор, чья осторожность, казалось, испарилась вместе с отключённым чипом, пил с ним наравне. Его смех, вначале тихий и сдержанный, становился громче, глаза блестели не от искусственного огня, а от настоящего, опьяняющего веселья. — Ещё по одной! — крикнул Аластор поверх музыки, ткнув пальцем в его стакан. Его речь была чуть замедленной, слова слегка смазанными, но в них не было той пустоты, что была раньше. Была просто пьяная, бесшабашная радость. — Мы и так уже... — начал Вокс, но Аластор уже тянул его к импровизированной стойке. Они выпили. Огненная сладость ударила в голову, смешавшись с ритмом музыки и мерцанием огней. Мир вокруг поплыл, стал мягче, добрее. Все проблемы — Виктор, чип, беременность Камиллы, их безумный план — отодвинулись куда-то далеко-далеко, за стены этого грохочущего зала. Оставались только они, музыка и этот пьяный, прекрасный момент украденной свободы. И тогда Аластор схватил его за руку. — Пошли! — крикнул он, и в его голосе звучал вызов. Вызов всему миру, который пытался их сломать. Вызов самим себе — помнить, как быть молодыми и глупыми. Он потащил Вокса в самую гущу танцпола, туда, где тела сливались в единый, пульсирующий организм под дробь барабанов. Здесь не было места неловким полуобъятиям у стены. Здесь было море безумия. Аластор, обычно такой контролируемый в движениях, отдался музыке полностью. Он танцевал не как звезда на сцене, а как обычный парень — размашисто, немного нелепо, но с такой искренней, пьяной самоотдачей, что это было завораживающе. Он подпрыгивал, вскидывал руки, тряс головой, сбрасывая с себя годы напряжения и страха. Его смех, громкий и беззаботный, смешивался с общим гулом. Вокс, обычно более сдержанный, поймал его энергию. Его собственное тело, скованное месяцами тревоги, наконец размялось. Он танцевал рядом, их движения не были синхронными, они сталкивались, смеялись, хватали друг друга за плечи, чтобы не упасть от головокружения и веселья. Временами Аластор притягивал его в неуклюжие, пьяные объятия, они кружились, спотыкались, и оба хохотали до слёз. Это был не танец желания. Это был танец освобождения. Каждое неконтролируемое движение было пинком по системе, что держала их в ежовых рукавицах. Каждый искренний смех — вызовом отцу-тирану. Они были пьяны, глупы, абсолютно беззащитны в этой толпе, но в этот миг они чувствовали себя сильнее, чем когда-либо. Потому что они были свободны. Хотя бы телом. Хотя бы на несколько часов. В какой-то момент Аластор, весь в поту, с растрёпанными волосами, остановился, тяжело дыша. Он посмотрел на Вокса, и в его глазах, помимо алкогольного блеска, было что-то невероятно нежное и грустное. — Я не помню, когда последний раз так чувствовал, — прокричал он ему прямо в ухо, его дыхание было горячим и сладким от напитка. — Я тоже! — крикнул в ответ Вокс, его сердце колотилось не только от танца. Аластор улыбнулся, и эта улыбка была такой открытой, такой незащищённой и такой красивой, что у Вокса перехватило дыхание. Потом Аластор снова схватил его за руку и потащил прочь с танцпола, к выходу на балкон, где было прохладнее и чуть тише. Они вывалились на холодный зимний воздух, прислонились к перилам, давясь смехом и пытаясь отдышаться. Звёзд не было видно из-за городской засветки, но небо казалось бесконечно глубоким. — Боже, я, наверное, умру завтра с похмелья, — прохрипел Аластор, запрокидывая голову. — Умрём вместе, — хрипло ответил Вокс, чувствуя, как холодный воздух проясняет голову, но пьяная эйфория никуда не делась. Они стояли так, плечом к плечу, их дыхание вырывалось клубами пара в морозный воздух. Веселье постепенно сходило на нет, оставляя после себя тёплую, глубинную усталость и это странное, хрупкое ощущение полного счастья. Минуту назад они были центром бури на танцполе, а сейчас замерли в тишине, и это молчание было таким же насыщенным, как и их безумный танец. Аластор повернул голову и посмотрел на Вокса. Его глаза в свете, падающем из зала, были тёмными и невероятно серьёзными. — Спасибо за сегодня, — снова сказал он, уже тихо, без крика. — Не за что, — прошептал Вокс. — Это было необходимо. И это была правда. Этот пьяный, нелепый, прекрасный вечер был не просто побегом. Он был топливом. Воспоминанием, которое они смогут достать в самые тёмные моменты грядущих месяцев. Доказательством того, что под всеми масками, болью и страхом всё ещё живут два молодых парня, которые могут просто напиться и танцевать как идиоты под плохую музыку. И что за это будущее — будущее, в котором такие вечера могут стать обыденностью, а не украденным чудом — стоит бороться до конца. Даже если завтра чип снова заработает. Даже если боль вернётся. Даже если впереди — самая страшная битва их жизни. У них теперь было это. Яркое, живое, пьяное воспоминание о новогодней ночи, когда они были свободны и счастливы просто потому, что были вместе. И этого уже никто не мог у них отнять. Ночь после праздника. Комната в общежитии. Дверь захлопнулась, заглушив последние отголоски новогодней дискотеки, смешавшейся с гудящей в ушах тишиной. Они ввалились в комнату, как два корабля, сошедших с курса в шторм, поддерживая друг друга только инерцией падения. Воздух был густым от дыхания, от запаха алкоголя, снега и отчаяния, которое они на несколько часов сумели оставить за порогом клуба. Вокс прислонился к двери, закрыв глаза, пытаясь поймать головокружительное равновесие. Весь мир плыл, раскачивался, но в центре этого хаоса был Аластор. Аластор, сбросивший промокшее на снегу пальто на пол, стоял посреди комнаты, освещенный лишь тусклым светом уличного фонаря за окном. Его обычно безупречная прическа была растрепана, рубашка расстегнута на две пуговицы, открывая ключицы. И его глаза горели живым, нефильтрованным, пьяным и оттого таким хрупким огнем. — Мы это сделали, — хрипло произнес Вокс, и его голос прозвучал невероятно громко в тишине. — Целую ночь. Как обычные люди. Аластор не ответил. Он просто смотрел на него, и в этом взгляде было все: два месяца притворства, свадьба-кошмар, холодное одиночество в чужой постели, прикосновения, от которых хотелось выть. Вся та ложь, которую они вынуждены были глотать каждый день, растворилась в этой пьяной, нелегальной свободе. Он шагнул вперед. Неуверенно, пошатываясь. Не попытка сохранить достоинство, а просто движение тела, которое больше не слушается приказов. Вокс оттолкнулся от двери навстречу. Они столкнулись посередине, не обнявшись сразу, а просто упершись лбами, как два истощенных бойца. Дыхание Аластора было горячим, с примесью алкоголя и чего-то горького, личного. — Винни... — прошептал Аластор, и это имя, это домашнее, детское имя, которое он не произносил со времени ночи откровений, прозвучало как заклинание, как молитва и как признание всего сразу. Это слово сняло последние барьеры. Вокс впился пальцами в мокрые от снега волосы Аластора, притягивая его лицо к своему. Их губы встретились не в нежном, осторожном жесте, которым стал их первый поцелуй. Нет. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, беспощадное. Поцелуй, который был криком, поцелуй, который был битвой против всего мира, против Виктора, против чипа, против контракта, против самой судьбы. Аластор ответил с такой же яростной силой, вцепившись в плечи Вокса, в складки его свитера, как будто боялся, что его унесет течением. Его губы были грубыми, движения властными и требовательными. Он не учился любить в этот момент. Он захватывал. Захватывал этот миг, этого человека, эту иллюзию обладания, которая была ему доступна. Вокс стонал в его рот, отвечая на каждое движение, кусая его нижнюю губу, чувствуя, как по всему телу разливается огненная волна, заглушающая алкоголь, страх и боль. Они оторвались, чтобы перевести дыхание, лбы снова соприкоснулись, глаза, широко раскрытые, искали друг в друге подтверждение реальности происходящего. — Ал... — выдохнул Вокс. — Молчи. Просто молчи, — прервал его Аластор, и снова его губы нашли Вокса, но теперь в этом поцелуе была не только ярость, но и отчаянная, жалобная мольба. Останови время. Запомни это. Убеди меня, что я еще жив. Они споткнулись, потеряв равновесие, и рухнули на узкую кровать Вокса. Пружины жалобно заскрипели. Аластор оказался сверху, на мгновение застыв, опираясь на руки по бокам от головы Вокса. Его лицо, освещенное косым светом из окна, было искажено внутренней борьбой. В его глазах страсть боролась с призраком боли, которая приходила с каждым непозволенным прикосновением. Он знал, что чип безмолвствует сейчас, на этой единственной разрешенной ночи, но инстинкт, вбитый годами наказаний, кричал внутри. — Здесь, — прошептал Вокс, как будто читая его мысли. Он положил ладонь на щеку Аластора, большой палец провел по скуле. — Ты здесь. Со мной. Он не видит. Никто не видит. Это было все, что было нужно. Аластор сдался. Он опустился, прижав все свое тело к Воксу, спрятав лицо в изгибе его шеи. Их поцелуи стали глубже, медленнее, но не менее жгучими. Руки Вокса скользнули под расстегнутую рубашку, исследуя горячую кожу спины, проводя пальцами вдоль позвоночника, чувствуя, как под ней вздрагивают мышцы. Он чувствовал шрам. Тот самый, маленький, почти неощутимый, около лопатки – место, где вживлен чип. Он замер, но Аластор, почувствовав эту паузу, только сильнее прижался к нему, его губы нашли мочку уха Вокса. — Не останавливайся, — его голос был низким, хриплым от желания и выпитого. — Пожалуйста. Они теряли границы. Рубашка Аластора соскользнула с плеч. Одежда становилась ненужной помехой в этом безумном, пьяном стремлении забыться, слиться воедино, доказать свое существование через другого. Поцелуи покрывали шеи, плечи, ключицы. Дыхание сбивалось в один прерывистый, общий ритм. Мир сузился до скрипа пружин, шепота имен, смешанного со стонами, до прикосновений, которые жгли сильнее любого алкоголя. В какой-то момент Аластор откинул голову назад, обнажив горло, его глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Вокс смотрел на него, завороженный. Он видел не звезду, не пленника, не мужа Камиллы Вандербильт. Он видел просто Аластора. Сломленного, сильного, отчаявшегося, живого. Своего Ала. И в этот миг, в этой пьяной, грешной, несовершенной близости, они были свободны. Они крали эту свободу по крупицам, целуя ее с губ друг друга, и она была горькой, и соленой от слез, которые никто из них не признавал, и сладкой — такой невероятно сладкой, что заставляла сердце разрываться. Они не говорили о любви. Не говорили о завтра. Они просто были. Два скитальца в кромешной тьме, нашедшие на мгновение друг в друге единственный, ненадежный, но такой живой источник тепла. И этого, в эту новогоднюю ночь, украденную у судьбы, было достаточно. Пока было достаточно. Мир сузился до пьяного, темного калейдоскопа ощущений: скрип пружин под их спутанными телами, прерывистое дыхание, смешанное в один горячий ритм, влажный жар кожи, прилипающей к коже. Разум Вокса, затуманенный алкоголем и захлестывающей волной желания, уже не пытался анализировать, взвешивать риски. Было только сейчас. Это тело, эти губы, этот человек, который, казалось, растворял в себе всю боль мира, чтобы в этот миг отдать ему всю свою ярость и нежность. Когда Аластор оторвался, чтобы сбросить с себя остатки рубашки, Вокс видел, как в его глазах, темных и бездонных, мелькнула тень — отголосок страха, запрета, внутренней цензуры. Но она тут же была сметена новой волной чего-то дикого и голодного. Аластор опустил голову, его губы обжигающе коснулись груди Вокса, и тот резко вдохнул, выгнувшись от неожиданного удара удовольствия, смешанного с легкой болью. — Ал... — его имя сорвалось с губ Вокса хриплым стоном. Аластор в ответ лишь глухо прошептал что-то нечленораздельное, его рот продолжал свой путь вниз, оставляя влажные, горячие следы по животу. Его руки дрожали, когда он стягивал с Вокса последние преграды, и этот трепет выдавал всю глубину его внутреннего смятения — желание, борющееся с годами внушенного отвращения к собственной похоти. Когда они наконец оказались полностью обнаженными, наступила тишина, напряженная, как струна. Они смотрели друг на друга в полумраке, и в этом взгляде было все признание их уязвимости. Аластор казался одновременно и хозяином положения, и самым потерянным существом на свете. Он медленно, почти нерешительно, опустил руку. Его взгляд не отрывался от лица Вокса, будто ища разрешения или сигнала остановиться. Его пальцы, длинные и изящные, обычно уверенно блуждавшие по клавишам рояля или струнам гитары, теперь, казалось, открывали новую, запретную территорию. Первое прикосновение было легким, исследующим. Вокс вздрогнул, чувствуя, как его все тело мгновенно покрылось мурашками. — Мм... — вырвался у него сдавленный звук. Аластор прикусил нижнюю губу, его сосредоточенность была почти болезненной. Он наклонился, чтобы поймать губы Вокса в еще один глубокий, отвлекающий поцелуй, пока его палец, смазанный слюной и остатками средства, которое Вокс в пьяной догадке достал из тумбочки, начал осторожное, медленное движение. Острая, обжигающая полоса незнакомого ощущения пронзила Вокса. Он оторвался от поцелуя, резко вдохнув. — Легко... — прошептал он, его пальцы впились в плечи Аластора. — Не торопись... — Я знаю, — голос Аластора был хриплым, он казался захлебнувшимся. Но его движения, хоть и неуверенные, были настойчивыми. Он снова поцеловал Вокса, более мягко, успокаивающе, в то время как его палец постепенно, миллиметр за миллиметром, преодолевал сопротивление. — Прости, если... — Не извиняйся, — прервал его Вокс, целуя его в уголок рта, в щеку, пытаясь передать через прикосновения то, что было сложно высказать словами. — Просто будь здесь. Аластор кивнул, и Вокс почувствовал, как напряжение в его теле немного спало. Он расслабился, доверяясь, позволяя этому проникновению случиться. Боль, острая и яркая, постепенно начала отступать, сменяясь странным, наполняющим ощущением. Полным. Реальным. — Да... вот так... — выдохнул Вокс, когда Аластор наконец вошел полностью, его палец погрузился до упора. Это было не просто физическое вторжение. Это был акт безграничного доверия, шаг в неизвестность для них обоих. Аластор замер, его лицо было в сантиметре от Вокса. Он тяжело дышал, глаза широко раскрыты, будто он и сам был шокирован тем, что сделал, тем, что чувствовал. — Хорошо? — спросил он, и в этом одном слове звучала уязвимость целой вселенной. Вокс в ответ провел рукой по его щеке, смахивая непонятно откуда взявшуюся влагу — то ли пот, то ли что-то еще. — Да... Очень... Это, казалось, сняло последние оковы. Аластор начал двигать пальцем — сначала медленно, осторожно, прислушиваясь к малейшей реакции Вокса. Каждое движение, каждый легкий поворот внутри заставляли Вокса издавать сдавленные стоны. Его собственное тело отвечало, горячее и требовательное, прижимаясь к бедру Аластора. Для Аластора это, казалось, было открытием. Его глаза загорелись азартом первооткрывателя, смешанным с животным удовлетворением. Он нашел ритм, его движения стали увереннее, глубже. — Ты так горячий внутри... — прошептал он, и его голос дрожал от изумления. — Так тесно... Это... Он не закончил, но Вокс понял. Это реально. Это наше. Только наше. Он обвил ногами бедра Аластора, подтягивая его ближе, встречая каждое движение. — Еще... — простонал Вокс, его голос был полон немой мольбы. — Пожалуйста... Аластор ответил, добавив еще один палец. На этот раз растяжение было более ощутимым, граничащим с болью, но Вокс только глубже вцепился в него, принимая и это, потому что это было частью него, частью этого момента, вырванного из лап жестокой реальности. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось, и в этом тесном, жарком пространстве между их телами рождалось что-то неистовое и прекрасное — не просто физическое удовлетворение, а акт совместного сопротивления, молчаливая клятва, скрепленная плотью. Мир с его чипами, контрактами и угрозами перестал существовать. Были только они, их стенания, заглушаемые губами друг друга, и нарастающая, неконтролируемая волна, которая скоро должна была смыть все на своем пути. Ритм, заданный пальцами Аластора, стал для Вокса всем: якорем в море пьяного головокружения, единственной правдой в мире лжи. Боль растворилась, превратившись в глубокое, пульсирующее тепло, в готовность, которая требовала большего. Вокс ловил каждый вздох Аластора, каждый стон, рвущийся из его глотки, как драгоценность. — А-ал... — вырвалось у Вокса, когда те самые пальцы нашли внутри него чувствительное место. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились. — О, Боже... Да, вот там... М-м-м! Этот стон, такой неконтролируемый и громкий в тишине комнаты, казалось, поджег что-то в Аласторе. Его дыхание участилось. В его глазах, полных темного, почти пугающего желания, мелькнула решимость, перекрывающая все страхи. — Винс... — его голос был грубым от напряжения. Он медленно, будто сквозь сопротивление собственного тела, извлек пальцы. Пустота, оставшаяся после них, заставила Вокса жалобно простонать. Но Аластор уже двигался дальше, его руки дрожали, когда он надевал защиту и хватался за маленькую упаковку средства. Звук вскрывающегося пакетика был оглушительно громким. Аластор нанес скользкую прохладу на себя, его лицо на мгновение исказила гримаса — не боли, а крайнего сосредоточения. Он словно пробивался через последний внутренний барьер. Он вернулся между ног Вокса, оперся на руки, заглянул ему в глаза. В этом взгляде не было ни звездной снисходительности, ни циничной маски. Была только голая, незащищенная правда — страх, желание, надежда и что-то неумелое, детское в своей серьезности. — Я не уверен, что... — начал он, но Вокс прервал его, притянув за шею к поцелую. — Ты уверен, — прошептал Вокс ему в губы. — Я с тобой. Всегда. Просто будь со мной. Аластор кивнул, едва заметно. Он направил себя, и первое прикосновение к напряженному, подготовленному месту заставило их обоих задержать дыхание. Вокс почувствовал, как все его тело сжалось в ожидании, а затем сознательно расслабилось, открываясь. Аластор начал входить. Медленно. Мучительно медленно, сантиметр за сантиметром. Это было не похоже на палец. Это было что-то большее, плотное, живое, растягивающее и наполняющее его изнутри с такой интенсивностью, что перехватывало дух. — М-м-м... А-ах... — стонал Вокс, его ногти впились в спину Аластора. Это было больно. Приятно-больно. Невыносимо и блаженно одновременно. Он чувствовал каждое движение внутри себя. — Да... так... Ох... Аластор, казалось, застрял на полпути, его лицо было искажено борьбой. Капли пота катились по его вискам. — Ты в порядке? — выдохнул он, его голос сорвался на высокой ноте. — Слишком... слишком много? — Нет... — Вокс качнул головой, его волосы прилипли ко лбу. — Не останавливайся... Пожалуйста... Войди в меня... полностью... Это была мольба, которую Аластор не мог проигнорировать. Он закрыл глаза, стиснул зубы и мощно, но все еще контролируемо, двинул бедрами вперед, погружаясь до конца. Они оба вскрикнули одновременно — Вокс от захлестнувшего его чувства полного, абсолютного владения, Аластор — от невероятного, сжимающего жара, принявшего его. Он замер, тяжело дыша, его тело дрожало над Воксом, как в лихорадке. — Боже... Винс... — это звучало как открытие, как молитва и как проклятие в одном лице. — Это нереально... Вокс не мог говорить. Он мог только обнимать его, прижимать к себе, чувствуя, как их сердца бьются в унисон — бешено, неистово. Он поцеловал Аластора в уголок глаза, где дрожала ресница. А потом Аластор пошевелил бедрами. Всего лишь на сантиметр. Но этого было достаточно. — О-о-о да... — застонал Вокс, и его голос прервался. — Да... вот так... Это стало сигналом. Сдержанность, осторожность рухнули под натиском нахлынувшего чувства. Аластор начал двигаться. Сначала неуверенно, ища ритм, затем все увереннее, глубже, сильнее. Каждый толчок заставлял кровать скрипеть, а Вокса издавать все новые, беспорядочные звуки. — Ты принимаешь меня... — хрипел Аластор, его движения становились все более резкими, неистовыми, будто он пытался вбить себя в Вокса, чтобы навсегда стать его частью, стереть все другие прикосновения. — Так глубоко... Все мое... — Твой! — выкрикнул Вокс в ответ, и это было правдой. В этот миг он принадлежал ему полностью — телом, душой, каждым стоном. Он не закончил, потому что Аластор сменил угол, и следующий толчок попал точно в цель. Яркая, ослепительная молния удовольствия пронзила Вокса с ног до головы. Его крик застрял в горле, превратившись в высокий, задыхающийся вой. — ТАМ! О БОЖЕ, ТАМ! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ! Аластор, увидев его реакцию, зарычал что-то низкое, первобытное и удвоил усилия. Его движения уже не были просто движением — это было утверждение, завоевание, отчаянная попытка доказать свое существование через эту близость. Он целовал Вокса, кусал его губы, плечи, шептал обрывки фраз, то нежных, то грубых, потерявших всякий смысл, кроме одного: «Мой. Мой. Мой». Вокс пассивно принимал его, но его собственное тело отвечало яростно, он встречал каждый толчок, обхватывая Аластора ногами, стараясь принять его еще глубже. Мир распался на ощущения: запах их смешавшегося пота, звук соприкосновения их тел, прерывистое дыхание, его собственные непрекращающиеся стоны и низкие рычащие звуки, которые издавал Аластор. Вокс чувствовал, как внутри него нарастает неумолимое давление, знакомый пожар в низу живота. Его рука потянулась между их тел, чтобы обхватить себя, но Аластор перехватил его запястье и прижал к матрасу. — Нет, — прохрипел он. — Только от меня... Кончи от меня... И Вокс понял, что так и будет. Каждый толчок Аластора, каждый его стон, каждый взгляд его горящих глаз приближал его к краю. Его тело напряглось, выгнулось. — А-ал... я... я сейчас... — он мог только лепетать, его глаза закатились. — Да... — прошептал Аластор, его ритм стал рваным, сбившимся. — Вместе... Пожалуйста, вместе... Это было все, что было нужно. Волна накрыла Вокса с такой силой, что он забыл, как дышать. Белое, ослепительное молчание, а затем громкий, срывающийся крик, вырвавшийся из самой его глубины. Его тело затряслось в судорогах наслаждения. Это сжатие, крик Вокса и вид его закатившихся глаз стали толчком для Аластора. Он вскрикнул, его имя — «Винсент!» — прозвучало как последнее заклинание, и он, сделав еще несколько резких, глубоких толчков, замер, погрузившись в него до предела. Его тело выгнулось, лицо исказила гримаса предельного, почти болезненного экстаза, и он замер, тихо стоня и дрожа всем телом. Они рухнули вместе, сплетенные, липкие, абсолютно опустошенные и невероятно живые. Тишину нарушало только их тяжелое, свистящее дыхание. Аластор, не выходя полностью, перевернулся на бок, увлекая Вокса за собой, и прижал его к себе, лицом к своей шее. Его руки дрожали, когда он обнимал его, и Вокс почувствовал, как по его спине катятся горячие капли — на этот раз он был почти уверен, что это не пот. Они лежали так, не в силах пошевелиться, не в силах говорить. Вся боль, весь страх, вся ложь внешнего мира на несколько минут отступили, смытые этой животной, неидеальной, но абсолютно искренней близостью. Они были разбиты. Они были целы. Они были вместе. И пока их сердца успокаивали свой бешеный ритм, в душном воздухе комнаты висело невысказанное знание: они пересекли очередную черту. Отступать было уже некуда. Первым пришло осознание боли. Тупая, разлитая ломота во всем теле, как после изнурительной тренировки, на которую ты не готовился. Затем — резкая, пульсирующая чувствительность там, внизу. Вокс застонал, не открывая глаз, попытался перевернуться на бок и замер от нового всплеска неприятных ощущений в пояснице и бедрах. Он открыл глаза. Свет раннего январского утра, серый и беспощадный, пробивался сквозь грязноватое окно общежития. Комната предстала в неприглядной реальности: одежда разбросана по полу, пустая упаковка от средства валялась у кровати, на тумбочке — два пустых стакана с остатками чего-то алкогольного. Воздух был спертым, пахло перегаром, потом, близостью и еще чем-то запретным, стыдным. Рядом дышал Аластор. Глубоко, ровно, повернувшись лицом к стене. Его обнаженная спина, покрытая бледной кожей и темными родинками, поднималась и опускалась в ритме сна. На плече виднелись красные полосы — царапины. Его. Вокс медленно, осторожно приподнялся на локте. Голова закружилась, заныла висками. Похмелье. Жуткое, тошнотворное похмелье. Он провел рукой по лицу и почувствовал сухость и горечь во рту. И тогда его взгляд упал на зеркало, висящее на стене напротив. В тусклом отражении он увидел себя: взъерошенные волосы, синяки под глазами и отметины на шее. Фиолетово-багровые следы, явные, не скрываемые даже воротником свитера. Два на левой стороне, один чуть ниже ключицы. Яркие, как клеймо. В памяти вспыхнули обрывочные, яркие, но лишенные связности картинки: Горячий рот на его шее, резкое, почти болезненное всасывание. Его собственный стон: «Не там... будут видны...» Низкий, пьяный смешок в ответ, губы, скользящие по коже: «Пусть видят...» Еще один образ: он сам, впивающийся зубами в плечо Аластора, чувствуя под губами напряжение его мышц, соленый вкус кожи. Вокс резко откинулся на подушку, сердце заколотилось где-то в горле. Страх. Холодный, липкий, трезвый страх затопил его, оттеснив физический дискомфорт. Что он сделал? Он почти ничего не помнил внятно. Только ощущения: ярость поцелуев, боль-наслаждение проникновения, потеря контроля, крики, безумие и эта всепоглощающая, пьяная мысль: пусть весь мир горит, главное — сейчас. Но мир не сгорел. Он наступил. Холодный, серый, реальный. С чипами, с Виктором, с Камиллой, с беременностью, с их хрупким, смертельно опасным заговором. А они переспали. Яростно, безрассудно, без всякой защиты. Они нарушили не просто физическую границу. Они взорвали свою же собственную стратегию — стратегию притворства, осторожности, скрытности. Эти следы их невозможно было скрыть. Их увидят Вал, Вельвет. Увидит его отец, если за ним следят. Вокс почувствовал, как его тошнит. Он сглотнул ком в горле, его взгляд снова прилип к спящему Аластору. Он выглядел безмятежным. Молодым. Не звездой, не заложником, а просто уставшим юношей. Но Вокс-то знал, какая бездна прячется за этим спокойствием. Аластор ненавидел потерю контроля. А вчера они оба его потеряли. Полностью. Что он теперь подумает? Что это я его спровоцировал? Использовал его уязвимость? Он же говорил, что не умеет, что ему страшно... А я просто позволил... нет, я требовал... Винсент Уиттман, застенчивый программист, который боялся даже подойти к своему кумиру, теперь лежал разбитый, покрытый следами после бурной ночи с ним. Ирония была горькой, как желчь. Он тихо, стараясь не скрипеть пружинами, слез с кровати. Ноги подкосились, боль заставила его схватиться за спинку стула. Он нашел свои шорты, натянул их. Каждое движение причиняло дискомфорт. На полу, среди одежды, он увидел свой браслет — тот самый, простой кожаный ремешок, подарок-талисман от Аластора. Он поднял его, сжал в ладони. Он должен был напоминать об осторожности, о их договоренности. А вместо этого стал свидетелем беспамятства. Вокс подошел к маленькому зеркалу над раковиной и пристально рассмотрел следы на шее. Они были ужасающе очевидными. Он потянул кожу, попробовал прикрыть их рукой — бесполезно. Нужен будет свитер с высоким горлом. Или тональный крем. У него его не было. За его спиной раздалось легкое движение, сонный вздох. Вокс замер, не оборачиваясь, глядя на свое испуганное отражение в зеркале. Он слышал, как Аластор потянулся, как скрипнула кровать. Наступила тишина. Затем — резкий, более осознанный вдох. Аластор проснулся. Вокс чувствовал его взгляд на своей спине. На бледной коже, где, он был уверен, тоже остались следы — отпечатки пальцев, может быть. Он не мог обернуться. Стыд и страх сковали его. Тишина в комнате стала густой, невыносимой. Она звенела в ушах громче любого утреннего шума за окном. Сознание возвращалось медленно, тяжело, как сквозь слой густого, липкого мазута. Первым пришло ощущение неестественной пустоты в голове — не просто похмельная тяжесть, а настоящая черная дыра на месте вчерашнего вечера. Последнее четкое воспоминание: он держал Вокса за руку, ведя его через заснеженный двор к общежитию, снежинки таяли на их горячих лицах, и он чувствовал смутную эйфорию? Освобождение? Далее — провал. Глухой, беспросветный. Затем ощущения атаковали его тело одно за другим: Дикая, раскалывающая головная боль, сосредоточенная в висках. Сухость во рту, будто он жевал песок. Глухая, разлитая ломота во всем теле, особенно в бедрах и пояснице. Странная, непривычная ломота. И — самое тревожное — легкая, но отчетливая болезненность там. Смутное, неприятное жжение, остаточная чувствительность. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую им. Воксом. И еще чем-то. Алкоголем, потом и чем-то резким, животным. Знакомым и от того еще более пугающим. Аластор медленно, с усилием, открыл глаза. Его взгляд упал на собственную руку, лежащую на простыне перед лицом. На костяшках пальцев — ссадина. Откуда? Он попытался напрячь память. Тишина. Белый шум. Лишь смутные вспышки: смех, слишком громкий; мигающие дискотечные огни, от которых тошнило; горячий рот на своей шее... Чей рот? Его собственные руки, срывающие с кого-то одежду... с кого? Сердце начало биться чаще, предчувствие беды сжало грудную клетку ледяной рукой. Он перевернулся на спину, застонав от нового приступа головокружения. Потолок комнаты поплыл перед глазами. И тогда он увидел его. Вокса. Стоящего у раковины, спиной к кровати, в одних шортах. Его поза была неестественно скованной, плечи напряжены. И на его шее при тусклом утреннем свете Аластор различил пятна. Темные, багрово-синие пятна на бледной коже. Следы. Ледяная волна прокатилась по всему его телу, сменившись приступом тошноты. Это не могло быть. Это не должно было быть. Он уставился на эти метки, будто пытаясь силой воли стереть их. Но они оставались. Явные, неприкрытые, кричащие о том, что случилось. О том, чего он НЕ ПОМНИЛ. Его собственное тело внезапно стало для него чужим, источником ужаса. Он резко сел на кровати, простыня сползла с его торса, обнажив грудную клетку, на которой он увидел царапины. Длинные, красные, неглубокие полосы. Следы ногтей. Что я натворил? Мысли понеслись в паническом вихре. Он ничего не помнил. Ничего. Но тело помнило. Тело кричало о грубом, пьяном сексе. О потере контроля. О нарушении всех правил, всех договоренностей. О страшной опасности, на которую они подписались, просто чтобы утолить похмельную похоть? Он посмотрел на Вокса, который все еще не оборачивался. На его напряженную спину, на следы на шее. И в душной тишине комнаты Аластор услышал слабый, почти неслышный звук — сдавленный всхлип. Вокс плакал? Или это просто шум в его собственной голове? Его собственные руки задрожали. Он поднял их, уставился на ладони, как будто они могли быть окровавлены. Он чувствовал себя монстром. Таким же, как его отец. Только Виктор контролировал свои жестокости. А он, Аластор, просто отключился. И оставил после себя только физические свидетельства кошмара, которого даже не мог вспомнить. — Винсент... — его голос прозвучал хрипло, чужим, разбитым шепотом. Он даже не понял, хотел ли он что-то спросить, или это просто вырвалось — имя как свидетельство, как обвинение, обращенное к самому себе. Он видел, как Вокс вздрогнул всем телом от этого шепота, но не обернулся. Это молчание, эта отворачивающаяся спина были хуже любой истерики. Они подтверждали самое страшное. Аластор почувствовал, как подступает паника. Та самая, глубинная, детская паника, когда мир рушится, а ты не понимаешь, что сделал не так. Он схватился за голову, пальцы впились в волосы. — Я ничего не помню, — прошептал он уже громче, отчаянно, обращаясь к спине Вокса. — Последнее... дискотека, снег... а потом... ничего. Темнота. Эти... — он махнул рукой в сторону шеи Вокса, не в силах даже назвать. — Это я? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и бесполезный. Кто еще мог? Они были одни. В пьяном угаре, в этой комнате, где теперь витал призрак чего-то непоправимого. Аластор откинулся на подушку, уставившись в потолок. Чип на его лопатке молчал, не подавая привычных предупреждающих импульсов. Но внутри него звучал другой голос, холодный и ясный, голос Виктора: «Ты — животное. Без контроля. Ты портишь всё, к чему прикасаешься. Посмотри, что ты сделал со своим маленьким фанатом». Он закрыл глаза, но перед веками вставали не картинки из прошлой ночи, а возможные последствия. Фотографии. Шантаж. Гнев отца. Угроза Воксу, уже не абстрактная, а конкретная, из-за его же, аласторовой, слабости и потери контроля. Он чувствовал не стыд, не смущение, а всепоглощающий, парализующий ужас. Он сломал самое главное правило — не привлекать внимания. И сделал это самым вопиющим, самым очевидным образом. И что хуже всего — он даже не мог извлечь из этого урока, потому что не помнил, как это произошло. Он был не участником, а слепым орудием в своих же руках. Тихий, сломанный шепот Аластора — «Я ничего не помню» — пронзил Вокса острее любого крика. В этом голосе он услышал не отстраненность, а настоящий, детский ужас. Ужас того, кто проснулся и не понимает, что натворил. Это заставило его обернуться, превозмогая собственную скованность и стыд. Аластор сидел на кровати, прикрытый простыней до пояса, и смотрел на свои руки с таким выражением, будто видел на них кровь. Его лицо было смертельно бледным, глаза — огромными, полными немого вопля. Он дышал часто и поверхностно, словно задыхался в этой душной комнате. Страх Вокса отступил на второй план, сменившись острой, режущей жалостью и пониманием. Да, он сам был напуган, разбит и смущен. Но он помнил. Пусть обрывками, пусть как огненные вспышки в алкогольном тумане, но он помнил жар, и ярость, и не только это. Он помнил, как Аластор, уже пьяный до беспамятства, целовал его, и в этих поцелуях была не только похоть, но и отчаянная мольба: «Не дай мне забыть, кто я». Помнил, как его собственные пальцы впивались в спину Аластора не от страсти, а чтобы удержать его здесь, в этой реальности, не дать ему уплыть в привычное небытие. Помнил хриплый шепот прямо в губы: «Ты единственное, что не лжет...» перед тем, как мир окончательно поплыл. Они оба были не в себе. Но Вокс, хоть и пьяный, хоть и потерявший контроль, все же чувствовал. А Аластор просто отключился. И теперь просыпался в кошмаре, который сам же, возможно, и создал, но не осознавая этого. — Ал, — тихо сказал Вокс, заставляя свой голос звучать хоть чуть тверже, чем он чувствовал. Он сделал шаг от раковины, игнорируя ноющую боль в теле. Аластор резко поднял на него взгляд. Его глаза были влажными. «Я не плачу», — казалось, говорило все его существо, но дрожь в нижней губе выдавала его. — Это я? — снова спросил он, указывая взглядом на следы. — Я сделал это? Я тебя... — он не мог договорить. — Да, — честно ответил Вокс, подходя ближе. Он сел на край кровати, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы его было слышно. — Но не так, как ты думаешь. Аластор смотрел на него, не понимая. — Мы оба были пьяны. Полностью, — начал Вокс, подбирая слова. Он говорил медленно, давая Аластору время. — Я помню, как ты меня целовал. Но ты словно проверял. Не на силу, а на реальность. Как будто через меня пытался понять, жив ли ты сам. Он видел, как в глазах Аластора промелькнуло что-то похожее на смутное узнавание, тут же поглощенное паникой. — А потом... — Вокс покраснел, но продолжал, потому что это было важно. — Ты спросил. Ты сказал: «Можно?» Ты спрашивал, даже будучи пьяным. И я сказал «да». Потому что я тоже хотел. Не только ты. Аластор зажмурился, будто от боли. — Но я не помню, — выдохнул он. — Я не помню твоего «да». Я не помню ничего хорошего. Только ощущение, что все сломал. Напугал тебя. Испортил все. — Ты не испортил, — твердо сказал Вокс. Он осторожно, давая тому время отпрянуть, протянул руку и накрыл ею холодную, дрожащую руку Аластора на простыне. — Мы были безответственны. Безрассудны. Это да. Но ты меня не напугал. Не так, как ты думаешь. Я испугался после. Утром. Когда понял, какие мы оставили следы. Но не тебя. Аластор медленно открыл глаза. Его пальцы под рукой Вокса дрожали, но он не отнял ладонь. — Следы, — повторил он тупо, и его взгляд снова скользнул по шее Вокса. Затем он посмотрел на царапины на своем плече. — Их все увидят. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Вокс, хотя в душе не было никакой уверенности. — Сейчас главное, чтобы ты понял. Это не было насилием. Это была взаимная глупость. Наша общая. И я в ней участвовал полностью. Помни это. Он видел, как напряжение в плечах Аластора чуть-чуть спало. Не полностью, но лед тронулся. Паника в его глазах сменилась глубокой, изматывающей усталостью и стыдом, но уже не животным ужасом непонимания. — Я должен был контролировать себя, — прошептал Аластор, отводя взгляд. — Я всегда должен контролировать. Иначе я становлюсь им. Непредсказуемым. Опасным. — Ты не он, — Вокс сжал его руку. — Ты напуган. Ты сломлен. У тебя украли детство и теперь крадут взрослую жизнь. И одна пьяная ночь не делает тебя монстром. Она делает тебя человеком. Слабым, глупым, но человеком. А не активом. Аластор долго смотрел на их соединенные руки. Потом его свободная рука потянулась к своему лицу, он потер глаза, смахивая несуществующие слезы. — Я ничего не помню, — снова сказал он, но теперь это звучало не как обвинение, а как констатация горького факта. — Я хотел бы помнить твое «да». Вокс почувствовал, как комок подступает к его горлу. Он наклонился чуть ближе, все еще держа его за руку. — Тогда запомни сейчас. Я не жалею. Я напуган последствиями, но не тем, что было. Понял? И если нужно будет мы притворимся, что это была ошибка. Что мы оба сожалеем. Но между нами пусть будет правда. Хоть какая-то. Аластор кивнул, едва заметно. Он был разбит, но уже не потерян. Черная дыра в памяти все еще зияла, но ее края теперь очерчивались словами Вокса. Ненадежной, хрупкой, но опорой. — Спасибо, — выдохнул он, и это одно слово значило больше, чем длинная речь. Спасибо за правду. Спасибо за то, что не отвернулся. Спасибо за то, что не дал ему поверить, будто он стал своим отцом хоть на одну ночь. Они сидели так еще несколько минут, в тишине, слушая, как за окном просыпается обычный мир. Мир, в котором им теперь предстояло прятать следы своей необычной, украденной ночи и готовиться к куда более страшной битве. Но по крайней мере, они были в ней вместе. Не идеальные, не чистые, напуганные и с похмелья, но вместе. Твердые слова были сказаны, паника Аластора немного отступила, уступив место тяжелому, виноватому состоянию. И в этой внезапной тишине, когда напряжение начало спадать, к Воксу вернулись воспоминания. Не обрывками, а целыми, яркими, обжигающими вспышками. Он сидел на краю кровати, все еще держа руку Аластора, и чувствовал, как жар поднимается к его щекам. Он помнил. Помнил все. Помнил, как Аластор, потерявший всякую осторожность, впервые назвал его не просто по имени, а тем самым, домашним, детским именем, которое резануло по душе сладкой болью: — Винни... — его пьяный, хриплый шепот прямо в ухо, губы, обжигающие кожу. — Дай мне забыть, кто я... И Вокс, сам пьяный и отчаявшийся, ответил: «Забудь. Здесь ты только мой». Помнил момент, самый страшный и самый пьянящий, когда Аластор, уже внутри него, замер, и его лицо, искаженное наслаждением и болью, было так близко. Его глаза, темные и бездонные, смотрели прямо в душу, и он прошептал, задыхаясь: — Винсент... Только мой. Скажи, что ты мой. И Вокс, захлебываясь от ощущений, выдохнул: «Твой. Всегда твой». А потом, когда волна уже накрывала их, когда контроль был полностью потерян, Аластор, теряя связную речь, просто стонал, прижимаясь лбом к его плечу, смешивая все имена в одну горячую, бессмысленную мольбу, как будто пытаясь нащупать самое верное, самое настоящее. И тело Вокса оно помнило. Каждое прикосновение. Каждое движение. Боль, которая теперь отзывалась в каждом мускуле, была не просто болью. Она была свидетельством. Свидетельством страсти, ярости, абсолютной, животной принадлежности. Он чувствовал себя отмеченным не только следами на шее, но и изнутри — как будто Аластор оставил в нем часть своего хаоса, своей боли, своего отчаянного желания быть реальным. Он покраснел еще сильнее, потупил взгляд. Его собственная откровенность, только что продемонстрированная, чтобы успокоить Аластора, теперь обернулась против него. Он сказал «это была взаимная глупость». Но это была ложь. Или не вся правда. Это была буря. Землетрясение. Нечто настолько сильное, что стерло все границы, все страхи, оставив только это первобытное стремление слиться, чтобы хоть на миг не чувствовать себя такими одинокими в своих кошмарах. Аластор, видя его внезапный румянец и потупленный взгляд, нахмурился. Его собственный страх и стыд немного отступили, уступив место тревожной догадке. — Вокс? — тихо позвал он, уже используя привычное имя. — Что ты помнишь? Ты же сказал, что... Он не договорил. Но вопрос висел в воздухе: «Ты же сказал, что это была просто глупость. Почему ты теперь краснеешь, как будто мы...» Вокс поднял на него глаза. Его взгляд был прямым, честным, полным того же смятения, что и у Аластора, но смешанного с чем-то еще — с благоговением и ужасом перед силой того, что между ними произошло. — Я помню, как ты меня называл, — тихо признался он. — И я помню, что это не было «просто». Это было необходимо. Как воздух. Как крик. Мы не могли не сделать этого. Даже пьяные. Даже зная, как это опасно. Он видел, как в глазах Аластора что-то дрогнуло. Не память, а то, что было глубже памяти. Инстинкт. Ощущение. Смутный отголосок той же ярости, той же нужды, которая жила в его мышцах, в его уставшей душе. — Значит, я не заставил? — спросил Аластор, и в его голосе снова зазвучала хрупкая надежда, что он, возможно, не стал тем, кого боится больше всего. — Нет, — Вокс покачал головой, и его губы тронула слабая, смущенная улыбка. — Ты спрашивал. А я очень хотел сказать «да». Это была страсть. Настоящая. Грязная, пьяная, безрассудная, но настоящая. И я не хочу, чтобы ты думал, что жалею об этом. Я жалею только о том, что мы оставили улики. Аластор слушал, и его лицо постепенно менялось. Паника окончательно сменилась глубокой, усталой серьезностью. Он смотрел на Вокса, на его красные щеки, на честный взгляд, на следы своей страсти на его шее. И впервые с момента пробуждения в его взгляде появилось что-то кроме ужаса. Понимание. Принятие. И даже тень того самого владения, что звучало в его пьяных стонах. Он медленно поднял свободную руку и очень осторожно, почти не касаясь, провел кончиками пальцев по самому темному следу на шее Вокса. Вокс вздрогнул, но не отпрянул. — Значит, это правда, — тихо сказал Аластор, и его голос звучал уже не сломанно, а как-то обреченно-нежно. — Ты и вправду мой. Даже после всего этого. Даже после того, как я... — он не закончил, но смысл был ясен: даже после того, как я потерял контроль и не могу этого вспомнить. — Да, — просто сказал Вокс, покрывая его руку на своей шее своей ладонью. — Твой. И ты — мой. Со всеми твоими черными дырами в памяти и похмельем включительно. На губах Аластора дрогнуло что-то похожее на улыбку. Слабую, печальную, но настоящую. — Тогда нам нужно придумать, что делать с этим, — он кивнул на следы. — Потому что если кто-то увидит... это будет не просто скандал. Это будет приговор. Он снова использовал полное имя. Не как в пьяном бреду страсти, а как в моменты предельной серьезности. И Вокс понял: игра в прятки только что перешла на новый, смертельно опасный уровень. Но по крайней мере, они были в одной лодке. С похмелья, в синяках, но вместе. И в этом была странная, искалеченная надежда. Слова Аластора прозвучали как холодный душ. «Это будет приговор». Да, это было так. Но пока Вокс кивал, пытаясь собраться с мыслями о конспирации, внутри него бушевало что-то другое. Что-то постыдное и неправильное. Пока он успокаивал Аластора, пока говорил о «взаимной глупости» и «необходимости», его собственное тело кричало иную правду. Каждая ноющая мышца, каждый чувствительный участок кожи под следами, каждое смутное, но жгучее воспоминание о заполненности, о власти, о потерянном контроле — все это сливалось в один ясный, неудобный сигнал: Ему это понравилось. Не просто «было приятно». А по-настоящему, до дрожи в коленях, до безумия в голове. Та близость, та ярость, то чувство, что он принадлежит, а кто-то принадлежит ему — это было тем, о чем он боялся мечтать даже в своих самых смелых фантазиях об Аласторе. И это случилось. По-настоящему. Он чувствовал это. Даже через похмелье и страх. И он видел, как Аластор осторожно касается следа на его шее, и в его глазах была не нежность воспоминаний, а холодный, расчетливый ужас перед последствиями. И Вокс вдруг с жестокой ясностью осознал пропасть между ними. Ему это понравилось. А Аластора тошнит от секса. Мысль ударила со всей силы. Вчера Аластор был пьян. Совершенно беспамятно пьян. Он не выбирал это. Его тело отключилось, а инстинкты, загнанные в самый темный угол, вырвались на свободу в самом примитивном виде. А до этого свадьба. Его накачали препаратами. Он тоже ничего не помнил. Это было легализованное насилие, из которого он вернулся сломленным и грязным. И Вокс стал частью этой цепи. Не такой чудовищной, не насильственной, но эксплуататорской. Он получил то, чего так хотел, в момент, когда Аластор не мог ни дать сознательного согласия, ни даже запомнить это. Он воспользовался его беспамятством. Не злонамеренно, нет. Он и сам был пьян. Но факт оставался фактом. А что, если трезвый, настоящий Аластор на это никогда не согласится? Потому что для него секс — это не страсть. Это инструмент контроля. Это грязь. Это насилие, которое над ним совершают. Это то, от чего его тошнит в прямом и переносном смысле. И вчерашняя ночь, о которой Вокс вспоминал с таким жаром, для Аластора была просто еще одним эпизодом потери себя. Еще одним случаем, когда его тело использовали. Вокс почувствовал, как его собственная тошнота, похмельная, сменилась другой, куда более страшной — моральной. Он отнял свою руку от руки Аластора, словно обжегшись. Аластор, уловив это резкое движение, нахмурился. — Вокс? Что с тобой? Ты побледнел еще больше. — Я... — голос Вокса сорвался. Он не мог вынести этого взгляда — взгляда человека, который не помнит, но чувствует, что совершил ошибку, и теперь ищет в нем опору. Опору, которая сама только что осознала, что была соучастником. — Ты же никогда бы не согласился на это. Настоящий ты. Трезвый. Аластор замер. Его лицо стало каменным, глаза остекленели. Он понял, к чему клонит Вокс. И это было больнее, чем просто забыть. — Не надо, — резко, почти грубо сказал он, отводя взгляд. — Не надо этого сейчас. Мы оба были пьяны. Ты сказал «да». Этого достаточно. — Но это не достаточно! — вырвалось у Вокса, и в его голосе прозвучала отчаянная искренность. Он схватился за голову. — Потому что я помню! Я помню, как это было! И мне это понравилось! До дрожи! А ты даже не можешь вспомнить. Для тебя это просто еще один провал в памяти. Еще одно доказательство, что твое тело тебе не принадлежит. Он сказал это. Выпустил наружу свой самый грязный, постыдный секрет и одновременно ткнул Аластора лицом в его самую болезненную травму. В комнате повисла мертвая тишина. Аластор сидел, скованный, как из льда. Его дыхание стало очень ровным, слишком ровным — признак жесткого контроля над паникой. Когда он заговорил, его голос был низким, монотонным, лишенным всяких эмоций, будто читал отчет. — Мое тело никогда мне и не принадлежало. Сначала оно принадлежало отцу. Потом — публике. Потом — контракту с Вандербильтами. Что изменилось? — Он посмотрел на Вокса, и в его взгляде была ледяная пустота. — Вчера оно, по твоим словам, принадлежало тебе. И, судя по твоему лицу, это было удовлетворительно для тебя. Разве это не то, чего ты хотел? Твой кумир в твоей постели? Мечта сбылась. Каждое слово было как удар хлыстом. Вокс сжался, будто его физически ударили. — Это не так, — прошептал он. — Это не то, чего я хотел. Не так. — А как? — Аластор поднял бровь, и в его тоне зазвучал знакомый, циничный оттенок, тот самый, из переулка. Но теперь это не было притворством. Это была горькая, выстраданная правда. — Чтобы я был трезв? Чтобы я захотел этого? — Он горько усмехнулся, и это было ужасно. — Я не умею этого хотеть. Меня выучили, что это — валюта. Инструмент. Наказание. Иногда — необходимая грязная процедура для производства наследника. Но не то, что может нравиться. — Он произнес это слово с таким отвращением, что Воксу стало физически плохо. — Так что не мучай себя. Ты получил то, что мог получить. И я просто выполнил еще одну свою функцию. Бессознательно. По крайней мере, на этот раз не было боли. На этот раз, как ты утверждаешь, я даже спрашивал разрешения. Это прогресс. Он говорил, уничтожая себя и Вокса вместе с собой. Разрушая хрупкое понимание, которое только что начало зарождаться. — Перестань, — сказал Вокс, и в его голосе зазвучали слезы. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою похоть, свои воспоминания, свою неспособность просто быть опорой, а не еще одним источником боли. — Пожалуйста, перестань так говорить. Я не хотел использовать тебя. Я люблю тебя. Последние слова повисли в воздухе жалкой, беспомощной молитвой. Аластор вздрогнул, как от удара током. Его циничная маска дрогнула, показав ту самую рану — глубокую, кровоточащую. — Это хуже всего, — тихо, сокрушенно сказал он. — Потому что из-за этой твоей любви я причиняю тебе боль. И использую тебя сам, даже не желая того. Я — черная дыра. Я затягиваю и разрушаю все хорошее, что ко мне приближается. Вчерашняя ночь была не страстью. Она была симптомом. Симптомом моего распада. А ты просто оказался рядом. Он откинулся на подушку, закрыв глаза, отрезав себя от мира и от Вокса. Разговор был окончен. Стена, которая рухнула прошлой ночью, была возведена заново. Не из льда, а из колючей проволоки самооценки и отчаяния. Вокс сидел, проиграв битву, которую даже не понимал, что ведет. Его тело все еще ныло приятной болью, напоминая о вчерашнем наслаждении. А в душе была только голая, холодная пустота и осознание, что он, возможно, только что потерял что-то важное, даже не успев этого по-настоящему обрести. Слова Аластора повисли в воздухе ядовитым туманом, разъедающим все, к чему прикасались. Вокс чувствовал, как слезы подступают к горлу, жгучие и бесполезные. Он видел, как Аластор снова строит ту самую стену — не для защиты от отца, а для защиты от себя самого. И он не мог это допустить. Не после той ночи. Не после того, как видел его без маски, пусть даже пьяного и не помнящего. — Нет! — Его голос прозвучал громче, чем он планировал, сдавленный от нахлынувших эмоций. — Ты не черная дыра, и это не был симптом! Он резко встал, игнорируя протестующую боль в теле, и встал перед кроватью, заслоняя Аластору свет от окна, заставляя того открыть глаза. — Да, мы были пьяны! Да, мы сделали то, на что никогда не решились бы трезвыми! Потому что мы — трусы! Оба! Я трус, который годами прятался в сети, боясь собственной тени! А ты трус, который научился прятаться за маской звезды и цинизма, потому что любое настоящее чувство для тебя — слабость, которую могут использовать против тебя! Аластор смотрел на него широко раскрытыми глазами, шокированный этой вспышкой. Он пытался найти в себе привычное презрение, отстраненность, но Вокс, красный от гнева и отчаяния, с синяками на шее и слезами на глазах, был неуязвим для этого. — Вчера, — продолжал Вокс, с силой вытирая ладонью глаза, — мы перестали бояться. Всего на одну ночь. Алкоголь выжег всю эту шелуху — и мой стыд, и твой контроль, и память о чипах, и страх перед твоим отцом! Осталось только это. Желание. Не как валюта, не как инструмент! А как крик! Крик двух людей, которые устали быть кем-то другим! Ты думаешь, я не помню твое лицо? Ты думаешь, я не видел, как ты смотрел на меня, когда... — он запнулся, глотнув воздух. — Это был не взгляд «актива», выполняющего функцию! Это был взгляд человека, который впервые за долгие-долгие годы чувствовал что-то свое. Даже если он не мог это назвать! Даже если не помнит этого сейчас! Он наклонился, упираясь руками в матрас по обе стороны от Аластора, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Мы оба этого хотели, — прошептал он уже тише, но с невероятной интенсивностью. — Потому что мы оба задыхались. Ты — в своей золотой клетке, я — в своей одинокой комнате с твоими плакатами на стенах. И мы взорвали эти стены. Вместе. Глупо? Да. Безрассудно? Еще бы. Но это было взаимно. Не я использовал тебя. Не ты использовал меня. Мы использовали друг друга, чтобы на секунду перестать быть призраками! Слезы наконец потекли по его щекам, но он не отводил взгляда. — И мне плевать, что ты этого не помнишь. Твое тело помнит. Моя душа помнит. И если это делает нас монстрами... — его голос дрогнул, — тогда, пожалуйста, давай будем монстрами вместе. Но не смей говорить, что это было просто еще одним актом насилия над тобой. Потому что это было насилие над всей той ложью, в которой мы живем! И в этом была настоящая, дикая, уродливая правда. Он замолчал, тяжело дыша. Сказанное висело между ними, тяжелое и сырое, как только что вывернутая наизнанку душа. Аластор не двигался. Его каменное выражение медленно таяло, сменяясь растерянностью, болью и смутным, далеким признанием. Он смотрел на Вокса, на его мокрое от слез лицо, на губы, которые только что произнесли такую страшную и такую исцеляющую правду. Правду, которая не оправдывала их поступок, но помещала его в иной контекст. Не эксплуатации, а бунта. Примитивного, пьяного, опасного, но бунта. Очень медленно, будто двигаясь сквозь толщу воды, Аластор поднял руку. Он не стал вытирать слезы Вокса. Он просто прикоснулся кончиками пальцев к его виску, к влажной коже, почувствовав пульсацию крови под ней. Живой, настоящей. — Винни... — выдохнул он, и в этом имени теперь не было ни пьяного пафоса, ни холодной серьезности. Была только усталость и какая-то бесконечная грусть. — Ты идеалист. Ты превращаешь наш позор в историю. — Нет, — покачал головой Вокс, наклоняясь к его прикосновению. — Я просто пытаюсь сказать, что мы не должны ненавидеть себя за то, что мы нашли друг в друге хоть какую-то отдушину. Даже такую. Даже такую кривую и пьяную. Аластор закрыл глаза. Его пальцы сползли с виска Вокса на его щеку, задержались там. — Я не помню, как это — хотеть, — снова признался он, и теперь это звучало не как обвинение, а как констатация травмы. — Но я верю тебе. Что в тот момент, каким бы он ни был, я перестал быть активом. Стал просто человеком, который чего-то хочет. Пусть даже не понимая чего. Он открыл глаза. В них не было счастья. Но была усталая, тяжелая благодарность. — Спасибо, — сказал он просто. — За то, что помнишь за нас обоих. И прости за то, что заставил тебя чувствовать себя виноватым за то, что ты чувствовал. Это было больше, чем Вокс мог надеяться услышать. Это было признание. Не любви, не страсти, а их общей, исковерканной человечности. Он кивнул, не в силах говорить, и наклонился, чтобы просто прижаться лбом к его плечу, в немом поиске утешения. Аластор не отстранился. Он позволил ему это. И в этой тишине, полной боли и понимания, они начали медленно, по крупицам, собирать осколки утра после бури. Уже не как жертва и пользователь, а как два сломленных солдата, нашедших в окопе друг друга. Прикосновение было хрупким, почти невесомым. Лоб Вокса, теплый и влажный от слез, уткнулся в прохладную кожу плеча Аластора. Дыхание выравнивалось, в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами и далеким гулом утреннего города за окном. На миг показалось, что они нашли точку опоры в этом хаосе стыда, страха и неловкого понимания. И в этот миг тело Аластора под ним напряглось, как струна. Не от нежелания, а от чего-то иного — резкого, вторгающегося извне. Сначала он просто замер. Потом его пальцы, только что лежавшие на щеке Вокса, непроизвольно впились ему в плечо — не лаской, а судорожной хваткой. Из его горла вырвался сдавленный, неестественный звук — не крик, а скорее хриплый выдох, будто у него внезапно перехватило дыхание. — Ал? — Вокс испуганно отстранился, чтобы увидеть его лицо. Лицо Аластора было искажено. Глаза широко раскрыты, зрачки сузились до точек, смотря в никуда. Все мышцы на его шее и челюсти напряглись до дрожи. Он не смотрел на Вокса. Он словно прислушивался к чему-то внутри себя. К чему-то жужжащему, пронзительному и невыносимому, что было слышно только ему. — Нет... — прошептал он, и это было похоже на мольбу. — Не сейчас... подожди... Но оно не ждало. Это была не боль в привычном смысле. Это был сигнал. Ясный, недвусмысленный, встроенный прямо в нервную систему. Электрический импульс, слабый, но раздражающе настойчивый, пробежавший от лопатки по позвоночнику, заставив каждый нерв задрожать в унисон. Напоминание. Контроль. Наблюдение. Чип снова включился. Период новогодних каникул, единственная ночь иллюзорной свободы, закончился. Система вернулась в работу. Аластор судорожно сглотнул, медленно, с видимым усилием выпрямился. Его движения стали механическими, точными. Он отстранил Вокса, не грубо, но твердо, и поднялся с кровати. Каждое его действие теперь было лишено той хрупкой человечности, что была в нем минуту назад. Он был похож на марионетку, в которой вдруг снова натянули нити. — Ал, что с тобой? — Вокс вскочил, сердце бешено колотясь. Он знал. Он знал, что это. Но видеть это так близко, после всего, было невыносимо. — Молчи, — отрезал Аластор, его голос был плоским, металлическим. Он уже шарил взглядом по комнате, оценивая беспорядок, следы их ночи — как улики на месте преступления. Его взгляд скользнул по следам на шее Вокса, и в глазах мелькнуло нечто быстрое, почти паническое, тут же задавленное ледяным расчетом. — Одевайся. Быстро. И прикрой это. Любым способом. Он сам натянул свои шорты, движения резкие, угловатые. Казалось, он физически ощущал жужжание чипа под кожей, этот вечный гул слежки. Все, что они говорили, все, что чувствовали, все это хрупкое взаимопонимание — оно ушло, смытое холодной волной электронного приказа быть на связи, быть под контролем. — Это он? — тихо спросил Вокс, уже натягивая свитер с самым высоким горлом, какой нашел. — Кто же еще, — бросил Аластор, не глядя на него. Он подошел к окну, отдернул занавеску на сантиметр и тут же бросил ее, как будто свет причинял боль. — Период неактивности закончился. Они смотрят. Слушают, возможно. — Он повернулся к Воксу, и его лицо было маской холодной ясности. Вся уязвимость, вся боль — спрятаны глубоко, под семью замками. — Забудь все, что было. Все, что говорилось. С этого момента мы — соседи. Случайные знакомые. Ты в шоке от моей свадьбы, я поглощен семейными делами. Понял? Это было возвращение к плану. Но теперь это звучало в тысячу раз горше. Потому что минуту назад они были чем-то большим. А теперь Вокс должен был притворяться, что это большее было всего лишь пьяным заблуждением, которое стыдно и страшно вспоминать. Вокс кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел, как Аластор снова надевает свою публичную маску — маску человека, у которого все под контролем. Но теперь Вокс видел и трещины. Видел, как тонкая дрожь пробегает по его руке, когда он застегивает рубашку. Видел, как он избегает смотреть в зеркало, где отражались следы их ночи на его собственной коже. Чип жужжал. Негромко, но неумолимо. Он не причинял сильной боли — пока. Он просто напоминал: вы никогда не будете свободны. Ваши чувства, ваши тайны, ваши пьяные ночи бунта — все принадлежит нам. Мы выключили вас на праздники. А теперь — пора возвращаться в строй. — Ладно, — глухо сказал Вокс, доходя до двери. Он должен был выйти, чтобы не срываться. Чтобы не броситься к нему и не попытаться отключить это жужжание руками, что было, конечно, бессмысленно и опасно. — Я пойду в библиотеку. Поработаю. Аластор кивнул, все также глядя в пустоту где-то над его плечом. — Разумное решение. И, Вокс... — он на секунду задержал его, и в его голосе прорвалось что-то человеческое, заглушённое, но живое. — Браслет. Не снимай. Вокс кивнул, сжимая кожаный ремешок на запястье. Это был их тайный знак, их ниточка в этом новом, старом аду, куда они только что вернулись. Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. За тонкой перегородкой он слышал, как Аластор, оставшись один, наконец позволил себе тихий, сдавленный выдох, похожий на стон. А потом — звук включенного душа, чтобы заглушить любой другой звук. Ночь бунта закончилась. Наступило холодное, трезвое утро. Игра продолжалась. Но правила только что стали еще более жестокими. Пульсация в висках сливалась с отголосками жужжания чипа, которое он теперь чувствовал кожей, как будто оно звучало и в его собственных нервах. Вокс почти бежал по коридору общежития, укутанный в высокий свитер, воротник которого натирал следы. Ему нужно было найти тональный крем. У Вельвет он должен быть. Ему нужно было скрыть улики, чтобы не подставить под удар ни себя, ни Аластора. Мысли путались, тело ныло приятно-стыдной болью, а в душе бушевала буря из остатков эйфории, страха и леденящего осознания, что игра снова началась. Он свернул за угол, ведущий к блоку, где жила Вельвет, и почти врезался в широкую грудь. — Осторожней, — раздался низкий, знакомый, но сейчас налитый ядом голос. Вал. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его обычно насмешливый или заботливый взгляд был холодным, оценивающим. Он смотрел на Вокса, на его взъерошенные волосы, на неестественно высокий воротник, на разгоряченное лицо. И его глаза сузились. — Куда так спешно, а? — протянул Вал, оттолкнувшись от стены и преградив путь. — Из чужой постели? Или обратно? — Вал, не сейчас, — попытался пройти мимо Вокс, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но внутри все сжималось. Он знал, что Вал что-то подозревает, но не ожидал такой быстрой и злой конфронтации. — А когда? — Вал шагнул ближе, загораживая свет. От него пахло сигаретами и злостью. — Когда вы с ним закончите свои грязные игры? Или ты уже на все готов, лишь бы звезда на тебя посмотрела? Хорошо он тебя, что ли? Слова, грубые и пошлые, ударили по Воксу, как пощечина. Он покраснел от стыда и гнева. — Заткнись, Вал. — О, зашикали, — Вал язвительно усмехнулся. — А вчера, я слышал, не шикал. На весь этаж стонал. Все думали, у кого-то телевизор с передачей. А это просто наш Вокс... Это было уже слишком. Вокс чувствовал, как по его щекам ползут пятна гнева. Раньше он сгорбился бы, сжался, попытался бы уйти. Но не сейчас. Не после той ночи. Не после того, как он взял на себя ответственность за свой выбор, даже пьяный и глупый. — Ты закончил? — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной ясностью, что Вал на мгновение запнулся. — Нет, не закончил! — взорвался Вал. — Мой лучший друг, которого я из депрессии вытаскивал, который на крыше стоял, теперь валяется в постели с тем, кто его туда и загнал! И ты хочешь, чтобы я молчал? Ты его впустил в себя, Вокс! Буквально! И тебе, похоже, так понравилось, что ты готов на все! Он что, пообещал тебе сладкую жизнь? Вокс больше не слушал. Гнев, чистый и ясный, поднялся в нем, смывая стыд и страх. Он шагнул вперед, сократив расстояние до минимума. Он был ниже и легче Вала, но сейчас это не имело значения. — Да, — сказал он отчетливо, глядя Вэлу прямо в глаза. — Да, мы переспали. Да, это было. И да, мне это понравилось. И это — мое дело. Мое тело. Мой выбор. Даже если он был пьяным и глупым. Вал попытался перебить, но Вокс не дал ему шанса, его голос набирал силу: — Я не просил твоего одобрения. Я не просил тебя вытаскивать меня из депрессии, но я благодарен. Но это не дает тебе права говорить мне, с кем мне быть и как мне жить! И уж тем более оскорблять меня и его такими грязными словами! — Я защищаю тебя! — рявкнул Вал, его лицо исказилось обидой и ревностью. — От него! Он тебя сломает! — Он уже сломан! — крикнул в ответ Вокс. — И я тоже! И мы пытаемся как-то существовать в этом! Мы не играем в любовь! Мы пытаемся выжить! И то, что было вчера... это было частью этого выживания! Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. — Если ты меня любил, или любишь, как брата, то перестань вымещать свою ревность на мне. Я не твоя собственность. Я не тряпка, которую ты можешь пинать, когда тебе больно. Я сделал свой выбор. Возможно, худший в моей жизни. Но это МОЙ выбор. И я несу за него ответственность. А ты либо принимаешь это и поддерживаешь меня, как настоящий друг, даже если не понимаешь. Либо... — голос Вокса дрогнул, но он не опустил глаз, — либо отойди. Потому что у меня нет сил бороться еще и с тобой. Он закончил. Слова, сказанные им, висели в воздухе между ними, тяжелые и окончательные. Вал смотрел на него, шокированный. Он привык видеть Вокса тихим, застенчивым, нуждающимся в защите. А перед ним стоял кто-то другой. Кто-то, кто сам прошел через ад и вышел с другой стороны — не целым, не сильным, но определившимся. Пошлость и злость сошли с лица Вала, сменившись растерянностью, обидой и пониманием. Грубым, неохотным, но пониманием. Он отвернулся, с силой провел рукой по лицу. — Черт возьми, Вокс... — прошептал он. — Ну так что? — спросил Вокс, не отступая. — Ты мой друг или нет? Вал долго молчал, глядя в пол. Потом тяжело вздохнул. — Конечно, друг. Идиот. — Он посмотрел на него, и в его взгляде уже не было ненависти, только усталая досада и тревога. — Но если он снова тебя ранит... я ему все кости переломаю, звезда он или нет. Понял? Это не было принятием. Это было перемирие. На условиях Вокса. И этого было достаточно. — Понял, — кивнул Вокс, чувствуя, как напряжение немного спадает. — А сейчас мне нужно к Вельвет. Срочно. Вал взглянул на его воротник, на нервную дрожь в руках, и его взгляд стал пристальным, аналитическим. — Проблемы? — Улики, — коротко пояснил Вокс. Вал хмыкнул, но кивнул. — Ладно. Иди. И... — он замялся, — береги себя, дурак. Вокс кивнул и пошел дальше, к комнате Вельвет. Его колени дрожали, но внутри горел новый огонь — не эйфории, а твердой, горькой решимости. Он больше не был тряпкой. Он принял решение. И готов был нести за него ответственность. Перед собой, перед Аластором, и даже перед таким грубым, но преданным другом, как Вал. Стук в дверь был нервным, отрывистым. «Открывай, это Вокс,» — прозвучал из-за двери голос, в котором Вельвет мгновенно уловила ту самую смесь паники и решимости, что бывает у людей, накрутивших себя до предела. — Входи, если не голый, — бросила она, не отрываясь от своего занятия. Дверь открылась, и Вокс буквально ввалился внутрь, тут же прикрыв за собой дверь спиной, как будто за ним гнались. Его вид подтвердил ее худшие подозрения: взъерошенный, бледный, с трясущимися руками и неестественно высоким воротником свитера. — Ну что, герой, повеселился? — Вельвет подняла на него взгляд, вращая в руках тюбик дорогой помады. На соседнем диване, прижавшись к ней боком, сидела Мелисса. Ее лицо, шея и открытая зона декольте были испещрены разноцветными, иногда довольно кричащими отпечатками губ — видимо, Вельвет тестировала стойкость косметики самым наглядным способом. Мелисса выглядела довольной и немного смущенной. Вокс замер, его взгляд перескакивал с Вельвет на зацелованную Мелиссу и обратно. Картина была настолько абсурдной на фоне его собственного кошмара, что он на секунду потерял дар речи. — Тональный крем, — выпалил он наконец. — Срочно. Прямо сейчас. У тебя есть? Вельвет медленно опустила помаду. Ее цепкий, острый взгляд сканировал его с ног до головы. — Показать товар лицом, — сказала она сухо. — А то вдруг у тебя там рана, а не то, о чем я думаю. Крем-то у меня разный бывает. Мелисса прикрыла рот рукой, пытаясь скрыть улыбку, но ее глаза смеялись. Вокс замялся, покраснел, затем с решимостью обреченного потянул воротник свитера вниз. На его бледной шее проступили фиолетово-синие, явные следы. В комнате повисла тишина. Даже Мелисса перестала улыбаться. — Ого, — протянула Вельвет, без тени осуждения, скорее с профессиональным интересом. — Основательный подход. Не пожалел. Это не тональкой маскируется. Это шарфом до подбородка и молитвой. — Вельвет, пожалуйста, — взмолился Вокс, снова задирая воротник. — У меня нет времени. Он... чип включился. Все. Они могут смотреть. Этот аргумент подействовал. Вельвет мгновенно переключилась с сарказма на деловой режим. Она встала, отложила помаду и направилась к своему туалетному столику, заваленному косметикой. — Мелисса, принеси из ванной мой набор корректоров, зеленоватый оттенок, для нейтрализации красноты. И основу, — бросила она через плечо. Мелисса послушно прыгнула с дивана и скрылась в смежной комнате. — Садись, — Вельвет указала Воксу на табурет перед зеркалом. — И снимай эту шерстяную удавку. Давай посмотрим на масштабы трагедии. Вокс повиновался. Под светом лампы следы выглядели еще ужаснее. Вельвет свистнула. — Ну, парень явно заявил права. Не без вкуса, надо признать. Хотя расположение идиотское, для скрытности. — Она уже рылась в ящиках, доставая кисти, спонжи и баночки. — И что, не помнит ничего, как я понимаю? Вокс кивнул, глядя на свое испуганное отражение. — Ничего. А я помню. — И, судя по тому, что ты не рыдаешь в истерике, а ищешь тоналку, тебе не совсем это не понравилось, — констатировала Вельвет, нанося ему на лицо легкую основу. Ее прикосновения были уверенными, почти хирургическими. — Вельвет... — Не оправдывайся. Мне по барабану. Главное — чтобы ты был в порядке и чтобы мы не спалились. Вот это вот, — она ткнула пальцем в воздухе в направлении его шеи, — это прямая дорога к спалению. Так, Мелисса, давай сюда зеленину. Мелисса поставила на стол несколько баночек. Вельвет принялась наносить зеленоватый корректор на синяки, ее движения были быстрыми и точными. — Вал видел? — спросила она между делом. — Да, — простонал Вокс. — Устроил истерику. Говорил всякие гадости. — Ревнует, дурак, — отрезала Вельвет, как будто это было очевидно. — Я с ним потом поговорю. Так, теперь консилер. Держи, не дергайся. Она работала молча несколько минут, превращая фиолетовые пятна в нечто, напоминающее обычную кожу. Мелисса наблюдала, зачарованная процессом. — Значит, чип заработал, — наконец заговорила Вельвет, откладывая одну кисть и беря другую. — Идиллия закончилась. Теперь вы снова милые соседи, которые едва здороваются? — Да. — А что насчет этого? — она кивнула на его шею, уже почти скрытую под слоем косметики. — Это не повторится. — Ты уверен? — Он не может. Ему противно. По-настоящему. Вчера был сбой в системе. Пьяный сбой. Вельвет вздохнула. — Бедные, сумасшедшие вы все. Ладно. Фиксирующая пудра. И не трогай шею, пока не высохнет. И купи себе нормальный корректор, а не воруй мой. Теперь рассказывай по порядку, что помнишь и что он говорил утром. Без соплей. Только факты. И под спокойный, деловой тон Вельвет и заинтересованный взгляд Мелиссы Вокс начал рассказывать. Стыд и паника отступали, сменяясь странным облегчением от того, что есть люди, которые не осуждают, а помогают убрать улики и просто слушают. В этой комнате, пахнущей помадой и женской солидарностью, среди баночек с косметикой и следов поцелуев на коже Мелиссы, его личная катастрофа становилась не концом света, а просто еще одной сложной задачей, которую можно и нужно решать. Хитростью, тональным кремом и верными друзьями. Голос Вельвет, требовавший фактов, и ее умелые пальцы, замазывавшие следы его ночного бунта, создавали странный, почти медитативный фон. Вокс говорил, отрывисто и без эмоций, как докладывал о техническом сбое: «чип включился», «он ничего не помнит», «мы договорились возвращаться к прежней игре». Вельвет кивала, задавала уточняющие вопросы, Мелисса слушала, широко раскрыв глаза, иногда бросая на Вельвет восхищенный взгляд. И пока Вокс говорил, его взгляд блуждал по комнате. Он видел две зубные щетки в стакане у раковины. Два халата на крючке на двери ванной — один пушистый, розовый, другой, поменьше, с котиками, явно Мелиссин. На прикроватной тумбочке Вельвет лежала книга по физике, а поверх нее — раскрытый глянцевый журнал с модными образами. На тумбочке Мелиссы — коллекция плюшевых кроликов и зарядка для телефона в виде сердечка. И они сами. Вельвет, грубоватая и резкая, но сейчас ее рука, наносящая пудру, была невероятно нежной. А Мелисса она сидела, поджав под себя ноги, и ее взгляд постоянно возвращался к Вельвет. Не требовательно, не тревожно, а просто как будто проверяя, что та все еще здесь. И когда Вельвет, отвлекшись, машинально провела тыльной стороной кисти по щеке Мелиссы, смахивая несуществующую пылинку, Мелисса улыбнулась такой тихой, безоговорочной улыбкой, что у Вокса защемило сердце. Они встречаются. Мысль ударила с запоздалой ясностью. Вал говорил. Говорил пару недель назад, подмигивая и хлопая его по плечу: «Ну что, наши девочки-то сошлись, а?». А Вокс, поглощенный своим адом с Аластором, его тайными визитами, его болью, его чипом, просто пропустил это мимо ушей. Для него Вельвет и Мелисса были просто друзьями. Еще одним элементом его спасательного круга. А они были целым миром. Тихим, своим, спрятанным за этой дверью. Он наблюдал, как Вельвет, закончив с корректором, откручивает крышку с бутылки с фиксирующим спреем. — Глаза закрой, не дыши, — скомандовала она, и Вокс послушно зажмурился. Холодная облако спрея окутало его лицо и шею. — Готово. Смывать только специальным средством и то аккуратно. Продержится день, если не лезть. Когда он открыл глаза, в зеркале на него смотрел почти обычный Вокс. Бледный, уставший, с синяками под глазами, но без явных следов чужого владения на шее. Магия. Или просто хорошая косметика и подруга, которая знает, что делать. — Спасибо, — тихо сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Не за что. Теперь слушай сюда, — Вельвет сложила руки на груди. — Ты играешь по их правилам? Хорошо. Значит, с сегодняшнего дня ты — Вокс, сокурсник Аластора Хартфелта, который вежливо поздравил того со свадьбой и теперь держится на почтительной дистанции, потому что неловко. Никаких долгих взглядов. Никаких разговоров наедине дольше двух минут. На людях — холодная вежливость. Понял? Вокс кивнул. Он все это уже проговорил с Аластором. Но слышать это от Вельвет, в такой директивной форме, делало план более реальным и еще более невыносимым. — А что насчет... — он мотнул головой в сторону, где сидела Мелисса, которая теперь тихо перебирала кисточки на столе, давая им поговорить. Вельвет пожала плечами. — Мы — твои подруги, которым ты все рассказал, потому что тебе некуда было деться. Мы в ужасе от его поведения, и мы тебя поддерживаем, но держим от него подальше. Идеальное прикрытие. Она говорила так просто. Как будто это была не их жизнь, а шпионский роман. И, глядя на нее, на ее уверенность, на то, как Мелисса ловит каждое ее слово с безоговорочным доверием, Вокс почувствовал острую, режущую зависть. Не злую. Печальную. Он просто хотел покоя. Не той оцепенелой апатии, что была после крыши. А такого вот тихого, простого счастья. Возможности сидеть на диване с тем, кого любишь, и знать, что тебя не отслеживают, не шантажируют, не заставят жениться на ком-то другом. Возможности оставить следы поцелуев на коже без страха, что это станет смертным приговором. Возможности помнить утро после, смеясь над собственной глупостью, а не разбирая по косточкам степень опасности. Он хотел того, что было у них. Этого маленького, хрупкого, но своего мирка. — Ладно, — сказала Вельвет, видя, что он загрустил. — Сеанс маскировки окончен. Вали отсюда, иди на пары, делай вид, что все нормально. И не делай больше таких глупостей. По крайней мере, без предупреждения. Вокс встал, поправил свитер. — Спасибо, — повторил он еще раз, уже обращаясь к обеим. — И за вас тоже рад. Правда. Мелисса застенчиво улыбнулась. Вельвет хмыкнула, но уголки ее губ дрогнули. — Да иди ты. И помни — никакой драмы. А мы тут просто помады тестируем. Вокс вышел в коридор. Дверь закрылась, оставив его в тишине пустого общежития. Он провел рукой по шее, где под слоем косметики прятались синяки и память о вчерашнем. Он глубоко вдохнул, выравнивая дыхание. Он не получит своего покоя. Не скоро. Может, никогда. Но у него есть друзья, которые помогут скрыть раны. И есть человек на другом конце этой опасной игры, ради которого стоит бороться за призрачный шанс когда-нибудь обрести что-то, хотя бы отдаленно напоминающее то простое счастье, что он только что видел. Этого пока что должно было хватить. Чтобы сделать следующий шаг. Чтобы сыграть свою роль. Вечер опустился над университетским городком, густой и непроглядный. Вокс сидел за своим столом, уставившись в монитор с открытым кодом, который давно перестал что-либо значить. Буквы расплывались перед глазами. Все его существо было напряжено, прислушиваясь к малейшему звуку за дверью. Тело, замазанное тональным кремом, все еще ныло — и физически, и как напоминание. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Вокс вздрогнул, но не обернулся, уставившись в экран еще упорнее. Дверь открылась, и в комнату вошел Аластор. Он вошел не как хозяин, не как сосед после долгого дня, а как призрак. Беззвучно, почти невесомо. От него веяло холодом улицы и еще чем-то — тяжелой, леденящей усталостью, которая была глубже физической. Он снял пальто, повесил его на вешалку, все движения точные, выверенные, лишенные привычной ему легкости. Чип не прослушивал в прямом смысле, но он был маяком, постоянным напоминанием о наблюдении. И это заставляло его двигаться, как робота. Вокс рискнул украдкой взглянуть в его сторону через отражение в темном экране монитора. Аластор стоял посередине комнаты, как будто не зная, что делать дальше. Его взгляд скользнул по Воксу, сидящему спиной, и тут же отвелся, уставясь в окно на черное небо. Ни слова приветствия. Ни кивка. Полная тишина, разорванная лишь тиканьем часов и гудением системного блока. И эта тишина была невыносимой. Всего сутки назад эта комната была эпицентром бури — криков, смеха, пьяных признаний и яростной, запретной близости. А теперь здесь был лед. Лед, нарощенный по необходимости, но от этого не менее болезненный. Вокс скучал. Не по страсти даже. А по простым вещам. По тому, как Аластор, вернувшись, мог бросить на его кровать пакет с печеньем со словами «На, ешь, а то опять в обморок упадешь». По их тихим спорам о музыке или коде за полночь. По тому, как он иногда ловил на себе его задумчивый, незвездный взгляд, когда думал, что Вокс не видит. По тому хрупкому, беззащитному человеку, который проступал сквозь трещины в маске. По своему Алу, который существовал только здесь, в этих четырех стенах. А сейчас здесь был Аластор Хартфелт. Актив. Муж Камиллы Вандербильт. Чипированный пленник. И между ними лежала пропасть, шире, чем когда-либо. Аластор наконец пошевелился. Он прошел к своему столу, сел, включил ноутбук. Свет экрана осветил его профиль — резкий, красивый и невероятно отстраненный. Он начал что-то печатать, вероятно, отвечая на бесконечные деловые письма или просматривая графики. Каждое движение его пальцев по клавиатуре было отточенным, быстрым, эффективным. Ничего лишнего. Вокс не выдержал. Он тихо, чтобы не спугнуть, кашлянул. — Как день? — спросил он в пространство, глядя в свой монитор. Наступила пауза. Словно Аластор обрабатывал запрос, проверяя его на соответствие правилам. — Продуктивно, — прозвучал нейтральный, ровный ответ. Без эмоций. Без продолжения. Отговорка для галочки. Больше Вокс не решался. Он просто сидел, чувствуя, как тоска сжимает его горло. Он хотел провести с ним время. Не занимаясь сексом, не обсуждая заговоры. Просто существовать в одном пространстве, не притворяясь врагами. Выпить вместе чай. Посмотреть глупый сериал. Услышать его смех — не тот, публичный, а тот, тихий и немного хриплый, который бывал, когда он был расслаблен. Но даже это было невозможно. Потому что любое проявление нормальности, любой намек на близость мог быть истолкован как слабость, как нарушение контракта. Чип молчал, но его невидимое присутствие висело в воздухе, диктуя правила: вы — чужие. Вы — соседи. Не более. Аластор закрыл ноутбук. Встал. Прошел в ванную. Щелчок замка. Звук воды. Все ритуалы отстраненности были соблюдены. Вокс закрыл глаза, положив голову на сложенные на столе руки. Он ненавидел эту игру. Ненавидел необходимость притворяться. Но больше всего он ненавидел то, как легко Аластор надел эту маску обратно. Как будто та ночь и правда была всего лишь сбоем, а это — его естественное состояние. Но Вокс-то помнил. Помнил тепло его кожи. Помнил дрожь в его руках. Помнил, как тот шептал его имя. И это знание было и благословением, и проклятием. Потому что оно заставляло ждать. Надеяться. Скучать. И тихо сходить с ума в этой ледяной, гнетущей тишине комнаты, где двое людей, знавших друг друга наизнанку, вынуждены были играть в чужих. Тишина стала физической, давящей на барабанные перепонки, на виски, на грудную клетку. Звук льющейся в ванной воды, обычно такой бытовой и нейтральный, сейчас резал слух, как символ непреодолимой преграды. Каждая секунда, проведенная в этой леденящей отстраненности, была маленькой пыткой. Вокс сидел, сгорбившись над столом, и чувствовал, как что-то внутри него трещит и рвется. Разум твердил о правилах, об опасности, о чипе, который может в любой момент зафиксировать отклонение от нормы. Но душа, израненная, одинокая и тоскующая по малейшему признаку тепла, кричала громче. Ему не нужна была страсть. Не нужны были сложные разговоры или оправдания. Ему просто нужно было чувствовать, что он не один. Что тот человек за тонкой дверью ванной — все еще его Аластор, а не бездушная кукла системы. Ему нужны были хоть какие-то доказательства, что вчерашняя ночь, со всей ее болью и красотой, не была галлюцинацией. Щелчок. Дверь ванной открылась. Пар клубами вырвался в комнату, а с ним и Аластор. Он был в простых темных спортивных штанах и футболке, волосы слегка влажные. Его лицо, очищенное от дневной маски, казалось еще более уставшим и беззащитным. Он не глядя прошел к своей кровати, сел на край, уставившись в пол, одной рукой механически вытирая шею полотенцем. И Вокс не выдержал. Он встал. Его стул с громким скрипом отъехал назад. Аластор поднял голову, настороженно, как животное, уловившее угрозу. В его глазах не было страха, лишь усталая готовность к отпору, к защите своих границ. Но Вокс не нападал. Он просто медленно, как сомнамбула, пересек комнату. Его глаза были огромными, полными такой немой, животной тоски, что Аластор замер, не в силах отвести взгляд. — Вокс, что ты... — начал он, но голос его сорвался, когда Вокс опустился перед ним на колени. Не в мольбе. А просто потому, что так их лица оказались на одном уровне. — Просто не говори ничего, — прошептал Вокс, и его голос дрожал, нарушая тишину. — Пожалуйста. Мне просто нужно. И прежде чем Аластор успел отреагировать, отшатнуться, произнести ледяное «нельзя», Вокс очень медленно, давая тому время оттолкнуть себя, обхватил его за талию и прижался лбом к его животу. Это не было объятием в полном смысле. Это было прикосновение утопающего к единственному плоту. Дрожащее, отчаянное, беззащитное. Аластор вздрогнул всем телом, как от удара током. Его руки остались лежать на коленях, сжатые в кулаки. Он замер, глядя в потолок, напряженный до предела, ожидая, что вот-вот вживленный в него чип отреагирует на этот несанкционированный контакт болью, предупреждением, чем угодно. Но чип молчал. Объятия, видимо, не входили в красную зону его запретов. Пока. Минута тянулась как вечность. Вокс не двигался, лишь чувствовал, как под его щекой напряженные мышцы живота Аластора постепенно, миллиметр за миллиметром, начинают расслабляться. Слышал бешеный стук его сердца, чувствовал легкую дрожь, пробегавшую по его телу. И потом, очень медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление, одна рука Аластора поднялась. Он не обнял Вокса в ответ. Он просто, осторожно, как будто боясь обжечься или разбить, положил ладонь ему на затылок. Его пальцы запутались в темных волосах и замерли там. Это был не жест ласки. Это было причастие. Подтверждение присутствия. Молчаливое «я здесь». Вокс закрыл глаза. По его щекам, уткнувшимся в мягкую ткань футболки, потекли горячие слезы. Тихие, без рыданий. Просто облегчение. Он не был один. Аластор был здесь. Настоящий. И он позволял ему это. Разрушая, пусть на мгновение, ледяную стену притворства. — Я не могу так... — наконец прошептал Аластор, и его голос прозвучал надрывно, хрипло. — Я не могу делать вид, что между нами ничего нет. Когда ты так. — Тогда не делай вид, — выдохнул Вокс, не отрываясь от него. — Хотя бы здесь. Хотя бы когда он молчит. Аластор не ответил. Но его пальцы на затылке Вокса слегка сжались, вцепились в волосы чуть сильнее — не больно, а с отчаянной, немой силой. Он наклонил голову, и его дыхание коснулось макушки Вокса. Они оставались так, застывшие в немом, нарушающем все правила объятии, пока слезы Вокса не высохли, а дрожь в теле Аластора не утихла, сменившись тяжелой, бесконечно усталой покорностью. Это не было решением. Это было временным перемирием, украденным у всевидящей системы. Но для Вокса, чья душа изнывала от одиночества и тоски, этого хватило. Чтобы дышать. Чтобы продолжать. Чтобы помнить, за что он воюет в этой бесконечной, тихой войне. Ладонь на затылке, тепло тела под щекой, тишина, нарушаемая лишь их дыханием — это стало их новым, украденным ритуалом. Опасным, но необходимым, как глоток воздуха для утопающего. Чип молчал, будто давая им передышку, разрешая этот минимальный, базовый контакт. Может, его алгоритмы не считали простые объятия угрозой. А может, где-то в недрах системы Виктора Хартфелта была заложена тень сомнения, крошечная брешь в тотальном контроле — понимание, что даже самого послушного актива можно сломать, лишив абсолютно всего человеческого. Аластор не отталкивал его. Его рука так и осталась в волосах Вокса, иногда слегка двигаясь, бессознательно расчесывая пряди пальцами. Другая рука лежала на собственном колене, но кулак постепенно разжался. — Говори, — наконец тихо произнес Аластор, его голос звучал приглушенно, будто сквозь плотную ткань. Он не смотрел на Вокса, его взгляд был прикован к темному окну. — Пока можно. Просто говори. Ему тоже это было нужно. Не только физический контакт, а звук его голоса, не искаженный необходимостью лжи. Подтверждение, что Вокс все еще здесь, все еще с ним, несмотря на всю его холодность и отстраненность днем. Вокс глубоко вздохнул, его лицо все еще было прижато к животу Аластора. Ему не нужно было готовить речь. Слова вырвались сами, тихие, обрывистые, как будто он боялся спугнуть эту хрупкую возможность. — Мне страшно, — признался он. — Не из-за заговора. Не из-за твоего отца. А из-за этого молчания между нами. Днем. Я смотрю на тебя, а ты как будто другой человек. И я не знаю, как долго я смогу это выдерживать. Как долго смогу притворяться, что мне все равно. Рука Аластора на его голове на мгновение замерла. — Это единственный способ, — прозвучал все такой же приглушенный ответ. — Если я позволю себе чувствовать что-то при них, они это увидят. И используют. Против тебя. — Я знаю, — прошептал Вокс. — Разумом я понимаю. Но здесь, внутри... — он слегка постучал кулаком по своей груди, — здесь все сжимается в комок. Мне нужно знать, что ты помнишь. Что ты все еще мой. Хотя бы немножко. Наступила долгая пауза. Аластор, казалось, боролся сам с собой, взвешивая каждое слово на невидимых весах опасности. — Я помню твой голос, — наконец выдавил он. — Вчера. В новогоднюю ночь. Ты смеялся. Настоящим смехом. Не таким зажатым. Я это помню, даже если не помню ничего другого. И я помню, что в тот момент я не боялся. Он замолчал, сглотнув. — А сегодня на совещании у отца он снова говорил о наследнике. О прочном союзе. Смотрел на меня так, будто я средство для следующего поколения. И все, о чем я мог думать, это о том, как ты сидишь здесь, один, и, наверное, ненавидишь меня за то утро. За мой холод. — Я не ненавижу, — быстро сказал Вокс, прижимаясь к нему сильнее. — Я испугался. За нас. И мне было стыдно, что мне это понравилось, когда ты не помнил. — Не стыдись, — ответ Аластор прозвучал неожиданно резко. Он наклонился ниже, и его губы почти коснулись уха Вокса. — Если уж кому-то стыдиться, так это мне. За то, что не могу дать тебе ничего, кроме этих украденных минут в темноте. За то, что мои прикосновения всегда будут отмечены этим... — он махнул свободной рукой в сторону своей лопатки, где был чип. — Они не отмечены, — возразил Вокс, поднимая голову, чтобы посмотреть ему в лицо. В полумраке черты Аластора были размыты, но его глаза блестели. — Твои прикосновения — это единственное, что реально. Все остальное — ложь. Этот чип, эта свадьба, этот контроль — это ненастоящее. А это... — он накрыл своей ладонью руку Аластора, все еще лежавшую у него на голове, — это настоящее. И оно того стоит. Ради этого стоит притворяться. Стоит бояться. Стоит воевать. Аластор смотрел на него, и в его глазах таял последний лед. В них была мука, благодарность и что-то неуловимо теплое, что не имело имени. — Ты наивный идиот, — прошептал он, но в его голосе не было злобы, лишь бесконечная усталость и нежность. — Твой наивный идиот, — парировал Вокс, и слабая улыбка тронула его губы. Аластор не улыбнулся в ответ. Но он наклонился и очень осторожно, почти невесомо, прикоснулся губами ко лбу Вокса. Это был не поцелуй страсти. Это была печать. Клятва. Признание. — Да, — просто сказал он. — Мой. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не ледяной и гнетущей, а наполненной пониманием. Они сидели так, обнявшись в темноте, двое сломленных людей, нашедших в друг друге единственную точку опоры в рушащемся мире. У них не было будущего. У них было только это «сейчас», это хрупкое перемирие с системой, пока чип безмолвствовал. И они решили использовать каждую его секунду. Не для страсти, а просто — чтобы быть вместе. Чтобы помнить, кто они на самом деле, под всеми этими масками. Чтобы было ради чего просыпаться завтра и снова надевать свои роли. И пока за окном горели чужие огни, а где-то там, в своем кабинете, Виктор Хартфелт строил планы на их жизнь, они просто сидели. И этого, в данный миг, было достаточно. Слова Аластора о том, что Вокс «его», повисли в воздухе, наполненные такой горькой нежностью, что, казалось, могли растопить даже лед в сердце Виктора Хартфелта. И для Вокса этого должно было быть достаточно. Больше, чем достаточно. Но в тишине, последовавшей за ними, в напряженном биении сердца под его щекой, он почувствовал нечто большее. Как будто Аластор замер на краю пропасти, собираясь с духом, чтобы сделать шаг, который страшнее любого противостояния с отцом. Аластор глубоко, с усилием вдохнул. Его пальцы в волосах Вокса сжались так, что стало почти больно. — Винсент, — начал он, и голос его был чужим, надтреснутым, будто слова выламывались из него с корнем. — Я не знаю, как это правильно сказать. Я не умею. Меня не учили этому. Меня учили считать, оценивать, контролировать. Но не чувствовать. Он замолчал, борясь с собой, с годами внушенного презрения к слабости, которую олицетворяли эти слова. — Но когда ты здесь, когда ты вот так... — его рука дрогнула, — все эти схемы ломаются. И остается только это. Пустота, которая хочет, чтобы ты ее заполнил. Боль, которая затихает, когда ты рядом. И я... я... Он зажмурился, лицо исказила гримаса предельного усилия, будто он вытаскивал из себя занозу размером с собственную душу. — Я тебя люблю. Три слова. Простых, избитых, заезженных в миллионах песен и фильмов. Но произнесенные им, здесь, в этой темной комнате, с таким мучительным усилием, они прозвучали как самое редкое и хрупкое признание на свете. Вокс замер. Время остановилось. Сердце пропустило удар, замерло в груди, а потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Он не поверил. Не мог. Его надежда, та самая, наивная и упрямая, что когда-то заставляла его смотреть бесконечные выступления Аластора, умерла. Она сгорела в пожаре депрессии после переулка, утонула в слезах на крыше, была растоптана утренним страхом и стыдом. Ее не было. Ее не могло быть. Но он услышал. Он медленно, будто в замедленной съемке, оторвался от него и поднял голову. В тусклом свете, падающем из окна, он увидел лицо Аластора. Оно было искажено не болью, а смущением, ужасающим, детским смущением. По его скулам ползли редкие, яростно сдерживаемые слезы, а щеки горели таким ярким румянцем, какого Вокс никогда у него не видел. Он выглядел не звездой, не жертвой, не холодным стратегом. Он выглядел потерянным мальчишкой, который только что выдал самый страшный секрет. — Это не должно было звучать так, — тут же начал он оправдываться, отводя взгляд, его голос сорвался на высокой, нервной ноте. — Я не имел в виду, что это как в кино. Это не романтика. Это зависимость. Ты просто единственное, что у меня есть. Единственное, что не лжет. И мой мозг, видимо, понимает это как... — он махнул рукой, не в силах подобрать слова, полный отчаяния от своей неловкости, от того, что обнажил самую незащищенную часть себя. Но Вокс его уже не слушал. В его груди что-то разорвалось — плотина из неверия, страха и отчаяния. Из его глаз хлынули слезы. Тихие, горячие, безудержные. Но это были не слезы боли. Это были слезы воскрешения. Воскрешения той самой надежды, которую он считал мертвой. Она поднималась из пепла, обожженная, хрупкая, но живая, с каждым ударом сердца, в которое врезались эти три корявых, неловких, самых прекрасных слова на свете. Он не сказал ничего в ответ. Слова были бессильны. Вместо этого он, все еще стоя на коленях, взял лицо Аластора в свои ладони. Аластор попытался отвернуться, смущенный до предела, но Вокс не позволил. Он притянул его к себе и поцеловал. Это не был поцелуй вчерашней пьяной ярости. Это был поцелуй запечатывания. Закрепления. Признания. Он целовал его губы, соленые от его же слез, мягко, но настойчиво, вкладывая в это прикосновение всю свою потрясенную, воскресшую душу. Потом его губы переместились на щеки, смывая следы смущения и одиночества, на веки, на виски, на кончик носа, на подбородок. Он целовал его везде, куда мог дотянуться, глубоко, жадно, как будто пытался впитать в себя эти слова, это признание, сделать его частью своей собственной плоти, чтобы уже никогда не потерять. — Винни... стой... — пытался протестовать Аластор, но его голос тонул в этих поцелуях, а тело, сначала напряженное, постепенно сдавалось, обмякло, отдаваясь этому немому потоку благодарности и любви. Вокс плакал и целовал его, смешивая свои слезы с его смущением, свою надежду с его страхом. Он целовал его, потому что иначе его сердце разорвалось бы от переполнявшего его чувства. Он целовал его, чтобы закрепить этот миг в вечности, чтобы даже чип, даже Виктор, даже весь мир не смогли отнять у него память об этом: о том, как Аластор Хартфелт, сломленный, чипированный, не умеющий любить, все же нашел в себе силы сказать ему эти три слова. И как он покраснел, пытаясь взять их назад, потому что не знал, что с ними делать. Но для Вокса этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это была его победа. Самая важная. И он целовал его, без конца, без передышки, пока у них обоих не перехватило дыхание, и они не рухнули обратно — Аластор на кровать, Вокс — в его объятия, теперь уже полные, настоящие, держащие его так крепко, как будто боялись, что его унесет потоком этой новой, страшной и прекрасной реальности, где они любимы. Даже если только здесь, в темноте. Даже если только пока чип молчит. Прилив немых, горячих поцелуев, смешанных со слезами, наконец иссяк. Вокс обмяк в его объятиях, спрятав лицо в его шее, но его плечи продолжали вздрагивать от тихих, сдавленных рыданий. Это были не истеричные всхлипы, а глубокие, выворачивающие наизнанку, будто из него вытекала вся накопленная за месяцы боль, тоска и облегчение. Аластор замер. Его собственное смущение и паника от произнесенных слов сменились новой, острой тревогой. Он чувствовал, как горячие капли слез скатываются по его ключице, как дрожит все тело Вокса. И в его искалеченном представлении о мире, где любовь была либо инструментом, либо оружием, такое отчаянное рыдание могло означать только одно. Я ранил его. Снова. Своей неловкостью. Своей чудовищной попыткой назвать то, что не имеет названия. Я заставил его плакать. Опять. — Винсент... — его голос прозвучал приглушенно, полный вины и растерянности. Он осторожно попытался отстраниться, чтобы увидеть его лицо. — Прости. Я не должен был этого говорить. Забудь. Это была глупость. Я не хотел расстраивать тебя. Но Вокс только сильнее вцепился в него, не давая отодвинуться, его рыдания стали лишь громче, отчаяннее. Он качал головой, уткнувшись лбом в его плечо, словно пытаясь отрицать эти слова об отречении. — Нет... — наконец вырвалось у него сквозь слезы, хрипло, едва слышно. — Нет... не глупость... Аластор не понимал. Его мозг, привыкший к сложным схемам и однозначным сигналам опасности, отказывался обрабатывать эту информацию. Если не боль, не обида... тогда что? Он все же сумел аккуратно приподнять подбородок Вокса. Лицо перед ним было залито слезами, нос покраснел, глаза опухли, но в них не было ни капли упрека или страдания. В них было что-то совершенно иное. Что-то ослепительное и пугающее своей силой. Благодарность. И радость. Такая чистая, такая беззащитная радость, что у Аластора перехватило дыхание. — Ты... — прошептал Вокс, его губы дрожали. — Ты сказал это. Ты смог. А я уже не верил, что когда-нибудь услышу. От кого угодно. А тем более от тебя. Он снова закрыл глаза, и по его щекам потекли новые слезы, но теперь Аластор видел — это были слезы счастья. Немыслимого, невозможного счастья, прорвавшегося сквозь все слои страха и отчаяния. — Я думал... надежда умерла, — продолжал Вокс, его слова были прерывистыми, выталкиваемыми наружу вместе с рыданиями. — После крыши... после всего... я просто существовал. А ты воскресил ее. Этими дурацкими, неловкими словами. Ты вернул мне ее. Он снова прижался к нему, обнимая изо всех сил, как будто боялся, что Аластор исчезнет, растворится, окажется сном. — Мне так этого не хватало... Так не хватало слышать, что я кому-то нужен... что меня любят. По-настоящему. Не как поклонника. Не как проект. А просто меня. И тут до Аластора наконец дошло. Он не ранил его. Он исцелил. Каким-то чудом, своей корявой, неумелой попыткой, он коснулся самой глубокой раны Вокса — раны одиночества, ненужности, которая была куда старше их знакомства. И вместо того чтобы причинить боль, он залил ее светом. Ошеломленный, он не знал, что делать. Не знал, как реагировать на такую бурю эмоций, направленную на него. Его первым инстинктом было отступить, спрятаться, потому что такая интенсивность чувств казалась опасной. Но его руки, обнимающие Вокса, не слушались. Они держали его крепко, прижимая к себе, как самое ценное и хрупкое сокровище. Он медленно опустил голову, прижавшись щекой к его мокрым от слез волосам. И просто слушал. Слушал, как его рыдания постепенно стихают, переходя в тихие всхлипывания, а затем и в ровное, глубокое дыхание. Он чувствовал вес этого доверия, этой безграничной, прощающей любви, и оно было одновременно невыносимо тяжелым и невероятно легким. — Дурак, — наконец прошептал он в его волосы, и в его голосе не было ни капли упрека, только бесконечная, усталая нежность. — Нашел из-за чего реветь. Вокс слабо хмыкнул, его тело наконец полностью расслабилось в его объятиях. — Сам дурак. Красный, как рак. Аластор не стал спорить. Он просто сидел, слегка покачивая его, как с ребенком, и смотрел в темноту. Его собственное сердце, обычно закованное в лед, билось странно, тепло и громко. Он не понимал до конца, что натворил. Но впервые за долгие-долгие годы он не чувствовал страха за то, что сказал что-то не то. Потому что для Вокса это было самое то, что только могло быть. И пока чип безмолвствовал, давая им эту передышку, они сидели так: один — плакавший от счастья, другой — ошеломленный силой вызванных им чувств. И в этой тишине, пропитанной слезами и теплом, рождалось что-то новое. Не стратегический союз. Не взаимозависимость раненых душ. А начало чего-то настоящего. Хрупкого, как первый лед, опасного, как игра с огнем, но настоящего. И это было страшнее и прекраснее всего, что Аластор знал до сих пор. Тишина, наступившая после слез, была густой, насыщенной невысказанным. Аластор чувствовал, как дыхание Вокса выравнивается, как его тело становится тяжелым и расслабленным в его объятиях. Слова, его собственные, три роковых слова, все еще висели в воздухе, но теперь они не пугали. Они стали фактом. Точкой отсчета. И в этой новой, хрупкой реальности, где Вокс плакал от счастья, а не от боли, у Аластора зародилась мысль. Безумная, самоубийственная, противоречащая всем правилам выживания, которые он вбивал в себя годами. Но она родилась не из расчета. Она выросла из той самой уязвимости, которую он только что проявил, и из ответной, ослепительной искренности Вокса. Он медленно, давая тому время опомниться, отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Следы слез блестели на щеках, глаза были красными, но в них светилось что-то такое мирное и теплое, что у Аластора снова перехватило дыхание. Он провел большим пальцем по мокрой коже под глазом Вокса, сметая остатки влаги. — Винни, — начал он, и голос его был тихим, но удивительно твердым. В нем не было ни смущения, ни паники. Была только странная, ледяная ясность, которая бывала у него перед самыми рискованными решениями. — То, что я сказал... это не просто слова. Это описание состояния. Как вывод. Он видел, как в глазах Вокса мелькнула тень тревоги, но продолжал, не давая ему забеспокоиться. — И если это так... если это правда, то наша текущая стратегия, — он произнес это слово с легким оттенком презрения, — она неполная. Мы играем в отстраненность, чтобы выжить. Но выживать ради чего? Ради того, чтобы продолжать молчать и бояться? Он взял руку Вокса в свою, переплел их пальцы, глядя на их сцепленные ладони, как будто изучая незнакомый, но важный механизм. — Я не умею делать это правильно. Не умею ходить на свидания, дарить цветы, говорить красивые слова. Все, что я знаю об отношениях, это контракты, сделки и насилие. Он поднял на Вокса взгляд, и в его темных глазах горел непривычный огонь — не звездного блеска, а внутренней, суровой решимости. — Но я хочу научиться. Научиться чему-то настоящему. С тобой. И для этого нам нужно изменить правила. Вокс замер, почти не дыша. Он боялся понять, к чему клонит Аластор. Боялся поверить. — Что ты имеешь в виду? — прошептал он. Аластор глубоко вдохнул, как перед прыжком с высоты. — Я предлагаю встречаться. Тайно. Официально. Между нами. Не как сбой в системе на пьяной вечеринке. Не как вынужденные объятия в темноте. А как решение. Наш с тобой выбор. Со всеми вытекающими рисками. Он говорил быстро, четко, как будто составлял пункты договора: — Это значит, что когда чип молчит и мы в безопасности, мы не просто можем обняться. Мы будем обниматься. Мы будем разговаривать. Мы будем пытаться быть парой. В рамках того, что я могу дать. В рамках того, что безопасно. — Это значит, что у нас есть обязательства друг перед другом. Не перед моим отцом, не перед контрактом. Перед нами. — И это значит, — его голос стал еще тише, но от этого еще весомее, — что мы официально объявляем войну не только Виктору, но и одиночеству. Даже если эта война будет происходить только в четырех стенах этой комнаты. Он замолчал, давая Воксу все осознать. Его предложение было безумием. Это был сознательный отказ от максимальной осторожности. Это было добавление личного, эмоционального топлива в и без того взрывоопасную ситуацию. Если их раскроют теперь, последствия будут не просто страшными. Они будут катастрофическими. Это была не тактика выживания. Это была стратегия жизни. Какой бы короткой и опасной она ни была. Вокс смотрел на него, и его глаза снова наполнились слезами, но на этот раз они не текли. Они просто стояли там, делая его взгляд невероятно ярким. — Ты понимаешь, насколько это опасно? — выдохнул он. — Если он что-то заподозрит... — Я знаю, — перебил Аластор. — Но жить в постоянном страхе, отрицая то, что есть... это тоже опасно. Для меня. Для тебя. Я видел, во что это тебя превратило после крыши. Я не хочу, чтобы мы снова туда скатились. Я хочу, чтобы у нас была причина бороться. Не абстрактная. Конкретная. Ты. Мы. Он сжал его руку. — Я не могу обещать тебе прогулки под луной или романтические ужины. Все, что я могу предложить — это себя. Сломанного, неловкого, опасного. И эту комнату. Как нашу крепость. И нашу тайну. Хочешь ли ты этого? Хочешь ли ты быть со мной? По-настоящему? Это был самый страшный и самый честный вопрос, который Аластор когда-либо задавал. В нем была вся его надежда и весь его страх. Он предлагал Воксу не сказку, а совместное плавание по минному полю. Но плавание — вместе. И Вокс, который уже пережил смерть надежды и ее чудесное воскрешение, не колебался ни секунды. Он видел в глазах Аластора не звезду, не жертву, а человека, который впервые в жизни решил бороться за что-то, а не просто против. — Да, — сказал он просто, без пафоса, но с такой силой, что, казалось, стены комнаты дрогнули. — Да, я хочу. Со всеми рисками. Со всей опасностью. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. И тогда Аластор, который не умел любить правильно, сделал, наверное, самый правильный поступок в своей жизни. Он не поцеловал его. Он просто притянул Вокса к себе, обнял так крепко, как только мог, спрятав лицо в его шее, и прошептал, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций: — Тогда договорились. С сегодняшнего дня мы встречаемся. Это было не начало сказки. Это было начало партизанской войны за право на любовь в мире, где любовь была самой страшной диверсией. Но для них двоих, сидящих в обнимку в темной комнате общежития, это было самым важным контрактом в их жизни. Подписанным не чернилами, а слезами.