Свет и тень Инаридзаки

Недели, разделявшие неудавшееся знакомство и межпрефектурные соревнования, были наполнены густым, невысказанным молчанием. Напряжение между Юи и Осаму не исчезло — оно кристаллизовалось, превратившись в невидимую стену из вежливых кивков при встрече и полного отсутствия их прежних, колких, но живых диалогов. Оба были погружены в свои миры с почти маниакальной сосредоточенностью. Осаму, вернувшись из лагеря с новым уровнем навыков и ещё более заострённым спортивным чутьём, горел желанием доказать свою состоятельность команде и самому себе после травмы. Каждая его подача, каждый удар дышали холодной, выверенной яростью. Юи, в свою очередь, ушла в работу с головой. Клуб газеты, воодушевлённый её предыдущими снимками, завалил её заданиями. Она снимала всё: тренировки, школьные мероприятия, пейзажи для туристического буклета. А ещё были те самые «некрасивые» зарисовки труб, переросшие в целую серию графических работ об изнанке города. Она рисовала до онемения в пальцах, игнорируя ноющую боль в правом запястье — старый, знакомый враг, туннельный синдром, напоминавший о себе при переутомлении. Боль была фоном, белым шумом, который она научилась заглушать адреналином дедлайнов. Команда чувствовала странную атмосферу. Ацуму как-то раз спросил у брата: «Вы что, с Юи-чан поссорились? Она смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло». Осаму лишь отмахнулся: «Не до глупостей. Есть дела поважнее». Но его взгляд иногда непроизвольно находил её в зале — сгорбленную над штативом, с лицом, застывшим в маске профессиональной отстранённости. Кульминацией стал финальный матч межпрефектурного турнира. Напряжение в зале било через край. Юи, с камерой в уже почти нечувствительной правой руке, ловила каждый момент: свирепую концентрацию Кита, неудержимые атаки Арану, точные, как лазер, пасы Ацуму и сокрушительные, расчётливые удары Осаму. Он играл так, будто хотел выжечь всё накопившееся раздражение на площадке. Инаридзаки победила. Когда судейский свисток возвестил конец матча, и команда взорвалась ликующими криками, Юи опустила камеру. Её работа была закончена. Задание выполнено. Она почувствовала не радость, а пустоту и острую, дергающую боль, которая наконец прорвалась сквозь барьер адреналина. Она попыталась аккуратно положить камеру в чехол левой рукой, но правая, ослабевшая и онемевшая, вдруг предательски разжалась. Дорогая камера отца с глухим, металлическим лязгом ударилась о бетонный пол. Звук, неестественно громкий в наступившей после матча суматохе, заставил нескольких людей обернуться. Юи замерла, с ужасом глядя на лежащую на боку технику и на свою собственную, не слушающуюся, безжизненную кисть. Только не сейчас. Не здесь. Первым до неё добрался Осаму. Он оттолкнулся от группы празднующих одноклассников и в два прыжка оказался рядом. «Юи!» — в его голосе прозвучала не привычная скука, а резкая тревога. Он не спросил про камеру. Его взгляд был прикован к её неестественно согнутой, дрожащей руке, которую она инстинктивно прижимала к груди здоровой левой. Её лицо было белым как мел, а в янтарных глазах читался чистый, животный страх — не от боли, а от беспомощности. «Что с тобой?» «Ничего, — автоматически выдавила она, но её голос сорвался. — Просто… занемело». Ринтаро, подбежав следом, взглянул на её руку и сдавленно выругался. «Опять? Я же говорил, чтобы ты шла к врачу!» Осаму, не говоря ни слова, поднял камеру, быстро оценил ущерб (объектив дал трещину, но корпус, кажется, уцелел) и сунул её в чехол. Затем твёрдо, но без грубости, взял Юи под локоть левой руки. «Всё, пошли. Рин, позвони дяде, пусть встретят у центральной больницы. Или сами поедем». В приёмном покое царил привычный больничный хаос. Ринтаро взял организацию на себя, Осаму же оставался рядом с Юи, молчаливой и съёжившейся на стуле, пока её осматривал дежурный врач. Диагноз был ожидаемым: острый приступ туннельного синдрома на фоне хронического переутомления. Нужен покой, фиксация, противовоспалительное. Именно в этот момент в отделение ворвалась буря. Двое людей в дорожных, помятых одеждах, с лицами, искажёнными беспокойством, — Акаги Хироки и Саёри. Они, оказывается, были снова в Японии, в Токио, на симпозиуме фонда искусств, и, получив панический звонок от Рина, сорвались с места, не думая ни о чём. «Юи!» — голос матери дрожал. Саёри бросилась к дочери, не замечая никого вокруг. «Дорогая, что случилось? Опять рука? Я же говорила, умоляла! Зачем ты так себя изводишь? Это же не первый раз! Ты что, хочешь вообще перестать брать в руки кисть?» Её слова, полные любви и ужаса, сыпались как град. Юи, и без того униженная болью и ситуацией, лишь опустила голову, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. «Дорогая, хватит, — тихо, но властно сказал Хироки, кладя руку на плечо жены. Его серебристые глаза, обычно такие спокойные, сейчас метали молнии тревоги, но он держался. — Она и так напугана. Давай сначала разберёмся с врачами». Именно в этот момент его взгляд упал на высокого светловолосого парня в спортивном костюме, который стоял чуть в стороне, зажав в руках чехол с камерой. Они посмотрели друг на друга — усталый, испуганный отец и молчаливый, напряжённый доигровщик. «Это… Мия Осаму, — тихо представилась Юи, вытирая щеку здоровой рукой. — Он… помог. А это мои родители». Знакомство, которого так ждала Юи, произошло в самый неподходящий момент, в стерильном больничном свете, под аккомпанемент материнских упрёков и её собственных слёз. Осаму молча, но собранно кивнул, приняв на себя тяжесть их взглядов. «Камера… в порядке, вроде, — сказал он, обращаясь больше к отцу, как к коллеге по цеху «ценителей техники». — Объектив треснул, но корпус цел». Хироки оценивающе кивнул, принимая чехол. «Спасибо. За то, что не растерялись». Врач выписал рекомендации, выдал фиксатор для запястья. Было решено, что Юи поедет домой. Родители, ещё не отошедшие от шока, кипели решимостью всё устроить. Их увели обсудить детали с врачом и Ринтаро. В палате на секунду остались только Юи, сидящая на кушетке с перевязанной рукой, и Осаму, прислонившийся к стене у двери. Тишина висела между ними, но теперь это была не стена, а зыбкий мост, который нужно было пройти. «Прости, — хрипло начала Юи, не глядя на него. — За… весь этот цирк. И за то, что тогда… я повела себя как дура. Из-за того, что вы не встретились». Осаму вздохнул, глубоко, будто сбрасывая груз. «Я тоже. Не извинился. За то, что уехал. И за то, что потом…» Он сделал паузу, подбирая слова. «Было важно. Для тебя. А я отмахнулся, как от неважного». «Это было важно, — призналась она, наконец подняв на него глаза. В них не было упрёка, только усталая ясность. — Я хотела им показать тебя. Показать что-то настоящее, что нашла здесь. А ты — часть этого настоящего». Он сдвинулся с места, сделал шаг вперёд. «Я не экспонат для выставки, Юи». «Я знаю. Прости. Это было эгоистично. Я просто… испугалась, что наше… что это всё — как их выставки. Временное. Исчезнет, не успев начаться». Он молча смотрел на её перевязанную руку. «А теперь ты сама себя загнала в больницу, чтобы что-то доказать? Им? Мне? Себе?» «Себе, — честно ответила она. — Что я могу. Что я чего-то стою. Даже если вдохновение ушло. Даже если всё кажется поверхностным. Работа — это то, что остаётся». «Глупость, — сказал он беззлобно. — Работа без цели — это просто движение по кругу. Как бесконечные подачи в стенку. Бесполезно и травмоопасно». Она слабо улыбнулась. «Ты сегодня… много говоришь. Для человека, чья основная эмоция — раздражение». Уголок его рта дрогнул. «Ну, иногда раздражение — это забота, которую не умеешь выразить иначе. Не делай так больше. Злишься — скажи. Хочешь что-то — попроси. Не топи это в работе, пока рука не откажет». «Обещаю, — прошептала она. — А ты… не отмахивайся. Если что-то важно». Он кивнул. Конфликт не разрешился взрывом или признаниями. Он растаял, как туман, под лучами простой, тяжёлой правды и взаимного понимания своей глупости. Они оба были перфекционистами, оба боялись показать уязвимость, оба предпочитали молчание и действие — болтовне. И оба чуть не разрушили хрупкое, но ценное, что между ними было. «Ладно, — сказал Осаму, выпрямляясь. — Выздоравливай. И… родители твои… впечатляющие. В хорошем смысле». «Они в ужасе, — вздохнула Юи. — Но да. Они такие». Дверь открылась, вернулись родители и Ринтаро. Напряжение в воздухе сменилось усталым спокойствием. Хироки ещё раз поблагодарил Осаму. Саёри, успокоившись, смотрела на него уже не как на источник проблем, а с тем самым профессиональным любопытством художника, отмечая интересные линии его лица и осанки. Осаму попрощался сдержанным кивком. Его взгляд на прощание встретился с взглядом Юи. В нём не было прежней стены. Было просто… понимание. И что-то вроде тихого договора: с чистого листа. Но уже без глупых обид и молчаливых ожиданий. Они вышли из больницы в прохладный вечер. Две параллельные вселенные — стремительная, творческая семья Акаги и размеренный, спортивный мир Инаридзаки — наконец-то ненадолго пересеклись. И хотя знакомство вышло далеко не идиллическим, это было честно. А иногда честность — лучшая основа для чего бы то ни было.