Программы и звезды

Утро пришло нежно, размытыми полосками серо-розового света через грязное окно. Но для обитателей комнаты в общежитии оно наступило не с рассветом, а с первым, глухим ударом сердца, возвестившим: ночь кончилась. Реальность вернулась. Аластор проснулся первым. Его сон, всегда чуткий и тревожный, оборвался на привычной ноте внутренней тревоги. Но на этот раз к ней добавилось новое ощущение — тепло и вес на его груди. Вокс. Он уснул, прижавшись к нему, их ноги спутаны, рука Вокса лежала на его ребрах. За ночь они не разошлись по своим кроватям. Они проспали так, в обнимку, нарушив еще одно неписаное правило их старой, осторожной игры. Первым делом Аластор внутренне насторожился, прислушиваясь к чипу. Тишина. Пока. Но эта тишина теперь была обманчивой. Раньше она означала временную передышку. Теперь же, после вчерашних слов и договора, она была затишьем перед возможной бурей. Их решение «встречаться» висело над ними дамокловым мечом, делая каждый момент близости и потенциальным доказательством вины. Очень осторожно, чтобы не разбудить Вокса, Аластор высвободил свою руку и поднес ее к лицу спящего. В утреннем свете следы вчерашних слез были почти не видны, но губы Вокса были слегка припухшими, а ресницы казались темнее и длиннее, прилипшие к коже. Он выглядел… мирным. И беззащитным. Именно эта беззащитность теперь заставляла сердце Аластора сжиматься не только от нежности, но и от леденящего страха. Он взял на себя ответственность за этого человека. За его безопасность, за его счастье. И этот груз был в тысячу раз тяжелее любого контракта с отцом. Он вспомнил свои слова: «Мы будем пытаться быть парой». Звучало так просто. А на деле означало, что с этой минуты любая его ошибка, любая неосторожность может стоить Воксу всего. Вокс пошевелился, его дыхание изменилось. Он потянулся, не открывая глаз, и его рука инстинктивно потянулась к тому месту на кровати, где только что был Аластор. Не найдя его, он нахмурился и медленно открыл глаза. Первое, что он увидел, — это Аластор, сидящий рядом, смотрящий на него не отстраненным взглядом «соседа», а тем самым, новым, серьезным и немного потерянным взглядом человека, который принял судьбоносное решение и теперь обдумывает все последствия. И в этом взгляде не было ни капли сожаления. Была только тяжелая, ясная решимость. — Утро, — тихо сказал Аластор. Его голос был хриплым от сна, но твердым. Вокс улыбнулся, сонно, по-детски. Память о вчерашнем вечере нахлынула на него теплой волной, и на секунду страх отступил. Он потянулся и провел пальцами по тыльной стороне ладони Аластора, лежавшей на одеяле. — Утро, — ответил он. — Наше первое… официальное. Слово «официальное» прозвучало горьковато-сладко. Они оба понимали его абсурдность в их ситуации. Аластор кивнул. Он наклонился и, после едва заметной паузы, в которой читалась борьба между осторожностью и новым обязательством, поцеловал Вокса в лоб. Быстро, почти не касаясь. Но это был не случайный жест. Это был утренний ритуал. Их ритуал. — Правила с сегодняшнего дня, — сказал он, отдаляясь, его лицо снова стало собранным, стратегическим. — Днем — как было. Холодная вежливость. Никаких лишних взглядов. Никаких разговоров наедине. Мы — соседи, которые друг друга терпят. Ночью… когда чип молчит и дверь закрыта… мы можем быть собой. Но с максимальной осторожностью. Никаких следов. Никаких упоминаний где бы то ни было. Даже Вэлу и Вельвет мы говорим только то, что им необходимо знать для безопасности. Он говорил как командир, отдающий приказы перед операцией. И Вокс слушал, понимая, что это не холодность, а забота. Так Аластор умел проявлять ее — превращая их чувства в четкий, опасный план. — Понял, — серьезно ответил Вокс. — Я буду осторожен. — И еще, — Аластор посмотрел ему прямо в глаза. — Если что-то пойдет не так… если будет хоть малейшая угроза тебе, ты отказываешься от меня. Мгновенно. Понял? Ты говоришь, что я тебя домогался, что ты испугался, что угодно. Твоя безопасность — приоритет номер один. Вокс хотел возразить, сказать, что никогда его не предаст, но увидел в его глазах такую сталь, что слова застряли в горле. Для Аластора это был не вопрос выбора. Это был закон. Их новый, страшный закон. — Хорошо, — сдавленно согласился он. Аластор, увидев его покорность, смягчился. Он снова коснулся его руки, уже не как стратег, а как… парень, который только что начал встречаться со своим любимым. — Ладно. Теперь встаем. У тебя пара в девять. И… — он вдруг покраснел, отводя взгляд, — спасибо. За то, что сказал «да». Вокс почувствовал, как тепло разливается по груди. Он сел на кровати и, оглянувшись, что дверь закрыта, быстро, пока Аластор не отшатнулся, поцеловал его в уголок губ. — Спасибо тебе. За предложение. Потом они встали и начали готовиться к новому дню. Движения их были синхронными, но лишенными прежней неловкости. Была новая, тревожная гармония. Они чистили зуты в тишине, избегая глаз в зеркале, но их плечи иногда касались. Аластор, одеваясь, натянул свитер с высоким воротником — не чтобы скрыть засосы (их, благодаря Вельвет, не было видно), а как доспехи. Вокс поймал себя на том, что следит за каждым его движением, не как фанат, а как… партнер. Соучастник преступления под названием «любовь». Когда они были готовы выйти, они замерли у двери. Последний миг перед тем, как надеть маски. Аластор взглянул на Вокса, и в его глазах вспыхнула та самая решимость, что была ночью. — До вечера, сосед, — сказал он громко, на случай, если кто-то в коридоре. — До вечера, — кивнул Вокс, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Аластор вышел первым. Вокс подождал пару минут, как они и договорились. Стоя в пустой комнате, которая теперь была и их крепостью, и полем боя, он прикоснулся к своим губам, туда, где осталось прикосновение Аластора. Страх никуда не делся. Он сжимал желудок холодным комом. Но вместе с ним было и новое чувство — не безумная надежда, а тихая, железная уверенность. Он больше не был один. У него теперь был сообщник. И война, которую они вели, обрела смысл. Не просто выжить. А выжить вместе. День тянулся мучительно медленно. Каждая пара, каждое случайное пересечение взглядов в коридоре с Аластором (холодное, мимолетное, как и договорились) было маленькой пыткой. Вокс ловил себя на том, что ищет в его глазах хоть искру того тепла, что было ночью, но находил лишь безупречную маску. И это было правильно. Это было безопасно. Но от этого не становилось легче. Внутри него бушевал конфликт, куда более серьезный, чем просто тоска. Слова Аластора о «встречаться» звучали как сладкий, опасный звон в ушах. Но эта реальность была настолько хрупкой, настолько спрятанной от всего мира, что временами казалась сном. Ему нужно было сделать ее более осязаемой. Поделиться ею. Выговориться. Иначе груз этой тайны, этой двойной жизни, раздавит его раньше, чем Виктор Хартфелт успеет что-либо предпринять. Но кому? Вал? Он зол, раним, его чувства к Воксу до сих пор представляли собой клубок обиды, ревности и заботы. Сказать ему — все равно что бросить спичку в бензин. Он взорвется. Может, в итоге и поймет, но сначала наделает шума, привлечет внимание. Риск был слишком велик. Вельвет? Она рациональна, надежна, уже в курсе многого. Она его спасательный круг. Но… она и Мелисса теперь были парой. У них был свой маленький, хрупкий мирок. Втягивать их еще глубже в свою опасную игру, делать соучастниками в самом страшном его преступлении — любви к Аластору Хартфелту — казалось Воксу эгоистичным. Это была бы не просьба о помощи, а перекладывание смертельного груза. И все же… тишина и одиночество в этом знании душили его. Он вспомнил утро, объятия, серьезные глаза Аластора, говорившего о «приоритете безопасности». Аластор взял на себя невероятный риск, предложив это. Самый большой риск — рисковать Воксом. А Вокс… Вокс должен был быть умным. Осторожным. Но он тоже был человеком. Ему нужна была хоть одна живая душа, которая знала бы всю правду. Не как информацию для плана, а как исповедь. После последней пары он почти машинально направился не в библиотеку и не в свою комнату (Аластор, скорее всего, был на каком-то «семейном» совещании), а к двери Вельвет. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он постучал. Три коротких, один долгий — их старый сигнал. — Входи, если не Аластор, — раздался голос Вельвет из-за двери. В ее тоне была привычная резкость, но без злобы. Вокс вошел. В комнате пахло попкорном и лавандой. Вельвет сидела за ноутбуком, на экране мелькали строки кода. Мелисса, завернутая в плед, читала книгу на своем диване. Идиллическая картина нормальной жизни, которая резанула Вокса по живому. — Ну? — Вельвет оторвалась от экрана, уставясь на него. Ее взгляд, острый и всевидящий, мгновенно счел его напряжение. — Опять проблемы? Тональка не помогла? — Нет, тоналка… тоналка в порядке, — пробормотал Вокс, закрывая за собой дверь. Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя незваным гостем, нарушителем спокойствия. Мелисса отложила книгу, ее взгляд стал внимательным и мягким. — Вокс, что-то случилось? Садись. Он не сел. Он не мог. Слова клокотали в горле, требуя выхода. — Мне нужно… мне нужно кому-то сказать. Но вы должны поклясться. Клятвой кровью, душой, чем угодно. Что это останется между нами. Что вы не скажете никому. Даже… даже если будет очень страшно. Даже если вам покажется, что это мне во благо. Вельвет медленно закрыла ноутбук. Ее лицо стало серьезным, деловым. Она почуяла не просто панику, а нечто фундаментальное. — Говори. Мы слушаем. И да, я умею держать язык за зубами. Мелисса тоже. Мелисса быстро кивнула, ее глаза были полны тревоги, но и решимости. Вокс глубоко вдохнул, собираясь с духом. Он смотрел в пол, на свои кроссовки. — Мы с Аластором… мы теперь… встречаемся. Он выпалил это одним выдохом и поднял глаза, ожидая взрывов, вопросов, упреков. Вельвет не взорвалась. Она лишь подняла одну бровь. Мелисса прикрыла рот рукой, но не от шока, а скорее от удивления. — Официально? — уточнила Вельвет, как будто он сообщил о смене расписания пар. — Да. Тайно. Официально между нами, — подтвердил Вокс, его голос дрожал. — Он… он предложил. Вчера. После того как… сказал, что любит меня. Теперь на лицах девушек появились другие эмоции. У Мелиссы — умиление и легкая грусть. У Вельвет — тяжелая, сосредоточенная озабоченность. — Блин, — выдохнула она, откидываясь на спинку стула. — Ну, поздравляю, что ли. С самым опасным романом в истории университета. Ты понимаешь, что это меняет всё? — Я понимаю! — воскликнул Вокс, наконец срываясь. — Я понимаю, что это в тысячу раз опаснее! Что если его отец узнает… Но я не мог отказаться, Вельвет! Ты не представляешь, как он это сказал… как он краснел и оправдывался… и как потом смотрел утром, будто мы заключили военный договор! Это не игра для него! Это… это его способ бороться. За нас. Он подошел ближе, его глаза молили о понимании. — Мне нужно было кому-то сказать. Потому что я не могу носить это в себе. Я или лопну, или сделаю какую-нибудь глупость от счастья и страха. Вы… вы мои друзья. Вы уже в курсе половины дела. И я… я доверяю вам. Вельвет смотрела на него долго и пристально. Потом перевела взгляд на Мелиссу. Между ними пробежало безмолвное понимание. Они знали, что такое — прятать свои чувства, бояться осуждения, строить свой мир втайне ото всех. Их мир был безопаснее, но принцип был тот же. — Ладно, — наконец сказала Вельвет. Ее голос потерял резкость. — Значит, так. Теперь вы — официально самая секретная парочка на свете. Правила ужесточаются в геометрической прогрессии. Никаких записочек. Никаких подарков, которые можно отследить. Общение только через нас, если срочно, и только зашифрованными сообщениями. Твой телефон может быть под колпаком. Ты вообще вынул из него батарейку? Вокс покраснел и покачал головой. — Сделаешь это сегодня. И купишь самый дешевый кнопочный телефон для связи с нами. За наличные, в случайном месте. — Она говорила уже не как подруга, а как глава службы безопасности. — И слушай сюда, Вокс. Ты теперь не имеешь права на ошибку. Ни на одну. Потому что твоя ошибка — это не только твоя смерть. Это и его. И, возможно, наша. Понял? Он кивнул, глотая ком в горле. Он ожидал поддержки, но получил суровую военную подготовку. И это было… правильно. Это было то, что ему было нужно. Не сюсюканье, а четкий план выживания. — Понял. — И последнее, — Вельвет встала и подошла к нему. Она положила руку ему на плечо. Ее прикосновение было твердым. — Ради всего святого, будьте счастливы. Хотя бы украдкой. Потому что иначе весь этот чертов цирк не имеет смысла. Мы прикроем вас. Чем сможем. Мелисса подошла с другой стороны и обняла его за талию, молча, по-сестрински. И в этот момент Вокс почувствовал, как тяжесть внутри него не исчезла, но стала распределенной. Он больше не нес ее один. У него был Аластор. И теперь у него были сообщники. Опасность не уменьшилась — она возросла. Но и силы для борьбы с ней приумножились. Он вытер глаза и кивнул. — Спасибо. — Не благодари, — буркнула Вельвет, возвращаясь к своему ноутбуку. — Просто не облажайся. А теперь вали, нам тут помады тестировать. Вокс вышел из комнаты, и на этот раз его шаги были не такими неуверенными. Страх остался, но к нему прибавилась странная, горькая уверенность. Его любовь была теперь не только его тайной. Она была их общим делом. Их самым опасным и самым важным проектом. И это значило, что у нее есть шанс. Телефон завибрировал в кармане, беззвучно, но ощутимо, как удар током. Вокс только что вышел из комнаты Вельвет, его голова еще гудела от серьезного разговора и нового груза ответственности. Неизвестный номер. Городской, но незнакомый. Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе. Он оглянулся по сторонам — коридор был пуст — и принял вызов, поднеся трубку к уху, но не сказав ни слова. — Винсент Уиттман? — Голос в трубке был мужским, средних лет, безэмоциональным, профессионально-вежливым. В нем не было угрозы. Она была в самой его нейтральности, в том, как он произнес его полное имя. — Кто это? — спросил Вокс, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это не имеет значения. Имеет значение то, что я могу вам предложить, — голос продолжил тем же ровным тоном. — Мы понимаем, что вы проживаете в одной комнате с Аластором Хартфелтом. И учитывая вашу… близкую связь с господином Валом и его подругой Вельвет, которые, как нам известно, проявляли к вам повышенное внимание в период вашего недавнего нездоровья, мы полагаем, что вы имеете уникальный доступ к повседневному состоянию мистера Хартфелта. Вокса бросило в холодный пот. Каждое слово было как тонкий, острый нож. Они знали. Не все, но слишком много. Про комнату. Про его друзей. Про депрессию. Они следили. Не за Аластором. За ним. — Я не понимаю, о чем вы, — выдавил он, чувствуя, как слабеют колени. — Не притворяйтесь, мистер Уиттман, это недостойно вас, — голос сохранял ледяное спокойствие. — Мы предлагаем вам простое сотрудничество. Вам не нужно делать ничего предосудительного. Просто… информировать нас. О его настроении. О том, как он спит. Что говорит. С кем общается по телефону в стенах комнаты. О любых признаках стресса, нервозности, или, наоборот, нехарактерного спокойствия. Очень простая, бытовая информация. Вокс прислонился к холодной стене, чтобы не упасть. Его тошнило. — Вы… вы работаете на его отца. — Источник нашего интереса не важен, — парировал голос. — Важны условия. За вашу помощь мы гарантируем, что с вашей матерью, Викторией Уиттман, ничего не случится. Ее реабилитация после операции будет проходить в лучшей частной клинике за наш счет. Более того, мы готовы рассмотреть вопрос о покрытии всех ее будущих медицинских расходов. И, конечно, ваше молчание будет щедро вознаграждено. Вы сможете забыть о финансовых трудностях. Навсегда. Они ударили в самое больное место. Не угрожали расправой. Они предлагали спасти его мать. И разрушить все, ради чего он дышал. Предать Аластора. Продать каждое его доверенное слово, каждый взгляд, каждую редкую улыбку. Стать тем самым агентом наблюдения, которого Аластор боялся больше всего. — А если я откажусь? — прошептал Вокс, уже зная ответ. Голос на том конце провода на секунду замер, будто удивленный наивностью вопроса. — Тогда, к сожалению, мы не сможем гарантировать стабильность состояния миссис Уиттман. И ваш собственный статус в университете… будет пересмотрен. Вам ведь знакомо чувство потери, не так ли, Винсент? После смерти отца? Угроза была произнесена беззлобно, как констатация факта. Они копались в его жизни, вытащили самое страшное и использовали как рычаг. Вокс закрыл глаза. Перед ним вставали два образа: мама, слабая, но улыбающаяся ему по видеосвязи после успешной операции, которую они оплатили. И Аластор, смотрящий на него в темноте доверчивыми, уставшими глазами, говорящий «Я тебя люблю» с таким трудом. Предать одного, чтобы спасти другого. Классическая, грязная дилемма, в которую его втянули против его воли. — Мне… нужно подумать, — выдавил он, понимая, что это звучит слабо и жалко. — Разумеется, — голос почти проявил подобие понимания. — У вас есть 24 часа. Завтра в это же время мы перезвоним. Один звонок. Помните, мистер Уиттман: это не шантаж. Это деловое предложение. Мы даем вам возможность позаботиться о своей семье и обеспечить себя. Взамен — немного вашего внимания. Ждем вашего решения. Щелчок. Линия разорвалась. Вокс медленно опустил руку с телефоном. В ушах стоял гул. Он соскольз по стене на пол, не в силах держаться на ногах. Только что обретенная уверенность разбилась в прах. Их «официальные отношения», их тайная крепость — все это оказалось карточным домиком, на который уже направили шланг. Они не просто следили. Они предлагали сделку. И цена была его душой. И жизнью Аластора. Или жизнью его матери. Он сидел на холодном полу пустого коридора, сжимая телефон в потной ладони, и тихо плакал от бессилия и ужаса. Ему было двадцать лет, а он уже должен был решать, кого предать. Мысли метались в голове Вокса, как затравленные звери в клетке, натыкаясь на острые прутья неизбежных последствий. Мама. Слабая, но такая сильная духом. Пережившая потерю мужа, едва не потерявшая жизнь сама. Она только-только начала поправляться. Они могут «не гарантировать стабильность». Это могло означать что угодно: отзыв врачей, поддельные лекарства, «несчастный случай» в палате. Он видел ее улыбку по видеосвязи. Как он сможет смотреть ей в глаза, зная, что продал человека, которого любит, чтобы купить ей безопасность? Но как он сможет жить, если с ней что-то случится из-за его принципов? Сестра. Старшая, всегда его защищавшая, теперь живущая своей жизнью в другом городе. Они о ней упомянули? Пока нет. Но если они копали так глубоко, то знают о ней все. Она тоже становится мишенью. Звонок «от банка» о просрочке по кредиту, проблемы на работе, нападение в темном переулке… Возможностей у таких людей — миллион. Вал. Грубый, верный, взрывной Вал. Он уже на взводе из-за Аластора. Если эти люди придут к нему, начнут давить… Он не станет сотрудничать. Он полезет в драку. И его сломят. Физически. Юридически. Они найдут способ. Его папина автомастерская? Небольшие нарушения, проверки, банкротство. Вал останется ни с чем, еще и с судимостью. И все из-за него. Вельвет и Мелисса. Их тихий, счастливый мирок. Вельвет — хакер, у нее на компьютере наверняка есть что-то, что можно представить как кражу данных, нарушение авторских прав. Университетская стипендия, карьера — все под угрозой. А Мелисса… нежная, ранимая Мелисса. Ее можно сломать одним лишь намеком, фотографией, угрозой рассказать ее консервативным родителям о ее отношениях с Вельвет. Их любовь, такую же хрупкую, как и его, растопчут в прах. И… Аластор. Что скажет Аластор? Этот вопрос горел в мозгу ярче остальных. Вокс представил себе его лицо. Не то, уставшее и нежное из ночи, а то, каменное, стратегическое, каким оно бывает в моменты принятия самых тяжелых решений. Вариант 1: Сказать ему правду. Полностью. О звонке, о предложении, об угрозах. И тогда Аластор… Аластор возьмет все в свои руки. Он найдет способ защитить его мать, сестру, друзей. Как? Вступив в еще более жестокую конфронтацию с отцом? Пойдя на новую, еще более кабальную сделку? Пожертвовав собой окончательно? Он уже продал свою свободу за операцию для Виктории. Что он продаст теперь? Свою жизнь? Аластор, не раздумывая, выберет этот путь. Он возьмет вину и ответственность на себя. И Вокс потеряет его. Навсегда. Либо физически, либо потому, что Аластор, совершив очередную жертву, окончательно захлопнется и уйдет в ту ледяную скорлупу, из которой его только-только начали выманивать. Вариант 2: Солгать. Согласиться на сделку тайно. Стать шпионом. Передавать крохи безобидной информации, пытаясь выгадать время, обмануть их. Но эти люди не дураки. Они поймают его на первой же неточности. И тогда расправа над всеми, кого он любит, будет мгновенной и беспощадной. А Аластор… если он узнает, что Вокс его предал, даже из лучших побуждений… Это будет хуже, чем если бы он умер. Это убьет в нем последнюю веру в кого-либо. Это подтвердит все, во что заставлял верить его отец: что любовь — это слабость, которой пользуются. Аластор сломается окончательно. И возненавидит его. Вариант 3: Отказаться. Гордо, открыто. И бросить вызов. Но он один. Против машины, у которой есть деньги, власть и полное отсутствие морали. Он проиграет. И проиграют все, кого он пытался защитить своим отказом. Ловушка была идеальной. Каждый выход вел к катастрофе. Не для него одного — для всех, кто был ему дорог. Его любовь к Аластору, его дружба с Валом и девушками, его любовь к семье — все это превратили в оружие против него же самого. Он сидел на полу, обхватив голову руками. Паника медленно отступала, сменяясь леденящим, пустым спокойствием отчаяния. Он должен был принять решение за 24 часа. Решение, которое определит судьбы минимум шести человек. И его собственную душу. Он поднял голову и уставился в стену напротив. Где-то там, за этими стенами, ходил Аластор, играя свою роль послушного сына и мужа. Где-то там его мама, наивно верящая, что сын в престижном университете строит будущее. Где-то там Вал злился на весь мир, а Вельвет с Мелиссой тестировали помады и строили свои планы. И все они были пешками в игре, правила которой диктовал Виктор Хартфелт. А он, Винсент Уиттман, должен был сделать ход. Любой ход будет поражением. Но бездействие — тоже ход. Ему нужно было поговорить. Не с Аластором. Пока нет. С кем-то, кто мог бы мыслить холодно, стратегически, не поддавшись эмоциям. Кто уже знал часть правды и был в опасности сам. Он поднялся с пола, отряхнулся. Лицо было влажным от слез, но выражение — твердым. Он повернулся и снова пошел к двери Вельвет. На этот раз его стук был не просящим, а требовательным. Он входил не как проситель, а как солдат, докладывающий о прорыве противника на самом уязвимом участке фронта. Ему нужен был не совет. Ему нужен был военный совет. И Вельвет, с ее острым умом и циничным прагматизмом, была его единственным шансом найти третий путь. Тот, которого нет в учебниках. Путь, который, возможно, спасет если не всех, то хотя бы не позволит Виктору Хартфелту победить полностью. Дверь открылась почти мгновенно, будто Вельвет стояла за ней. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, прошелся по его лицу — бледному, со следами слез, но с новым, жестким огнем в глазах. Она не спросила, что случилось. Она поняла по его стуку. — Ты ко мне по каждому поводу бегать будешь? — бросила она, но без обычной ехидцы. В ее голосе звучало скорее деловое раздражение командира, чьего подчиненного только что обстреляли. — Заходи. И выключай телефон. Полностью. Батарейку вынь. Вокс молча выполнил приказ, переступив порог. Мелисса, увидев его лицо, тут же встала и без слов ушла в ванную, давая им поговорить наедине. Она понимала без слов, когда дело касалось серьезных угроз. Вельвет указала ему на стул, сама села напротив, положив ногу на ногу, и скрестила руки. — Говори. Коротко, по делу. Кто звонил, что предлагал, что угрожал. Вокс выдохнул и выдал все, как на духу, почти без эмоций, как отчет: неизвестный номер, предложение слежки за Аластором, оплата лечения матери, угрозы в случае отказа, упоминание отца, сестры, 24 часа на раздумье. Вельвет слушала, не перебивая. Ее лицо было каменным. Когда он закончил, она несколько секунд молчала, глядя в пространство, ее мозг работал с такой скоростью, что это было почти физически ощутимо. — Идиоты, — наконец произнесла она с ледяным презрением. — Классический прием. Давят на самое слабое место. Предсказуемо. Она посмотрела на Вокса. — Твои варианты, как ты их видишь? Он перечислил: сказать Аластору, согласиться тайно, отказаться. — Все ведут к разгрому, — констатировал он. — Не все, — отрезала Вельвет. — Ты упускаешь четвертый. Самый очевидный для тех, кто не в эмоциях. — Какой? — в голосе Вокса прозвучала надежда, которую он сам уже похоронил. — Сделать вид, что соглашаешься. И контршпионить, — сказала она просто. — Они хотят информацию? Мы ее дадим. Только не ту, что они хотят. Мы будем их кормить с ложечки. Сначала — крохи правды, разбавленной ложью. Потом — чистая, но бесполезная или вводящая в заблуждение информация. Мы создадим для них иллюзию контроля, пока сами копнем глубже. — Но они проверят! Они следили за мной, они знают… — Знают то, что мы позволим им знать, — перебила Вельвет. — С этого момента мы контролируем нарратив. Ты думаешь, я просто так помады тестирую? У меня есть… возможности. Для начала, мы создаем канал связи. Одноразовый телефон, как я и говорила. На него ты и будешь получать их звонки и отправлять отчеты. Отчеты, которые мы с тобой будем составлять вместе. Через этот же канал мы будем отслеживать их. Она встала и начала расхаживать по комнате. — Первое: тебе нужно немедленно связаться с матерью и сестрой. Не по обычному телефону. Через безопасный мессенджер, с нового устройства. Предупредить их о потенциальной угрозе. Сказать, чтобы ко всем звонкам, предложениям «помощи» или странным визитерам относились с крайним подозрением. Лучше всего — на время отправить маму в тот самый частный санаторий, куда ее выписали, но под нашим наблюдением. Сестре — усилить бдительность. — Второе: Вал. С ним сложнее. Ему нельзя говорить правду. Он не выдержит и наделает глупостей. Скажем ему… что у тебя проблемы с коллекторами из-за долгов за лечение матери. И что тебе угрожают. Попросим его быть начеку и не лезть в драку первым. Это хоть как-то его обезопасит и объяснит необходимость осторожности. — Третье: Аластор. Она остановилась и посмотрела на Вокса. — Ему нужно сказать. Но не всё. Не про угрозы семье. Это его сломает и заставит действовать необдуманно. Скажи ему, что к тебе обратились с предложением слежки за ним. Что ты отказался. И что теперь нужно усилить меры предосторожности. Он должен знать об угрозе тебе, чтобы быть готовым. Но не должен знать о рычагах давления. Пока. — А что если они все-таки сделают что-то с мамой? — голос Вокса дрогнул. — Они не сделают, пока ты «сотрудничаешь», — холодно ответила Вельвет. — Их цель — не твоя мать. Их цель — контроль над Аластором через тебя. Пока ты играешь в их игру, все твои близкие в относительной безопасности. Больше того, мы можем использовать их «заботу» о твоей матери. Пусть оплачивают ее лечение. Ты же будешь давать им информацию. Некоторую информацию. Она снова села, ее глаза горели азартом сложной задачи. — Это война на два фронта, Вокс. Один фронт — против Виктора Хартфелта, за свободу Аластора. Второй фронт — против его прихвостней, за безопасность твоей семьи и нас всех. И на втором фронте у нас появился шанс внедриться в их ряды. Пусть думают, что ты их марионетка. А на деле мы будем дергать за ниточки. Она была права. Это был четвертый путь. Опасный, как хождение по канату над пропастью. Но это был путь действия, а не пассивного выбора между двумя плохими вариантами. — Справимся? — тихо спросил Вокс, глядя на ее сосредоточенное лицо. Вельвет хмыкнула. — Другого выбора нет. Так что да, справимся. А теперь иди. Купи тот телефон. Предупреди маму и сестру. Вечером, когда Ал вернется, поговори с ним. А я… я займусь кое-какими приготовлениями. Нужно понять, кто эти «они». И найти у них слабые места. Она говорила с такой уверенностью, что Вокс почти поверил, что это возможно. Почти. Но тяжесть ответственности никуда не делась. Он теперь был не просто влюбленным и преследуемым студентом. Он был агентом в двойной игре. И от его следующего шага зависело все. Он кивнул, встал и направился к двери. Остановился на пороге. — Вельвет… спасибо. — Не благодари. Просто не облажайся, — бросила она ему вслед, уже уткнувшись в экран ноутбука, ее пальцы уже летали по клавиатуре, начиная свою часть операции. Вокс вышел. Страх был еще там, в груди, холодным камнем. Но теперь к нему добавилась странная, горькая решимость. Он больше не жертва. Он солдат. И у него есть команда. И план. Пусть безумный, смертельно опасный, но план. И это было лучше, чем бессилие. Телефон в руке Вокса — тот самый, старый, из которого он только что вынул батарейку по приказу Вельвет — лежал мертвым грузом. Он уже почти дошел до выхода из общежития, чтобы искать тот самый «кнопочный» телефон, когда в кармане загудел другой девайс. Его личный, основной смартфон. Батарейка в нем была на месте. И на экране горел новый неизвестный номер. Другой. Но стиль — тот же, без имени. Ледяная волна прокатилась по спине. Они не стали ждать 24 часа. Они меняют тактику. Это плохо. Это очень плохо. Он отшагнул в ближайшую нишу, подальше от камер (если они тут есть), и принял вызов, снова в молчание. — Винсент, — прозвучал тот же безэмоциональный голос, но на этот раз в нем чувствовалась легкая, едва уловимая нотка нетерпения. — Мы решили проявить добрую волю и предоставить вам немного больше… контекста, чтобы облегчить принятие решения. Вокс молчал, стиснув зубы. Он боялся, что его голос выдаст дрожь. — Ваш друг, Валентино, — голос сделал паузу, как бы давая ему осознать, — сегодня днем имел небольшую стычку у блока мастерских. Не волнуйтесь, все обошлось парой синяков и испорченным настроением. Но это лишь демонстрация наших… возможностей. Следующий раз может быть менее символическим. Сердце Вокса упало. Они уже действуют. Уже бьют по периметру. Не ждут. Вал… О, Боже, Вал. — Что вы с ним сделали? — вырвалось у него хриплым шепотом. — Ровно столько, сколько нужно, чтобы показать серьезность наших намерений. Ничего непоправимого. Пока что, — голос стал чуть жестче. — Также мы ведем наблюдение за общежитием, где проживают ваши подруги, Вельвет и Мелисса. Удивительно живописная парочка, не правда ли? Было бы жаль, если бы их идиллия была нарушена… скажем, утечкой компрометирующих материалов в деканат или к их родителям. Они знали все. Не только факты, но и детали. Они били точно в цель, демонстрируя, что их сеть гораздо шире и плотнее, чем он мог предположить. Они не просто предлагали сделку. Они показывали зубы. — Вы не дали мне времени, — прошептал Вокс, чувствуя, как паника снова подступает, сметая хрупкую уверенность, которую вселила Вельвет. — Время — роскошь, которой у вас нет, мистер Уиттман, — ответил голос. — Обстановка динамична. Нам нужна ваша лояльность. И мы хотим видеть первые результаты сегодня. К вечеру. — Какие… какие результаты? — Вокс почти не узнал свой собственный голос. — Что-нибудь простое. Например, как мистер Хартфелт провел ночь. Хорошо ли спал? Кажется ли взволнованным? Упоминал ли он в разговоре с вами своего отца или предстоящие семейные дела? Первое сообщение — знак доброй воли. Мы ждем. На этом же номере, текстом. До 20:00. Щелчок. Опять. Вокс опустил руку. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в пустой коридор. План Вельвет… он был хорош, когда у них было время на подготовку, на создание ложной личности, на контрразведку. Но у них не было времени. Уже нет. Они требовали ответ сегодня. Прямо сейчас. Если он ничего не отправит, сегодня же может случиться что-то с Валом, Вельвет, Мелиссой… Они не станут ждать. Они уже начали. Но если он отправит… он станет их агентом. По-настоящему. Он предаст Аластора с первого же шага. Даже если информация будет незначительной. Это будет начало. И он уже не сможет остановиться. Он медленно съехал по стене на пол, спрятав лицо в коленях. Его трясло. Четвертый путь, путь контршпионажа, рухнул, не успев начаться. Силы были слишком неравны. Они играли в шахматы, а противник просто опрокидывал доску. Ему нужно было принимать решение. Сейчас. Отправить сообщение и выиграть время для своих друзей, но потерять себя. Или молчать и надеяться, что их угрозы — блеф, рискуя жизнями и благополучием тех, кого он любит. Он сидел в холодной, пустой нише, и его мир, только начавший обретать хоть какие-то контуры после ночи с Аластором, снова рушился. Но на этот раз обломки могли придавить не только его. Резкий, нетерпеливый стук в дверь вырвал Вокса из оцепенения. Он вздрогнул, поднял голову. Стук был не похож на мягкий стук Вельвет или осторожный Аластора. Это был удар кулаком. Грубый, требовательный. — Вокс! Открывай, черт возьми! Я знаю, что ты там! Вал. Голос звучал хрипло, сдавленно, сквозь зубы. В нем не было обычной злой бравады. Была боль. И злость, но другая — направленная не на него, а на что-то вовне. Вокс вскочил, сердце бешено заколотилось. Угроза только что была абстрактной — голос в трубке. А сейчас она стучала в его дверь в лице избитого лучшего друга. Он бросился к двери, дрожащими руками отодвинул задвижку. Вал стоял на пороге, прислонившись к косяку. Картина была безрадостной. Нижняя губа распухла и была рассечена, из разбитой брови сочилась кровь, смазанная по виску. Один глаз заплывал, его веко неестественно дергалось. Рубашка была порвана на плече, а рука, которой он прижимал к боку аптечку (маленькую, университетскую, зеленую), неестественно вывернута. — Вал! Боже, что случилось? — Вокс потянулся к нему, но Вал резко одернулся. — Не трогай! — выдохнул он, шатаясь, и прошел внутрь, тяжело опускаясь на кровать Вокса. Аптечка упала на пол с глухим стуком. — Говорил же… говорил тебе, с этим ублюдком связываться… — он зашипел от боли, когда попытался приподняться. — Это не он! — почти крикнул Вокс, хватая аптечку с пола. Он сгреб из нее бинты, антисептик, пластыри. Руки тряслись. — Это из-за меня, Вал! Из-за меня! Вал приоткрыл здоровый глаз, полный недоверия и боли. — Что? Как это из-за тебя? Я возле гаражей отца был, двое… даже не местные, по виду. Подошли, спросили про тебя. Я сказал, чтобы отвалили. Один улыбнулся, другой… ну, ты видишь. Он описал их — тех же, что звонили Воксу. Они не стали ждать. Они действовали. Чтобы показать, что угрозы — не пустой звук. Чтобы сломить его сопротивление, показав избитого друга. Вокс чувствовал, как его тошнит. Он намочил салфетку антисептиком. — Дай я… это будет больно. — Не ной, делай что должен, — буркнул Вал, закрывая глаза, но мышцы на его лице напряглись. Вокс начал осторожно обрабатывать рану на брови. Вал вздрогнул, но не издал ни звука. — Они… они мне позвонили, — тихо начал Вокс, его голос прерывался. — Предложили деньги, лечение маме… чтобы я следил за Аластором. Я отказался. И они… они сказали, что начнут с вас. С друзей. Я не думал, что так быстро… Вал открыл здоровый глаз. В нем не было удивления, лишь горькое понимание. — Так вот оно что… — он выдохнул, и из его разбитой губы выступила кровь. — Мажорный папаша дает жару. Я так и думал. — Ты не должен был из-за меня… — начал Вокс, но Вал перебил его резким движением руки. — Заткнись. Не твоя вина, что мир полон мразей. — Он поморщился, когда Вокс дотронулся до рассеченной губы. — Значит, они серьезно настроены. Что будешь делать? Вопрос повис в воздухе. Прямой, как удар. Что он будет делать? Теперь, когда угроза материализовалась в синяках и крови на лице лучшего друга. — Я не знаю, — честно признался Вокс, чувствуя, как слезы снова подступают. — Если я откажусь, они могут сделать с тобой хуже. С Вельвет, с Мелиссой… С мамой. Если я соглашусь… я предам его. Вал смотрел на него своим одним хорошим глазом. Злость в нем поутихла, сменившись усталой, взрослой серьезностью. — Слушай, идиот. Ты думаешь, он не поймет? Если он и правда не просто кукла, он почует неладное. И если узнает, что тебя шантажируют из-за него… что ты из-за него страдаешь… он сам полезет на рожон. Или сломается. Тебе это надо? Нет. Именно этого Вокс и боялся больше всего. Чтобы Аластор, узнав, взвалил все на себя и уничтожил себя окончательно. — Нет, — прошептал он. — Значит, надо думать, — Вал попытался сесть ровнее и застонал. — Не можешь отказаться открыто. Не можешь согласиться по-честному. Значит… надо играть. Он говорил то же, что и Вельвет. Но слышать это от Вала, который только что пострадал из-за этой игры, было… по-другому. Это было не стратегическое решение. Это была солдатская мудрость с поля боя. — Но они требуют отчет сегодня. К вечеру, — сказал Вокс, заканчивая с пластырем на брови. — О том, как он провел ночь. Вал хрипло усмехнулся, что вызвало новый приступ боли. — Ну, с этим проблем не будет. Скажи, что спал плохо. Что видел, как он ворочался. Что утром был мрачнее тучи. Это же правда, наверное, после вашего пьяного дебоша? — В его голосе не было язвительности, лишь констатация. Это была правда. Не вся, но достаточно правдивая, чтобы не вызвать подозрений сразу. И достаточно безобидная, чтобы не навредить Аластору. — Да… наверное. — Вот и отлично. Корми их полуправдой. Тяни время. А тем временем… — Вал тяжело вздохнул, — тем временем мы с твоей хакершей подругой подумаем, как дать им сдачи. Не могу же я просто так отделаться. Он говорил «мы». Несмотря на боль, на злость, на непонимание его отношений с Аластором, он встал на его сторону. Потому что Вокс — его друг. И потому что против общего врага. Вокс смотрел на его избитое лицо, и в его груди что-то перевернулось. Страх не исчез. Но к нему прибавилось нечто новое — не решимость даже, а ярость. Чистая, холодная ярость за то, что тронули его людей. За то, что втянули его в эту грязную игру и теперь бьют по тем, кто слабее. — Ладно, — сказал он, и его голос впервые за этот день прозвучал твердо. — Я отправлю им их отчет. А потом… потом мы с Вельвет придумаем, что делать. Ты… ты останешься тут? Подождешь, пока я вернусь с аптечкой получше? Вал кивнул, закрывая глаза. — Да, валяй. И… Вокс. — Что? — Береги себя. И его. Вы же теперь… — он не договорил, махнув здоровой рукой, будто отмахиваясь от сентиментальностей, — короче, берегитесь. Вокс кивнул, схватил ключи и выбежал из комнаты. У него теперь была не только информация от Вельвет, но и кровная обида Вала. И срок — до вечера. Чтобы отправить первое, лживое, но спасительное сообщение. И чтобы начать планировать ответный удар. Война была объявлена. И теперь у него не было выбора, кроме как воевать. Вокс выскочил из комнаты, намеренный срочно купить более серьезные медикаменты и тот самый «кнопочный» телефон, но, сделав несколько шагов по коридору, замер как вкопанный. Из лифта, с характерным мягким звуком, вышел Аластор. Он вернулся раньше. Намного раньше. Его график был непредсказуемым, но обычно «семейные дела» затягивались до позднего вечера. Сейчас же было только начало пятого. Аластор шел, опустив голову, его пальто было расстегнуто, на лице — привычная маска усталой отстраненности. Но, подняв взгляд и увидев Вокса, замершего в неестественной позе у своей же двери, маска дрогнула. Его глаза, острые и наблюдательные, мгновенно зафиксировали несколько тревожных деталей: бледность Вокса, расширенные зрачки, следы высохших слез на щеках (которые Вокс забыл смыть), общий вид человека, которого только что вывернули наизнанку. Их взгляды встретились. По правилам, Вокс должен был кивнуть холодно и пройти мимо, делая вид, что спешит по своим делам. Но он не мог. Он стоял, парализованный, с ключами, впившимися в ладонь, с мыслями, полными крови Вала, угроз неизвестного голоса и необходимости лгать ему через несколько часов. Аластор медленно приблизился. Его взгляд скользнул по лицу Вокса, потом опустился на его дрожащие руки. — Вокс? — произнес он тихо, но в голосе уже не было той ледяной, соседской интонации. Была тревога. Настоящая. — Что случилось? Это был не тот вопрос, который задает просто знакомый. Это был вопрос его Аластора. Того, что существовал за закрытой дверью. И он прозвучал в пустом коридоре, где их могли услышать или увидеть. Вокс открыл рот, чтобы сказать «ничего», стандартную отговорку, но слова застряли в горле. Перед ним стоял не просто объект слежки, не просто человек, за которым его заставляли шпионить. Перед ним стоял тот, кого он любил. И который только что назвал эту любовь. И который сейчас смотрел на него с такой немой, вопрошающей болью, что врать ему стало физически невозможно. Но он не мог сказать и правды. Не здесь. Не сейчас. — Не здесь, — прошептал он вместо этого, его глаза метнулись к двери их комнаты. Туда, где сидел избитый Вал. Туда, где они могли говорить открыто, пока чип молчал. Но… но Вал был там. И он ненавидел Аластора. И Аластор… он не должен был видеть его таким. Это взорвало бы все. Аластор, следуя его взгляду, нахмурился. Он почуял опасность. Не абстрактную. Конкретную, здесь и сейчас. — В комнате кто-то есть, — констатировал он не вопросом, а утверждением. Его тело напряглось, готовясь к угрозе. — Это… Вал, — сдавленно признался Вокс. — С ним… что-то случилось. Глаза Аластора сузились. «Что-то случилось» с Валом, и Вокс выглядел так, будто только что видел призрак. Это не складывалось в обычную бытовую картину. — Покажи, — сказал Аластор коротко, и в его тоне не было места для возражений. Он уже не был «соседом». Он был тем, кто берет контроль в кризисной ситуации. — Ал, подожди, он… — Вокс, открой дверь, — перебил Аластор, его голос стал тише, но жестче. Он шагнул вперед, и Вокс, почти на автомате, повернул ключ. Дверь открылась. Свет из комнаты выхватил фигуру Вала, сидящего на кровати Вокса, с заклеенной пластырем бровью и разбитой губой. Вал поднял голову, и его единственный зрячий глаз встретился с взглядом Аластора. Наступила тяжелая, взрывоопасная тишина. Два мира — мир боли, злости и грубой дружбы Вала и мир тайн, контроля и опасной близости Аластора — столкнулись в одной точке. — Что ты здесь делаешь? — глухо спросил Вал, его голос был хриплым от боли и нарастающей злобы. Аластор проигнорировал его. Его взгляд, быстрый, как сканер, оценил повреждения, позу, аптечку на полу. Затем он перевел его на Вокса, который замер на пороге, разрываясь между ними. — Кто? — один-единственный вопрос, обращенный к Воку, но подразумевавший все: кто это сделал, почему, и как это связано с твоим состоянием? Вокс стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он должен был солгать. Должен был выдать версию про случайную драку, про коллекторов, про что угодно. Но, глядя в глаза Аластора, который уже знал, что это не случайность, слова застревали у него в горле. Вал попытался встать, зашипев от боли. — Убирайся отсюда. Это не твое дело, мажор. Но Аластор не убирался. Он сделал шаг внутрь, закрыл за собой дверь, отрезав их от внешнего мира. Его движения были медленными, контролируемыми, но в них чувствовалась стальная пружина, готовая развернуться. — С того момента, как это касается его, — он кивнул на Вокса, — это мое дело. Говори. Что произошло? Его тон был таким, каким он, вероятно, говорил на совещаниях с топ-менеджерами отца. Властным, не терпящим возражений. Вал, несмотря на свою ярость, на секунду опешил. Он видел перед собой не изнеженную звезду, а что-то другое. Опасное. — Ко мне подошли двое, — выдохнул Вал, больше из-за боли, чем из-за желания объясняться. — Спросили про Вокса. Я послал их. Они… объяснили мне, что так не отвечают. Аластор не двигался, но Вокс увидел, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, что было страшнее любой ярости. — Описали. Вал коротко описал нападавших. Аластор слушал, не перебивая. Когда Вал закончил, в комнате снова повисла тишина. — Это они, — тихо сказал Аластор, больше самому себе. Он посмотрел на Вокса. — Тебе звонили. Это не был вопрос. Это было заключение. Он сложил два и два мгновенно. Избитый друг Вокса + его собственное состояние = звонок с угрозами, связанный с ним, Аластором. Вокс не смог солгать. Он кивнул, едва заметно. Аластор закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была ледяная пустота, та самая, из ночи после звонка отца, из утра после их пьяной ночи. Но теперь она была направлена не внутрь себя, а вовне. — Что они потребовали? — Информацию. О тебе. За деньги и… безопасность мамы, — прошептал Вокс. — Срок? — Сегодня. К вечеру. Первый отчет. Аластор медленно кивнул. Казалось, он прокручивает в голове все возможные варианты, оценивая риски, выстраивая новую стратегию на ходу. — Хорошо, — сказал он, и это «хорошо» прозвучало зловеще спокойно. — Ты отправишь им отчет. Как они и просили. И Вал, и Вокс уставились на него. Вал — с немым возмущением, Вокс — с непониманием. — Что? — вырвалось у Вала. — Ты с ума сошел? Ты хочешь, чтобы он… — Я хочу, чтобы они думали, что все идет по их плану, — перебил Аластор, его взгляд был прикован к Воксу. — Ты отправишь им ровно то, что они хотят услышать. Правду, но не всю. И ничего, что могло бы им действительно помочь. Ты выиграешь время. Он говорил то же, что Вельвет и Вал. Но слышать это от него, с такой холодной, безжалостной уверенностью, было одновременно ужасающе и… обнадеживающе. Он не паниковал. Он переходил в режим войны. — А что потом? — спросил Вокс. — Потом, — Аластор перевел взгляд на Вала, — мы выясним, кто именно стоит за этим. И найдем способ дать им понять, что играть с моими людьми — плохая идея. Он сказал «мои люди». Не «мой друг» или «Вокс». Мои люди. Включив в это понятие и Вала, сидевшего перед ним со сломанным лицом. Вал промолчал, но его взгляд стал чуть менее враждебным. Он ненавидел Аластора за многое, но сейчас перед ним был не соперник, а союзник против общей угрозы. И союзник, который, судя по всему, знал, что делать. — Ладно, — хрипло сказал Вал, откидываясь на подушку. — Тогда давай, отправляй свою бумажку. А я… я тут полежу, если вы не против. Идти больно. Аластор кивнул, его внимание снова было на Воксе. — Сделай это. Сейчас. А потом… потом мы поговорим. Настояще поговорим. Вокс кивнул, доставая телефон. Его руки все еще дрожали, но теперь дрожь была иной. Это была не дрожь страха, а дрожь адреналина перед началом битвы. Битвы, в которой он был уже не один. Рядом с ним стояли его лучший друг, пусть избитый и злой, и тот, кого он любил, холодный, расчетливый и готовый на все, чтобы защитить то немногое, что у них было. И впервые с момента того звонка Вокс почувствовал не бессилие, а хрупкую, опасную надежду. Вокс, повинуясь приказу Аластора, достал телефон. Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение. «Спал беспокойно. Ворочался. Утром был мрачен. О делах не говорил». Коротко, сухо, достаточно правдиво, чтобы не вызвать подозрений, и достаточно бесполезно, чтобы не навредить. Он нажал «отправить» на тот номер, с которого звонили во второй раз, и выдохнул, чувствуя, как камень сваливается с души. Первый шаг сделан. Игра началась. Телефон упал на кровать. Адреналин схлынул, оставив после себя лишь опустошение и дрожь во всем теле. Вокс стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть, пока его мир перекраивался на ходу. Аластор, все еще стоявший у двери, сделал шаг вперед. Его движения были плавными, но в них чувствовалась та же дрожь, что и у Вокса — дрожь сдерживаемой ярости и страха за того, кого он любил. Он подошел вплотную, поднял руку и, очень осторожно, будто Вокс был сделан из тончайшего стекла, коснулся его щеки. — Ты справился, — тихо сказал он. — Первый шаг сделан. И прежде чем Вокс успел ответить, Аластор наклонился и чмокнул его в щеку. Быстро, почти невесомо. Но в этом жесте было столько всего: благодарность за смелость, обещание защиты, признание их связи даже здесь, при свидетеле, который всего несколько часов назад ненавидел его. Вокс закрыл глаза на секунду, позволяя этому прикосновению заземлить его, вернуть в реальность. А потом сделал то, что ему было нужно больше всего на свете — шагнул вперед и уткнулся головой в живот Аластора, спрятав лицо в складках его пальто. Руки Аластора инстинктивно легли ему на плечи, не обнимая, но поддерживая. Идиллию нарушил хриплый, насмешливый голос с кровати. — Ребят, ну давайте не при мне тут свои… — Вал закатил единственный здоровый глаз, демонстративно отворачиваясь к стене. В его голосе не было прежней злобы, только усталая, вымученная ирония. — Я, конечно, понимаю, у вас там любовь-морковь, но у меня башка раскалывается, а вы тут сантиметры. Аластор замер на секунду, затем медленно, почти неуклюже, отстранился от Вокса ровно настолько, чтобы видеть Вала. На его лице промелькнуло что-то странное — неловкость? Смущение? Та самая детская неловкость, которая бывала у него в моменты, когда его чувства становились публичными. — Прости, — выдохнул он, и это слово, обращенное к Валу, прозвучало настолько неожиданно, что даже Вокс поднял голову. Вал приоткрыл глаз и уставился на Аластора с выражением глубокого подозрения. — Ты чего? С каких пор ты извиняешься? — С тех пор, как ты пострадал из-за того, что связан с нами, — ответил Аластор, и в его голосе не было привычного цинизма. Только усталая, тяжелая честность. — Это моя война. И мои враги. Ты не должен был в нее влипнуть. Вал долго смотрел на него, потом хмыкнул, снова отворачиваясь. — Ладно, забей. Не твоими руками меня били. И не ты их нанял, судя по всему. Так что… — он махнул здоровой рукой, — мир? Пока? Аластор кивнул, коротко, почти незаметно. Это не было объявлением дружбы. Это было тактическое перемирие на поле боя. И этого было достаточно. Вокс снова прижался к Аластору, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Они были втроем в этой маленькой комнате: избитый друг, бывший кумир, ставший любимым, и он сам — разрывающийся между страхом и надеждой. И впервые за этот кошмарный день Вокс почувствовал, что, возможно, у них есть шанс. Не потому, что они сильнее или умнее. А потому, что они есть друг у друга. Даже такие — сломленные, злые, напуганные, но — вместе. — Вал, — тихо сказал Вокс, не отрывая лица от пальто Аластора. — Спасибо. Что не сдал меня. И что… что ты здесь. — Заткнись, — буркнул Вал, но в его голосе не было злости. — Идите уже, решайте свои дела. А я посплю. Если ваш сладкий шепот не помешает. Аластор фыркнул, почти неслышно, но Вокс почувствовал вибрацию смеха в его груди. Это было так неожиданно и так… нормально, что Вокс сам чуть не рассмеялся сквозь слезы. Они отошли к столу Аластора, оставив Вала в покое, и начали говорить — тихо, быстро, планируя следующие шаги. Телефоны были выключены. Дверь заперта. Чип молчал. И в этой временной, хрупкой безопасности они строили свою партизанскую войну. С новым союзником, храпящим на кровати Вокса. Тихий, напряженный разговор за столом Аластора прервала вибрация. Телефон Аластора, лежащий на столе, ожил, экран засветился уведомлением. Оба машинально взглянули на него. Камилла 💎: «Аластор, милый, отец просил напомнить о встрече в пятницу. И… я скучаю. Надеюсь, ты хорошо отдыхаешь после совещания. Поцелуй 😘» В комнате повисла тишина. Вокс почувствовал, как внутри него что-то неприятно сжалось. Он знал, что это фальшивка, контракт, часть игры. Он знал, что Аластор ненавидит каждую секунду рядом с ней. Но смайлик с поцелуем, слово «милый», это дурацкое сердечко в ее имени в телефоне… Это резануло по живому. Аластор, заметив его реакцию, нахмурился. Он взял телефон, быстро прочитал сообщение, лицо его осталось абсолютно бесстрастным. Он не испытывал к Камилле ничего, кроме холодного отвращения, смешанного с чувством долга перед контрактом. Но он никогда не сталкивался с тем, что чувствовал сейчас Вокс. Эта эмоция была ему незнакома. — Контракт, — коротко сказал он, откладывая телефон в сторону. — Напоминание о встрече. Формальность. Вокс кивнул, но его взгляд задержался на темном экране телефона чуть дольше, чем следовало. Он знал, что это глупо. Знал, что Камилла такая же жертва системы, как и они, просто с другой стороны баррикад. Но сердце не слушалось логики. С кровати донесся хриплый смешок. Вал, несмотря на разбитую морду, ухитрился приподняться на локте и наблюдал за ними с выражением глубокого, злорадного удовольствия. — О-о-о, — протянул он, его единственный зрячий глаз хитро блеснул. — Кажется, наш Воксик заревновал. Смотри, как скис. Вокс покраснел до корней волос, уставившись в пол. — Заткнись, Вал. — А что? Я ничего, — Вал откинулся обратно на подушку, но его голос продолжал сочиться ехидством. — Дело житейское. Жена у мужика, даже если фиктивная, это нервы треплет. Ты главное помни, Вокс: он только тебя трахает. Остальные так, для галочки. — Вал! — голос Вокса сорвался на фальцет от смущения. — Да ладно тебе, я ж по-доброму, — Вал ничуть не смутился, наоборот, вошел во вкус. — Я ж понимаю, у вас там любовь глубокая, не то что эти… поцелуйчики в сообщениях. Ты для него особенный. Он только твой член любит, остальное — фикция. Аластор, слушавший этот диалог с растущим недоумением, наконец подал голос. Его лицо выражало полное отсутствие понимания происходящего. — Почему… он краснеет? — спросил он у Вала, как будто тот был экспертом по человеческим эмоциям. — Что значит «ревнует»? Это опасно? Это угроза? Вал уставился на него, как на инопланетянина. Даже Вокс, несмотря на свое смущение, поднял голову. — Ты… ты серьезно? — Вал моргнул единственным здоровым глазом. — Ты не знаешь, что такое ревность? — Я знаю определение, — осторожно ответил Аластор, переводя взгляд с Вала на Вокса и обратно. — Эмоциональная реакция на воспринимаемую угрозу отношениям. Но я никогда не… не испытывал ее. Ко мне никто не испытывал чувств, которые можно было бы угрожать. А если и испытывали, мне было все равно. Он говорил это так просто, так честно, что это было почти страшно. Для него ревность была абстрактным понятием из учебников психологии, а не живым, жгучим чувством. Видеть, как Вокс реагирует на сообщение Камиллы, было для него все равно что наблюдать за химической реакцией, не понимая ее природы. Вал медленно закрыл лицо здоровой рукой. — Господи, дайте мне сил. Ты, гений, не знаешь, что такое ревность. Ладно, сейчас объясню на пальцах. Он снова приподнялся, игнорируя протестующие стоны своего тела. — Смотри. Твой телефон пиликает. Там твоя жена, пусть даже понарошку, пишет тебе «скучаю» и ставит поцелуйчик. Твой парень, — он кивнул на Вокса, — видит это. И в его голове включается программа: «А вдруг она ему нравится? А вдруг он с ней по-настоящему? А вдруг я не такой уж и особенный?». Ему страшно, что ты можешь выбрать не его. Понял? Аластор слушал очень внимательно, как будто Вал читал ему лекцию по высшей математике. Потом перевел взгляд на Вокса, который залился краской еще гуще и буквально вжался в стул, мечтая провалиться сквозь землю. — Ты боишься, что я выберу ее? — спросил Аластор прямо, без обиняков. — Но это невозможно. Она — часть контракта. Ты — часть меня. Это разные категории. Вокс открыл рот, но не смог произнести ни слова. Его лицо горело огнем. Вал заржал, насколько ему позволяла разбитая губа. — Ой, не могу. Воксик, ты только посмотри на него. Он искренне не понимает. Это ж надо быть таким оторванным от реальности. — Я не оторван, — возразил Аластор, но в его голосе слышалась легкая обида. — Я просто… не чувствую того, что вы называете ревностью. Если Вокс захочет уйти, я не буду его удерживать. Это его выбор. Но я не понимаю, зачем ему уходить, если он говорит, что любит меня. Вал закатил глаза. — Боже, ты безнадежен. Вокс, объясни ему сам. А то я сейчас лопну от смеха и болячки разойдутся. Вокс поднял глаза на Аластора. Тот смотрел на него с искренним, почти детским любопытством и легкой тревогой. Ему действительно было важно понять, что происходит с Воксом. Просто он не знал, как к этому подступиться. — Это… это не логично, — наконец выдавил Вокс, его голос был тихим и смущенным. — Я знаю, что она тебе не нужна. Знаю, что это контракт. Но когда я вижу, как она пишет тебе… «милый»… «скучаю»… у меня внутри все сжимается. Потому что… потому что я боюсь. Боюсь, что однажды ты поймешь, что с ней проще. Что она не приносит столько проблем, сколько я. Что ты устанешь от всего этого и выберешь… нормальную жизнь. Аластор слушал, и его лицо постепенно менялось. Недоумение сменялось чем-то другим — может быть, пониманием? Он медленно подошел к Воксу, сел на корточки перед ним, заглядывая в глаза. — Винси, — сказал он тихо, игнорируя Вала, который замер в предвкушении. — Я не знаю, что такое «нормальная жизнь». Я никогда ее не имел. И если бы мне предложили выбрать между тобой и… отсутствием проблем, я бы выбрал проблемы. С тобой. Потому что только с тобой я чувствую себя… живым. Он взял руку Вокса в свою, переплел их пальцы. — Камилла — это деловой партнер. Ты — это все. Разные категории, помнишь? С кровати раздался тяжелый вздох. — Боже, вы меня сейчас уморите своей сладостью, — простонал Вал. — Ладно, я понял, вы идеальная парочка. Но можно без этого при мне? У меня и так голова трещит, а тут еще и сахарный диабет от ваших разговоров. Он снова приподнялся, и его глаз загорелся знакомым пошлым огоньком. — Слушайте, раз уж вы тут выясняете отношения, может, уже перейдете к делу? А я посмотрю, как наш Воксик стонет от чужих рук. Аластор, покажи класс, а? Он у нас любит, когда им командуют. — ВАЛ! — заорал Вокс, вскакивая и забыв про смущение. — А что? — Вал расплылся в кривой улыбке, насколько позволяла разбитая губа. — Я ж по-дружески. Хочу убедиться, что мой друг в хороших руках. Или не в руках, а где… — он многозначительно поиграл бровями. Аластор смотрел на Вала с легким недоумением, но в уголках его губ дергалась едва заметная улыбка. Кажется, он начинал понимать, что пошлые шутки — это язык, на котором Вал выражает принятие. Или, по крайней мере, перемирие. — Я не буду ничего демонстрировать, — спокойно сказал он. — Это личное. — Ой, какие мы скромные, — Вал ухмыльнулся, несмотря на боль. — Ну ладно, живите пока. Но если решитесь, я предупреждаю — я подглядывать буду. В целях безопасности, так сказать. А то мало ли, вдруг он тебя обидит, Воксик. Вокс закрыл лицо руками. — Я тебя ненавижу. — А я тебя люблю, — парировал Вал, заваливаясь обратно на подушку. — Поэтому и забочусь. А теперь идите, решайте свои шпионские дела. А я посплю. И без нежностей при мне, договорились? Терпеть не могу эту вашу любовь. Аластор и Вокс переглянулись. В глазах Аластора все еще было легкое недоумение, но теперь к нему примешивалось что-то теплое. Он сжал руку Вокса. — Кажется, он нас принял, — тихо сказал он. — Кажется, да, — выдохнул Вокс. — Своим… специфическим способом. Они отошли к столу, оставив Вала в покое. Атмосфера в комнате разрядилась. Страх, ревность, напряжение — все это отступило перед грубым, пошлым, но таким человеческим юмором Вала. И даже Камилла с ее фальшивыми поцелуями перестала казаться угрозой. Потому что здесь, в этой маленькой комнате, с этим странным, избитым, но верным союзником на кровати и с Аластором, держащим его за руку, Вокс чувствовал себя в безопасности. Настолько, насколько это вообще было возможно в их безумном мире. В комнате повисла та особая тишина, которая бывает после бури — когда все сказано, все обсуждено, и остается только быть рядом. Вал, удовлетворенный своей ролью провокатора и, видимо, вымотанный болью и адреналином, наконец-то провалился в сон, его дыхание стало ровным и глубоким. Тишину нарушало лишь легкое похрапывание и далекий гул города за окном. Аластор и Вокс сидели за столом, их пальцы все еще были переплетены. Разговор о Камилле, о ревности, о странном поведении Вала — все это отошло на второй план. Осталось только это: тепло ладони Вокса в его руке, осознание, что они в безопасности, пусть временной, и что Вокс, несмотря на все ужасы сегодняшнего дня, все еще здесь, с ним. Аластор поднял взгляд на Вокса. Тот смотрел на их сцепленные руки, и на его щеках все еще горел смущенный румянец, но в глазах было что-то другое — усталое, но спокойное. Доверие. — Винси, — тихо позвал Аластор. Вокс поднял голову. Их взгляды встретились. И в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Благодарность за то, что он есть. Страх за будущее. И непреодолимое, теплое желание просто быть ближе. Прикоснуться. Подтвердить, что этот кошмарный день закончился, и они все еще вместе. Аластор медленно, давая Воксу время отстраниться, если тот захочет, наклонился вперед. Его свободная рука легла на щеку Вокса, большим пальцем поглаживая скулу. Вокс закрыл глаза, прижимаясь к его ладони, как кот к теплу. Это должен был быть нежный, успокаивающий поцелуй. Не пьяная страсть новогодней ночи, а тихое подтверждение: «Я здесь, я с тобой, все будет хорошо». Их губы встретились. И в ту же секунду мир взорвался болью. Резкий, пронзительный электрический разряд пронзил тело Аластора от лопатки до кончиков пальцев. Его рука на щеке Вокса дернулась, пальцы судорожно сжались, впиваясь в кожу, прежде чем он успел отдернуть ее. Из его горла вырвался сдавленный, жуткий звук — не крик, а скорее хриплый, задыхающийся всхлип, полный боли и неожиданности. Его глаза распахнулись, зрачки расширились от шока, все тело выгнулось дугой, на мгновение потеряв контроль над мышцами. Вокс отшатнулся, его собственные губы горели не от страсти, а от странного, покалывающего ощущения, будто статическое электричество ударило в момент поцелуя. Но боль Аластора была в тысячу раз сильнее. Он видел, как тот корчится, как его лицо искажает гримаса невыносимого страдания, как он пытается вдохнуть, но не может. — АЛ! — закричал Вокс, вскакивая, но боясь прикоснуться к нему снова. Аластор согнулся пополам, вцепившись рукой в спинку стула, костяшки побелели от напряжения. Его дыхание было рваным, поверхностным. На лбу выступила испарина. Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем спазм отпустил, и он смог медленно, очень медленно выпрямиться. Его глаза, встретившись с испуганным взглядом Вокса, были полны не только боли, но и ледяного, страшного понимания. — Чип, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло, надломленно. — Он… он реагирует. Не на объятия. На… на большее. Вокс смотрел на него, и ужас леденил его кровь. Они забыли. В пылу борьбы, в попытках выжить, в нежности и признаниях, они забыли, что Аластор — не просто человек. Он — устройство, снабженное механизмом контроля. И этот механизм имел четкие границы дозволенного. Объятия — допустимо. Поцелуи в лоб, в щеку — видимо, тоже. Но настоящий поцелуй. Губы в губы. Интимность. Это уже было нарушением. Это уже было тем, что система считала опасным отклонением. Вал, разбуженный криком Вокса, приподнялся на кровати, его лицо, даже сквозь синяки, выражало шок. — Что за хрень? Вы чего? Но никто не ответил. Аластор медленно поднял руку, глядя на свои пальцы, все еще дрожащие от последствий разряда. Потом перевел взгляд на Вокса, и в его глазах, сквозь боль, проступило что-то новое. Сожаление? Страх? Или горькая, безнадежная правда? — Вот так, — тихо сказал он, и его голос звучал пусто. — Теперь ты видишь. Даже это у меня отобрано. Даже право целовать того, кого люблю, принадлежит не мне, а чипу. Он отвернулся, чтобы Вокс не видел его лица. Но Вокс видел, как дрожат его плечи. Видел, как он борется с собой, чтобы не сломаться окончательно. — Ал… — Вокс шагнул к нему, но Аластор резко выставил руку, останавливая его. — Не подходи, — его голос был жестким, режущим. — Если я не могу контролировать… если мое тело предает меня даже в этом… — он не договорил. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Сонный, уютный мир, который они выстроили за последние часы, рухнул в одно мгновение, разбитый электрическим разрядом, напомнившим им о том, кто на самом деле владеет Аластором Хартфелтом. И о том, что даже любовь, в их случае, — это не только чувство, но и смертельный риск. Слова Аластора повисли в воздухе, тяжелые и необратимые. — Мне нужно… мне нужно уйти. Проветриться. Прийти в себя. Он не смотрел на Вокса. Его взгляд был прикован к двери, как будто только она могла его спасти. От стыда. От боли. От осознания, что даже этот простой, человеческий жест — поцелуй — был ему недоступен. Что его тело, его чувства, его привязанности — все это было собственностью отца, запрограммированной и контролируемой. Вокс открыл рот, чтобы возразить, чтобы остановить его, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Не уходи»? Аластор был прав. Ему нужно было время. Ему нужно было переварить это новое, жестокое напоминание о своей несвободе. И оставаться здесь, в этой комнате, где только что его тело предало его самым интимным образом, было невыносимо. Аластор схватил пальто, накинул его на плечи, даже не застегивая. Его движения были резкими, дергаными, лишенными обычной грации. Он не обернулся. Не посмотрел на Вокса. Просто открыл дверь и вышел, закрыв ее за собой с тихим, щелкающим звуком, который прозвучал как выстрел. Вокс стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. В его груди разверзлась пустота, холодная и черная. Только что он чувствовал тепло его губ, его руку на своей щеке. А теперь — только холод и тишина. — Вот дерьмо, — раздался с кровати хриплый голос Вала. Он приподнялся, опираясь на здоровую руку, и смотрел на дверь с выражением, в котором смешались шок, сочувствие и привычная грубость. — Вот это я понимаю — драма. Вокс не ответил. Он медленно опустился на стул, с которого только что вскочил, и уставился в одну точку. Его губы все еще покалывало от того электричества, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. — Вокс, — Вал попытался придать голосу твердости, но в нем слышалась редкая для него растерянность. — Эй, ты как? — Он ушел, — тихо сказал Вокс, не оборачиваясь. — Потому что его ударило током. За то, что поцеловал меня. — Я видел, — Вал поморщился, то ли от боли, то ли от воспоминания. — Это было… жутко. Как будто его разрядником шарахнули. — Так и есть, — Вокс наконец повернулся к нему, и Вал увидел его глаза — пустые, сухие, без слез. — Его отец вживил в него чип. Чтобы контролировать. Чтобы наказывать за непослушание. И теперь… теперь этот чип решает, когда он может меня целовать, а когда нет. Представляешь? Вал молчал. Он не знал, что сказать. Все его грубые шутки, вся его злость на Аластора — все это казалось сейчас мелким и неуместным перед лицом такой жестокой, изощренной реальности. — И что теперь? — наконец спросил он. Вокс покачал головой. — Не знаю. Он сказал, что ему нужно проветриться. Но… куда он пойдет? К кому? У него нет никого, кроме нас. А нас он сейчас видеть не может, потому что я — напоминание о том, что он даже любви своей не контролирует. Он закрыл лицо руками. — Я не знаю, Вал. Я просто… я не знаю. В комнате снова повисла тишина. Тяжелая, гнетущая. Вал смотрел на сгорбленную фигуру друга и чувствовал, как в его груди поднимается что-то, чего он давно не испытывал — желание защитить. Не от внешней угрозы, а от этой внутренней, от отчаяния. — Ладно, — наконец сказал он, кряхтя, поднимаясь с кровати. Каждое движение давалось ему с трудом, но он упрямо встал на ноги. — Значит, так. Ты сейчас не раскисай. Понял? Потому что если ты раскиснешь, он вернется, а ты будешь в соплях, и ему станет еще хреновее. Идиот, блин, влюбленный. Он подошел к Воксу и, превозмогая боль в ребрах, положил здоровую руку ему на плечо. — Он вернется. Куда он денется? У него выбора нет. А ты пока… чай сделай, что ли. Или кофе. Валерьянки добавь. Мы тут посидим, подождем. А если этот чертов чип опять пикнет, я лично пойду к его папаше и вставлю этому чипу… ну, ты понял куда. Вокс поднял на него глаза. В них, сквозь пустоту, пробивался слабый, робкий свет. Благодарность. — Спасибо, Вал. — Да иди ты, — буркнул Вал, отворачиваясь и направляясь к маленькому чайнику в углу. — Просто не люблю, когда мои друзья страдают из-за всяких… обстоятельств. Садись, наливай. Будем ждать твоего принца. Вокс кивнул и сел за стол. За окном темнело, и где-то там, в этом темнеющем городе, бродил Аластор, пытаясь справиться с тем, что даже его поцелуи были не его. А здесь, в маленькой комнате общежития, его ждали. С чаем, валерьянкой и грубым, но верным другом, который, несмотря на все свои шутки и обиды, ни за что бы не ушел.