Свет и тень Инаридзаки

Физкультура в Инаридзаки была для Юи особым видом пытки. Не физической — её тело, привыкшее к долгим переходам по музеям и вокзалам, обладало выносливой худобой. Нет, это было насилие над эстетикой и здравым смыслом. Прыжки через выцветшего, облезлого «козла», похожего на скелет неудачного арт-проекта. Бег по пыльной, вытоптанной дорожке под оглушительные, лишённые всякого ритма, крики учительницы Фудзиоки, чей свисток визжал, как раненая птица. Поэтому её молчаливый союз с Харукой, тихой и хрупкой одноклубницей, был спасением. Их ритуал был отточен: раствориться в толпе на перекличке, а затем, под прикрытием общего хаоса, улизнуть в спасительную тень гигантского камфорного дерева у дальнего забора за стадионом. Там, на прохладной, чуть влажной траве, они предавались своему тихому бунту: Юи делала стремительные зарисовки крон деревьев против неба, а Харука погружалась в мир шрифтов и вёрстки. Это был их личный, интеллектуальный протест против бессмысленной грубой силы. Но их уютное убежище было раскрыто. В один душный, слишком солнечный полдень на них наткнулась сама госпожа Фудзиока. Она подошла не как человек — а как явление: землетрясение в кроссовках. Её спортивный костюм, кричаще-алого цвета, обтягивал могучее тело, каждый мускул которого, казалось, был выточен из гранита недовольства. — А-а-а, — её голос, густой и тягучий, как патока с добавлением стружки стекла, прозвучал прямо над их головами. — Нашлись знатные барышни. Устроили салон на свежем воздухе? Пока другие работают, вы тут изволите отдыхать? — Её глаза, маленькие и блестящие, как чёрные бусины, впились в Юи. — Ничего не меняется. Твои сёстры, когда здесь учились, вели себя точно так же. Рэй вечно норовила вылепить из грязи какую-нибудь ересь вместо игры в мяч, а Мэй шила на скамейке, словно принцесса на горошине. Бестолковые лентяйки, что с них взять. Видно, у Акаги в крови. — Она перевела тяжёлый, осуждающий взгляд на Харуку, которая, казалось, вот-вот растает от стыда. — А ты, милочка, под дурным влиянием? Или тоже считаешь, что правила писаны не для таких утончённых натур? Слова ударили Юи не в гордость — в самое нутро. Это было уже не про неё. Это было про Рэй, чьи руки, исцарапанные и вечно в глине, творили форму из бесформенного. Про Мэй, которая могла распороть и сшить одну и ту же вещь десять раз, пока складка не ляжет идеально. Их называли ленивыми. Гнев вспыхнул в ней не огнём, а ледяной, сжимающей всё внутри, волной. Она медленно поднялась. Стебли травы прилипли к её лосинам. Молча, не глядя на побледневшую, почти плачущую Харуку, она взяла свою сумку и пошла прочь. Её спина была прямой, а в ушах стоял звон от собственного молчаливого крика. Она не просто обиделась. Она приняла вызов. Решение созрело той же ночью, глядя на старую фотографию, где они все, пятеро братьев и сестёр, стояли, сцепившись в кучу, на фоне заката в Аризоне — все разные, все чудаки, все её. Идея была безумной, иррациональной и совершенной. Не слова. Действие. На следующее утро она, с лицом ледяной решимости, появилась в кабинете куратора газеты. — Временное отстранение от обязанностей. По причинам, связанным с физическим развитием, — отчеканила она. Затем — прямой марш к руководителю клуба лёгкой атлетики, тощему, вечно потеющему Кобаяси-сенсею. — Запишите меня в клуб бега. С сегодняшнего дня. Ринтаро узнал об этом первым, поймав её у раздевалки. Его обычная сонная маска треснула, обнажив изумление. — Ты сошла с ума? У них же там не тренировки, а древнегреческая каторга! Подъём в четыре, кроссы по горам в тумане… Ты же ненавидишь даже ускоренный шаг! — Это не для удовольствия, — сквозь стиснутые зубы проговорила Юи, наматывая шарф. — И вообще, не твоё дело. — Чьё же? Призрака марафонца? — Это для доказательства — она резко обернулась, и в её янтарных глазах горел холодный, почти нечеловеческий огонь. — Чтобы вправить мозги одной ослице в красном костюме. Чтобы она поняла раз и навсегда: семья Акаги — не лентяи. Мы — чудики. Да. Но мы — чудики со стилем. И если мы решим что-то сделать — мы сделаем это лучше всех. Даже если для этого придётся бежать до рвоты. Ринтаро отступил на шаг, изучая её. Потом медленная, почти восхищённая ухмылка растянула его губы. — Вау. Старуха Фудзиока тебя достала по-настоящему. Будь осторожна. Горы не шутят. Весть докатилась до спортзала, где волейболисты заканчивали разминку. Осаму, услышав от Ринтаро, лишь на секунду замер с бутылкой воды у губ. Позже он нашёл её в пустом коридоре возле кабинета химии, опёршейся о стену и пытающейся отдышаться после первой тренировки. Её лицо было серым от усталости. — Клуб бега, — произнёс он, его голос был ровным, но взгляд, острый как скальпель, впивался в неё, оценивая частоту дыхания, тремор в руках. — Высокоинтенсивный, низкоэффективный с точки зрения твоих основных целей вид деятельности. Рациональное обоснование? — Спроси у нашего общего кузена, — выдохнула она, закрывая глаза. — Спросил. Он говорит, ты бегаешь «как загнанный феникс». Поэтично, но неинформативно. Ты уверена в адекватности нагрузок? Она открыла глаза. В них не было сомнений, только упрямство. — Когда это необходимо — я бегу. Когда нет — я не бегаю. Сейчас — необходимо. И тут в коридор, словно шаровая молния, ворвался Ацуму. — Юи-чан! ПРАВДА, ЧТО ТЫ СТАЛА БЕГУНЬЕЙ? — Он замер перед ней, округлив глаза, и, недолго думая, выпалил: — Но ты же такая… костлявая! Ты же рассыплешься на первом же повороте, как сухая ветка! — Чего? Вот от тебя я такого не ожидала Ацуму-проговорила с обидой Юи. — Заткнись, Ацуму. Это было сказано не просто резко. Это было сказано с такой плоской, безэмоциональной холодностью, что даже Ацуму на секунду оторопел. Осаму даже не посмотрел на брата. Его серые глаза были прикованы к Юи, но слова были обращены к близнецу. — Твои примитивные комментарии о чужой физиологии так же неуместны, как и бесполезны. Она определённо обладает большей силой воли, чем ты — тактом. А теперь иди. У тебя ещё два подхода на подачу. Ацуму, покраснев, пробормотал что-то невнятное и ретировался. Юи посмотрела на Осаму, удивлённая этой внезапной, жёсткой защитой. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — отрезал он, но его взгляд смягчился на градус. — Он идиот. Но иногда полезный. Не обращай внимания. Сосредоточься на своей цели. И она сосредоточилась. Утренние пробежки в кромешной, ледяной предрассветной тьме, когда дыхание вырывалось клубами пара, а мышцы ныли протестом. Она бежала не с азартом, а с холодной, методичной яростью. Она разбивала километры на отрезки, вела внутренний отсчёт, контролировала каждый вдох и выдох. Это была не гонка. Это была месть, воплощённая в ритмичном стуке кроссовок по грунту. И кульминация наступила на общешкольных соревнованиях по бегу на 800 метров. На трибунах, среди прочих, сидела госпожа Фудзиока, её мощные руки скрещены. Юи вышла на дорожку в простой майке и шортах, её длинные ноги выглядели хрупкими на фоне коренастых соперниц. Она встретилась взглядом с учительницей — и чуть кивнула. Не вызов. Констатация. Выстрел. Первый круг она провела в хвосте группы, её бег был экономичным, почти некрасивым. На втором круге, когда другие начали выдыхаться, она включилась. Её шаг удлинился, тело, казавшееся «костлявым», обрело стремительную, хищную грацию. Она обошла одну, другую, третью… На финишной прямой, когда в глазах потемнело от нехватки кислорода, она увидела только ленточку. И рванула, выложившись в последнем, слепом рывке, в котором не было ничего, кроме воли. Ленточка коснулась её груди. Тишина, а затем — грохот аплодисментов. Ацуму, забыв про обиду, орал и прыгал. Ринтаро сиял. Осаму стоял неподвижно, но его взгляд, прикованный к финишу, выдавал глубокое, безмолвное потрясение. Фудзиока спустилась к дорожке. Юи стояла, согнувшись, её тело дрожало мелкой дрожью. — Акаги, — сказала учительница, и в её голосе не было прежнего презрения. Было уважение, добытое в тяжёлом бою. — Я была не права. Насчёт тебя. И, видимо, насчёт твоих сестёр. Даром время ты не теряла. Освобождаю от моих уроков. Твои заслуги в клубе бега зачтены. Юи лишь кивнула, не в силах говорить. Победа была полной, но горьковатой, как послевкусие от крепкого чая. Позже, отмыв с себя пот и пыль, она не пошла праздновать. Она зашла в пустой кабинет физручки, пахнущий потом, старым деревом и мелом. Включила дребезжащий телевизор с репортажем о марафоне и уставилась в экран, чувствуя, как каждая клеточка тела ноет и ликует одновременно. Дверь приоткрылась без стука. Вошёл Осаму. Он сел на соседний потертый стул, и они молча смотрели на бегущих по экрану людей. — Надо же, — наконец произнёс он, и в его обычно монотонном голосе прозвучало нечто, похожее на изумление. — Сколько в тебе скрытых ресурсов. Я такого… не рассчитывал. — А что ты рассчитывал, Осаму-сан? — спросила она, не отводя взгляда от экрана. — Что я всегда буду выбирать путь наименьшего сопротивления? — Нет. Но и не путь максимального, совершенно иррационального преодоления, — он сделал паузу. — Хотя, кто я такой, чтобы судить об иррациональности. С виду ты кажешься… — он запнулся. — Ленивой? — закончила она за него беззлобно. — …Слишком бережливой к своей энергии для такой её растраты, — поправил он. — Но да, ладно. Та женщина… она ударила не по тебе. Она ударила по твоему клану. И ты ответила. Не словами. Делом. Чтобы доказать, что Акаги — не просто странные люди. Вы — чудики со стилем. И ваш стиль включает в себя и победу там, где вас не ждут. Он говорил так, будто анализировал новую, сложную игровую схему противника. И в этом было его высшее признание. — Останешься в клубе? — спросил он после долгого молчания. — Нет, — она наконец посмотрела на него. Усталость была на лице, но в глазах — странное спокойствие. — Задача выполнена. Цель достигнута. Пора возвращаться к своим основным проектам. К газете, к поиску нового визуального языка, к… экспериментам с балансом вкуса в онигири. — Уголок её рта дрогнул. — Слишком много бега затуманивает зрение. А мне, как ты знаешь, нужна чёткая картинка. Едва заметная улыбка тронула его губы. — Прагматично. Закрыть вопрос, исчерпав его, и вернуться к стратегически важным направлениям. Уважаю такой подход. Они просидели так ещё несколько минут. В тишине кабинета, под бубнящий голос диктора, Юи осознала, что выиграла больше, чем забег. Она выиграла право быть разной. А ещё — увидела, что её молчаливый, прагматичный союзник способен на неожиданные, почти рыцарские жесты. Вроде того, чтобы грубо одёрнуть брата за слово «костлявая». И в этом простом, неотрефлексированном поступке было что-то ценнее любой награды.