Свет и тень Инаридзаки

В классе искусства стояла гробовая тишина. Преподаватель, господин Такада, известный своей прямолинейностью и почти самурайской преданностью «истинному творчеству», держал в руках последнюю серию работ Юи — наброски школьного двора, портреты одноклассников, несколько композиций с волейбольной командой. «Технически безупречно, Акаги-сан, — сказал он, и его голос, обычно сухой, сейчас звучал почти разочарованно. — Каждая линия на месте, светотень идеальна, пропорции точны. Но…» Он сделал паузу, заставляя весь класс затаить дыхание. «Это похоже на блестящие копии. На работы очень талантливого художника. Где ваша дерзость? Где ваш взгляд? Здесь есть осторожность. Боязнь ошибиться. И от этого — поверхностность. Красиво, но пусто». Юи чувствовала, как под маской спокойствия её лицо горит. Она лишь кивнула, сжав пальцы под партой так, что костяшки побелели. Она знала. Она знала это с тех самых пор, как начала делать эти наброски. Карандаш скользил по бумаге сам по себе, отработанным, механическим движением, но души в эти линии не ложилось. Вдохновение, которое всегда было её тихим, но верным спутником, куда-то испарилось, оставив после себя лишь пустоту и тягостное чувство долга перед самой собой. После уроков она, почти не помня себя, механически забрала вещи и направилась на крышу. Ей нужно было пространство, ветер и тишина. Она распахнула тяжёлую дверь, и порыв свежего воздуха обжёг лицо. «Чёрт! — вырвалось у неё сдавленно, с такой концентрированной яростью, которая копилась неделями. — Как же это бесит!» Она рванула с шеи лёгкий шёлковый платок — подарок матери из прошлой поездки — и в сердцах швырнула его на бетонный пол, не глядя по сторонам. «Драматичный вход, кузина». Юи вздрогнула и резко обернулась. В тени у вентиляционной шахты, прислонившись спиной к стене, сидели Ринтаро и Осаму. Они играли в приставку, а на их лицах застыли выражения ленивого любопытства. Стыд, острый и мгновенный, накатил на неё волной. Она быстро подобрала платок, стараясь придать лицу привычное невозмутимое выражение. «Всё в порядке», — отрезала она, собираясь развернуться и уйти. «О-о-ой, — протянул Ринтаро, откладывая приставку. — Если бы всё было в порядке, никто бы так не раздражался, как ты сейчас. Платками обычно не кидаются. Это не мячи». Осаму молча наблюдал, его взгляд скользнул с её напряжённой фигуры на скомканный в кулаке шёлк. Юи замерла. Сбежать было бы глупо. Она выдохнула, и из неё будто вышла вся напускная твердыня. Плечи слегка опустились. «Учитель по искусству. Сказал, что мои работы… поверхностны. Что в них нет дерзости. Что они как копии», — выдавила она, глядя куда-то вдаль, за школьный забор. Ринтаро присвистнул. «Жёстко. Но старик Такада редко ошибается в таких вещах. Он, как сканер, видит фальшь». «Я знаю, — тихо согласилась Юи. — Он прав. В последнее время… всё даётся в тягость. Как будто рисую по инерции». «Хм, — произнёс Ринтаро, почесав затылок. — А помнишь тот случай в Осаке? Когда ты на всё забила и пошла рисовать копии Ван Гога в ту сомнительную галерею на окраине? Ты тогда сказала, что с ума не сойдёшь, пока не почувствуешь себя «настоящим художником», хоть и через подражание. А в итоге чуть ли не стала продажной душой, по твоим же словам. Зато тогда в каждой линии была… ярость. Желание что-то доказать». Юи резко повернулась к нему, янтарные глаза вспыхнули. «Какое точное определение, Рин. «Продажная душа». Именно. Я тогда ненавидела каждый нарисованный подсолнух, но в них было хоть какое-то чувство. Сейчас… ничего. Ни ярости, ни желания. Пустота». Осаму, до сих пор молчавший, поднял глаза. Его взгляд был не насмешлив, а аналитичен, как будто он изучал незнакомую тактическую схему. «Значит, проблема не в умении, — произнёс он наконец, его низкий голос врезался в свист ветра. — А в «зачем». Нет цели. Как в волейболе: можно идеально технично отбивать мяч в тренировочную стенку. Но это не игра. Игра начинается, когда есть соперник, счёт, азарт. Или… партнёр», — добавил он, бросив взгляд на Ринтаро. Юи смотрела на него, переваривая слова. «Цель…» — повторила она. Целью всегда было «запечатлеть», «улучшить технику», «сделать красиво». Но где было её собственное «почему»? «Может, тебе нужно не рисовать то, что от тебя ждут, — небрежно бросил Ринтаро, снова берясь за приставку. — А то, что бесит. Или то, что скучно. Или некрасиво. Как этот дурацкий вид на трубы котельной за школой. Попробуй его нарисовать так, чтобы он заиграл. Или не заиграл, но вызвал чувство. Хоть отвращение». Осаму фыркнул. «Стратегия от противного. Имеет право на жизнь». Ветер подхватил длинные чёрные волосы Юи. Она разжала ладонь, разглядывая скомканный платок. Продажная душа… Пустота… Цель… Вид на трубы. «Вы… удивительно здравомыслящи для двух идиотов, играющих в видеоигры на крыше вместо клуба», — сказала она наконец, и в её голосе впервые за день прозвучала не раздражённая горечь, а слабая, но живая нотка её обычного сухого юмора. Ринтаро усмехнулся. «Мы тут не только в игры играем. Мы стратегию для следующего матча продумываем. Это мозговой штурм». «С виду очень напряжённый», — парировала Юи, но уголки её губ дрогнули. «Так что, художник, — сказал Осаму, возвращаясь к экрану приставки. — Будешь рисовать уродливые трубы?» Юи посмотрела в сторону той самой котельной. Да, вид был откровенно невзрачным. Но в падении света на ржавые поверхности, в геометрии труб было… что-то. Не красивое, но честное. Настоящее. «Возможно, — ответила она, уже поворачиваясь к двери. — Это хотя бы будет моё личное, ни на что не похожее безобразие. Спасибо. За… трезвый взгляд». «Не за что, — буркнул Ринтаро. — Только в следующий раз, если будешь что-то швырять, прицелься в Осаму. У него реакция лучше, поймает». Осаму лишь покосился на него, но ничего не сказал. Юи сошла с крыши, сжимая в кармане платок. Гнев ушёл, сменившись странным, щемящим любопытством. Её рука уже чесалась взять карандаш. Не для того, чтобы сделать красиво. А для того, чтобы поймать эту унылую, скучную, раздражающую честность мира и заставить её говорить. Возможно, дерзость начинается именно здесь — в готовности нарисовать не идеал, а правду. Даже самую невзрачную.