К чему приводит интерес.

Он смотрел, заворожённый, на каждое движение, на каждую открывшуюся деталь живого тела. И вдруг — это тело обмякло. Не упало, а просто… отключилось. Голова в тёмных волосах бессильно склонилась, плечи расслабились, и всё существо рыцаря мягко, безвольно облокотилось на его чёрную, синеющую от смущения грудь под жёлтой накидкой. Паника, острая и леденящая, пронзила Жёлтого Короля, как молния. Щупальца дёрнулись в готовности подхватить, удержать, защитить. Что случилось? Он что-то сделал не так? Его прикосновение, его взгляд, его само присутствие — оно оказалось смертельным? Но нет… он не чувствовал знакомого процесса превращения в чёрную жидкость. Не было ни стонов, ни искажений. Была просто… тишина. И глубокое, ровное дыхание, которое теперь вибрировало прямо у него «груди». И тогда, сквозь панику, пробилась мысль, порождённая его собственным, нечеловеческим восприятием и тем самым, всепоглощающим эгоцентризмом вечного одиночки: Он захотел на мне поспать. Это было не логическое заключение. Это было инстинктивное, жадно-радостное истолкование. Его рыцарь, сняв с себя защиту, не просто показал себя — он искал опоры. И нашёл её в нём. Он выбрал его, как место для отдыха. Как убежище. Это был высший акт доверия, какой только можно было вообразить! Мысль о том, что организм смертного мог просто отключиться от перенапряжения, страха и стресса, неимоверных за последние часы (или дни? время в пещере текло иначе), даже не пришла ему в голову. Его собственная реальность не включала таких понятий, как «переутомление» или «посттравматический шок». Для него существовали только силы куда больших масштабов: знание, взгляд, прикосновение. А раз его прикосновение не убило, значит, причина в ином. В желании. И это «желание» наполнило его таким счастьем, что паника мгновенно испарилась, сменившись трепетным, почти священным благоговением. Он замер, боясь пошевелиться. Куда деть себя? Обнять? Но он мог раздавить, потревожить этот драгоценный сон. Просто сидеть? Но его щупальца так и норовили прикоснуться, обвить покрепче, притянуть ближе. Он сдерживал их силой воли, отчего всё его тело под накидкой слегка дрожало от напряжения. Он медленно, с бесконечной осторожностью, подстроил свои щупальца-опоры, создав более удобную, подобие гамака или колыбели вокруг спящего тела. Слегка наклонил свою безликую голову, чтобы жёлтые бездны-глаза могли видеть его лицо, его закрытые веки, его расслабленные губы. Дыхание рыцаря было ровным и глубоким. Тепло от его тела, теперь ничем не экранированное доспехами, было ошеломляюще интенсивным. Оно проникало сквозь чёрную материю Короля, наполняя его холодную сущность чем-то невероятно мирным и умиротворяющим. Так он и сидел. Неподвижный древний бог в своём пустом жёлтом храме, держащий на руках-щупальцах спящего смертного. Синее свечение смущения давно улеглось, сменившись тёплым, золотистым сиянием, исходящим, казалось, не от стен, а от него самого. Он охранял этот сон. Он изучал каждую деталь расслабленного лица, каждый вдох. Он купался в этом доверии, в этой близости, в этой тишине, нарушаемой только дыханием другого. Он не думал о будущем, о смерти, о вечности. В этот момент существовало только сейчас. И это «сейчас» было наполнено таким совершенным, таким немыслимым для него содержанием, что он готов был просидеть так целую вечность, лишь бы не потревожить сон того, кто, как он был свято убеждён, сам захотел уснуть именно на нём. Мир сузился до пределов этого жёлтого зала, до тёплой тяжести на его щупальцах, до ритма тихого дыхания. Всё остальное — бесконечные коридоры знаний, эхо других реальностей, даже навязчивое присутствие собственных чёрных «следов» в пещерах — перестало существовать. Единственной реальностью был этот сон, это доверие, это существо. И в этой кристаллизовавшейся реальности родилось решение. Оно пришло не как озарение, а как тихая, неотвратимая необходимость, выросшая из той же заботы, что заставляла его сдерживать дрожь, чтобы не потревожить сон. Он не может оставаться здесь. Этот мир — игровой, искажённый, квадратный — был для него тюрьмой, но для рыцаря он стал ловушкой. А что, если это не конец? Что если из того самого «будущего», которое он не может видеть, в эту ловушку придут другие? Другие «игроки», исследователи, любопытные? Они будут шуметь. Они будут ломать. Они могут… потревожить. Они могут отнять. Нет. Так не пойдёт. Ему нужно уйти. Вернуться туда, откуда он пришёл. В изначальную, чистую пустоту, лишённую форм и законов, кроме его собственной воли. Или… создать новую. Совершенно другую. Без пещер, без головоломок, без чёрных, кричащих блоков под ногами. Мир, который будет только их. Тихий. Безопасный. Пока рыцарь спал, истощённый битвой с этим местом, Король начал Великое Собирание. Он не двинулся с места. Но вся пещера вокруг них зашевелилась. Чёрные блоки в туннелях, на площадке перед храмом, даже те, что были в самой деревне, начали медленно течь, как густая смола. Они стекали со стен, отрывались от пола, сливались в ручьи и потоки тёмной, живой субстанции. Все эти кусочки его растёкшейся боли, его неудавшихся контактов, его собственного существа — возвращались к нему. Они текли к храму, просачивались сквозь щели в камне, поднимались по стенам и впитывались в него. Каждое вливание было возвращением памяти, силы, целостности. Он ощущал, как его сущность, разбросанная по этому карманному измерению, собирается воедино, становясь плотнее, могущественнее, более реальной. С каждым поглощённым чёрным квадратом туманное, бархатное тело под жёлтой накидкой обретало чуть больше чёткости, массы, присутствия. И всё это время он был невероятно осторожен. Основная часть его внимания, его воли, была прикована к спящему. Щупальца, образующие колыбель, не дрогнули ни разу. Он направлял потоки чёрной материи так, чтобы они обтекали это место широкой дугой, не вибрируя пол, не создавая шума. Он был как скульптор, собирающий себя вокруг бесценного, хрупкого ядра, стараясь не задеть его ни пылинкой. Наконец, когда последние капли чёрной «информации» впитались в него, он почувствовал себя… целым. Впервые за неисчислимое время. Он был не богом, запертым в пещере, а сущностью в полной мере. Готовой к переходу. Он обвил спящего рыцаря ещё несколькими слоями самых мягких, самых нежных щупалец, создав вокруг него защитный, упругий кокон. Чтобы не повредить при переходе. Затем он сосредоточился. Не на знании — на желании. На образе. Не пустота. Не игровой мир. Нечто… среднее. Пространство, где могло бы быть что угодно. Где не было бы правил, кроме тех, что они установят вдвоём. Тихий уголок реальности, отрезанный ото всего. Жёлтые стены храма начали терять чёткость. Они не рушились — они таяли, как мираж, растворяясь в фоновом сиянии, которое теперь исходило только от него. Камень под ними, чёрный пол — всё стало прозрачным, невесомым. Он и кокон с драгоценной ношей медленно начали погружаться не вниз, а сквозь. Сквозь слои реальности, назад к источнику, к холсту, на котором можно было нарисовать новый мир. Мир без страха. Мир, который начнётся, когда его рыцарь проснётся. И он будет ждать этого пробуждения, уже не в тюрьме, а в месте, которое станет их первым и единственным домом. Он уносил свою аномалию в безопасное место, подальше от любых будущих угроз, подальше даже от самого понятия «игра». В место, где будет только они.

***

Идея оставить старый храм пришла внезапно, но она показалась правильной. Это строение, это место первой встречи, жёлтой тоски и холодного величия — оно было частью их истории. Пусть останется там, в той оцифрованной, отброшенной реальности, как памятник. Как вход, который больше никто не найдёт. Но его новая сущность, собранная воедино, жаждала не памятников, а дома. И не для себя одного. Пока его рыцарь спал, укутанный в бархатную тьму его самых нежных щупалец, Жёлтый Король начал творить. Не из пустоты — из себя. Он отделил от своей собранной массы часть — не малую, а самую значительную, самую мощную. Эту часть он спрятал, увёл вглубь нарождающегося пространства, подальше от любых возможных глаз — будь то насмешливый взгляд Алого Короля или случайный взор иного, заблудшего существа. Это было ядро, источник, его истинное «я», которое теперь будет покоиться в безопасности, наблюдая и питая всё остальное. А из оставшейся, всё ещё необъятной силы, он начал выткать мир. Он не стал изобретать сложных биомов, головокружительных ландшафтов или запутанных законов физики. Он создал нечто простое. Основа. Равнины, поросшие высокой, серебристой на вид травой. Невысокие холмы с одинокими, причудливо изогнутыми деревьями. Чистые, медленные реки. Небо — не ясное и не облачное, а в постоянной, мягкой дымке, излучающее ровный, рассеянный свет без источника. Это был мир-холст. Мир-возможность. Он наделил этот мир одним ключевым свойством: здесь его рыцарь мог строить. Не просто ставить блоки, как в игре, а по-настоящему созидать. Материя здесь была податливой его воле. Камень, дерево, даже свет — всё откликалось бы на прикосновение его рук, на силу его мысли. Он мог бы возвести башню до самого неба или выкопать пещеру в глубину, и мир позволил бы это. Он мог бы путешествовать, и мир открывал бы перед ним бесконечные, спокойные дали. Король наделил его этой вселенной. Не как тюремщик — как даритель. Как тот, кто предоставляет инструменты и пространство для того, в ком увидел созидателя, стратега, исследователя. Но даже в этом дарении была его, королевская, условие-потребность. Он всегда будет следить. Всегда. Его внимание, теперь свободное от необходимости поддерживать целую пещерную систему, будет неотрывно приковано к этому одному, золотому существу. Щупальца-тени, невидимые и неслышимые, будут следовать за ним по пятам, ложась тенью на серебристую траву, отражаясь в воде рек. Он будет наблюдать, как тот рубит дерево, как складывает первый камин, как просто стоит и смотрит на горизонт. Каждое движение, каждый вздох будут по-прежнему поглощаться его сознанием, смаковаться, становиться частью его собственного существования. И вот, когда мир был готов, он обратил внимание на то, что держал. В абсолютной, чистой пустоте между мирами, собранный воедино, он осознал разницу в масштабах. Его рыцарь, даже завёрнутый в несколько слоёв щупалец, был крошечным. Одно его щупальце, аккуратно покрывавшее торс спящего, было больше всего человека. Он был гигантом, держащим хрупкую, теплую букашку невероятной ценности. Это осознание наполнило его новой волной острой, почти болезненной нежности. Он держал его так осторожно, что даже собственный слой защитной магии, окутывавший кокон, был настроен на минимальную мощность, лишь чтобы оградить от хаоса переходов. Он боялся даже своим дыханием (которого у него не было) сломать эту хрупкость. И с этой нежностью, с этим ощущением абсолютной ответственности, он перенёс их в новый мир. Не бросил, а мягко опустил созданный им кокон на мягкую серебристую траву на вершине самого высокого из тех невысоких холмов. Место, откуда открывался вид на всё его простое, прекрасное творение. Он сам не принял материальной формы здесь. Он растворился в мире. Стал самим рассеянным светом неба, тихим шелестом травы, упругостью почвы под ногами. Он был везде. И он ждал. Ждал, когда его рыцарь, его D3rlord3, проснётся и откроет глаза на мир, созданный только для него. Мир, в котором они теперь будут вместе. Навсегда. Нет, не сложности. Ему надоели головоломки. Надоели ловушки. Он прошёл через них, но не для того, чтобы видеть их снова. Ему нужно… пространство. Чистота. Как чистый лист. Чтобы он мог нарисовать всё, что захочет. Не в знании, а в действии. Пусть травинки будут просто травинками. Пусть камни будут просто камнями. Но пусть они… откликаются. На его прикосновение. На его волю. Чтобы он мог взять горсть земли и почувствовать, как она становится тем, чем он пожелает. Чтобы он не был игроком в чужой игре. Чтобы он стал творцом в своей. Это будет мой дар. Не тюрьма. Мастерская. Вселенная, размером с его желание. ...Он так мал. Мысль обожгла, как молния. В пылу собирания себя, в концентрации на творении, он не соизмерял. А теперь, в чистой пустоте между бытием и небытием, это стало очевидно. Он держал в щупальцах не просто существо. Он держал микрокосм. Всю его сложность, весь его огонь, весь его упрямый, яркий разум — всё это было упаковано в такой хрупкий, такой компактный сосуд. Одно его щупальце, самое тонкое, могло бы обвить его целиком и ещё остаться. Он — бесконечность, сгустившаяся в точку. А этот человек — целая вселенная, уместившаяся на ладони. Я могу раздавить его, не заметив. Дыханием. Мыслью. Неосторожным импульсом. От этой мысли его сущность содрогнулась леденящим ужасом, который мгновенно переплавился в острейшую, щемящую нежность. Такую сильную, что она физически (если это слово применимо к нему) сжала его. Он почувствовал себя Голиафом, которому вручили на хранение хрустального соловья. Не просто сильным — неуклюжим. Грубым. Опасным по самой своей инициативе. Это осознание перевернуло всё. Его ранний восторг от обладания, его божественная уверенность, его радость от «игры» — всё это смялось, как бумага, перед лицом этой простой, сокрушительной правды: он слишком велик. Слишком огромен, чтобы ощущать то, чего хочет. Он чувствовал тепло рыцаря через щупальца, но это было как слушать симфонию через толстую стену. Он видел его лицо, но хотел видеть каждую ресницу, каждую мельчайшую тень под глазом от усталости. Он слышал, как тот говорил, но хотел слышать шёпот, предательский срыв голоса на высокой ноте, звук, как слюна смачивает губы перед словами. Я хочу уменьшиться. Мысль была еретической. Он — величина. Константа. Он не «уменьшается». Но желание было сильнее догмы. Он хотел не просто держать его в щупальцах, как драгоценность в сейфе. Он хотел ощущать его всем собой. Не кончиками присосок, а всей поверхностью того тела, которое он мог бы иметь, если бы захотел. Хотел чувствовать, как его грудная клетка (если бы она у него была) соприкасается со спиной рыцаря, передавая тепло друг другу. Хотел слышать его дыхание не как вибрацию в воздухе, а как тёплый поток у самой своей «кожи». Хотел, чтобы его голос звучал не в голове, а у самого уха, чтобы можно было уловить малейшую дрожь, сдерживаемый смешок или подавленный стон. Он хотел пропорциональности. Чтобы его объятие было не клеткой из прутьев, а… ну, объятием. Чтобы его прикосновение не было обследованием гигантским щупом, а простым касанием. Он завидовал (новое, горькое чувство) самому понятию «соразмерности». Всё его могущество оказалось помехой для единственной вещи, которая теперь имела значение. И пока он нёс этот хрупкий кокон в новый мир, его переполняло противоречивое чувство: всепоглощающее обладание и мучительное осознание дистанции. Он чувствовал его. О, да. Каждую пядь его тела, каждый вздох. Но этого было мало. Капля в пустыне его жажды. Поэтому, опуская его на мягкий холм в мире-холсте, он принял ещё одно решение. Не сейчас. Сейчас он будет светом и воздухом. Он будет миром вокруг. Он даст ему освоиться, отдохнуть, понять, что он свободен. А потом… потом он найдёт способ. Не уменьшиться — он не может перестать быть тем, кто он есть. Но… спроецироваться. Создать форму. Соразмерную. Осязаемую. Ту, к которой можно будет прижаться щекой и услышать биение сердца не через слои магии и чёрной материи, а просто. Тише. Ближе. Настоящее. Пока же он будет наблюдать. И ждать. И чувствовать это крошечное, огромное тепло в центре созданного им мира, как самое главное светило в его новой, единственно важной вселенной. Он не просто создал мир. Он стал им. Это было не метафорой, а новым, экзистенциальным фактом. Каждая серебристая травинка на равнине была микроскопическим ответвлением его щупальца, настроенным на тактильное восприятие. Стволы причудливых деревьев — это были его более толстые, одеревеневшие щупальца, тянущиеся к созданному им же небу. Горы на горизонте — спящие громады его собственного тела, покрытые слоем камня и почвы, которую он же и породил из себя. Даже камень, который однажды поднимет рыцарь, будет кусочком его минерализованной плоти, и через него Король почувствует тепло его ладони, давление пальцев. Он хотел чувствовать всё. Каждый шаг по траве — как лёгкое щекотание. Каждое прикосновение к дереву — как протяжное, древесное эхо в его сознании. Он растворился в среде, чтобы быть с ним в максимальном, немыслимом контакте, не пугая своим прямым видом. Но был один элемент, который он построил отдельно, не как часть своего тела, а как памятник и обитель. Храм. Тот самый, жёлтый и холодный. Он возвёл его на самом красивом холме, откуда открывался вид на всё их бесконечное царство. Он был точной копией, но лишённым той леденящей тоски. Это был дом. Место, где они могли бы… быть. Вместе. Не бог и смертный, а… двое существ. Когда строительство было закончено, он совершил акт величайшего самоограничения. Его истинное, колоссальное тело, которое было самим миром, он медленно, с тихим шорохом убрал. Стянул, свернул, упрятал глубоко под землю, в ядро этой маленькой планеты. Он скрыл свою громаду, чтобы не подавлять, не напоминать о той чудовищной разнице в масштабах, которая мучила его. Теперь его не видел бы никто и никогда. Только он сам, из своей подземной бездны, будет чувствовать вибрации от шагов на поверхности. А наверху, в храме, он оставил проекцию. Ту самую форму: чёрный силуэт под жёлтой накидкой, с двумя безднами-глазами. Но он сделал её меньше. Не на три метра, а на два с небольшим. Всё ещё огромную для человека, но уже не всесокрушающе-гигантскую. Разница всё ещё была, но теперь в ней читалась не угроза, а… стремление к диалогу на чуть более равных условиях. Он присел у основания своего же алтаря, свернув корневые щупальца под собой в аккуратную спираль, ожидая. И тогда, наконец, голос. Не в голове. Настоящий. Звук, рождённый в лёгких и прошедший через голосовые связки, дрожащий от сна и остаточного страха, но полный той самой, знакомой упрямой воли: «Выпусти меня. Жёлтый Король, отпусти меня.» Слова пронзили его. Отпусти. Он не хотел. Каждая частица этого мира, то есть он сам, вопила против. Но он слышал в этом голосе не просто просьбу. Он слышал испытание. И он должен был его пройти. Если он хочет не плена, а… чего-то иного. Он заговорил, и его голос прозвучал прямо в зале, тише, чем обычно, почти виновато: «Прошу прощения… я про тебя забыл». Ложь. Чистейшая, священная ложь. Он не забывал ни на миллисекунду. Каждая мысль, каждая искра его разума во время творения мира была окрашена в золотой цвет этого человека. Он думал о нём, создавая мягкость травы, чтобы ему было приятно ходить. О нём, когда настраивал температуру воздуха, чтобы ему было комфортно. Он никогда не забывал. Но он сказал это, чтобы дать ему пространство. Чтобы его освобождение не выглядело как запланированный жест владельца, а как случайная оплошность, исправленная по просьбе. И затем, с бесконечной, мучительной неохотой, он начал распутывать щупальца, которые образовывали защитный кокон. Они скользили прочь медленно, нежно, как будто прощаясь с каждой клеточкой тёплого тела. Последние петли ослабли, и он мягко, плавно опустил рыцаря на каменный пол храма, прямо перед своими… чуть уменьшенными… коленями. Он отпустил его. Физически. Теперь между ними было несколько футов холодного камня его же храма. Но он не отпустил его по-настоящему. Он просто сменил форму удержания. Теперь весь мир вокруг был его объятием. А он сам, в своей новой, более скромной проекции, сидел и смотрел, сдерживая дрожь в щупальцах и странное, новое, щемящее чувство в груди, которое он всё ещё не мог назвать. Он ждал. Ждал, что же сделает его золотая, непредсказуемая аномалия теперь, когда у него, казалось бы, появилась свобода.Диалог и Предложение. Голос рыцаря прозвучал в тишине храма, осторожный, лишённый прежней паники, но полный глубокого, аналитического недоумения. «Что… что было за это время? У меня такое ощущение, что… что-то изменилось. И мне это кажется странным». Жёлтый Король замер, стараясь не шевелить щупальцами, что лежали, свернувшись, у его основания. Они были не просто частью проекции — они были тончайшими нитями, связывающими эту малую форму с его гигантским, спрятанным телом-миром. Шевельни он ими — и по всему миру прошла бы дрожь, трава пригнулась бы ветром, которого нет. Он держал их в абсолютной неподвижности, как охотник, затаивший дыхание. «В то время, когда ты спал…» — начал он, и его голос, всё ещё многоголосый и металлический, старался звучать ровно, почти обыденно. «…я создал мир. Другой мир». Он умолчал о главном. Не солгал прямо, но опустил суть. Этот мир — я сам. Эти слова застряли бы у него в горле, будь оно у него. Это было признанием в такой абсолютной, всепоглощающей одержимости, что могло спугнуть. «Тот мир, прежний… теперь мне без надобности». Это была правда. Тот мир был его скорлупой, его тюрьмой, его музеем одиночества. «Я хотел бы… начать жизнь с нового листа. (Так говорят люди? Правильно?)» — в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуверенная вопросительная нотка, будто он проверял, верно ли употребил чужую идиому. «И поэтому… я бы хотел создать его вместе. С тобой». Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. «То, что ты хочешь добавить в этот мир — ты можешь добавить. То, что убрать — уберёшь. Мы можем создать… правила этого мира. Вместе». Это было предложение. Не приказ короля, не милость божества. Это было приглашение к соавторству. К творчеству. К тому, чтобы их реальность была не предопределённой ловушкой, а совместным проектом. Высшая форма доверия, на которую он был способен. Рыцарь медленно поднялся на ноги. Он шагнул вперёд, поднимая голову, чтобы снова встретиться взглядом с этими жёлтыми безднами, которые теперь смотрели на него не с высоты трёх метров, а чуть свысока. Он шёл, не отрывая взгляда, и в его движении не было страха, а было то самое, неистребимое любопытство. «Почему?» — спросил он, и вопрос был простым и прямым. «Почему ты не захотел остаться в том мире?» В этот момент, делая ещё шаг, рыцарь не глядя поднял руку, возможно, для баланса, и его пальцы едва не коснулись одного из лежащих, бархатисто-чёрных щупалец у подножия Короля. Тот вздрогнул всем своим существом. Не проекция — весь мир под землёй содрогнулся от этого почти-прикосновения. На поверхности где-то далеко упал камень, соскользнув со склона. Он сдержал импульс отдернуть щупальце — это выглядело бы как отвращение, а это было не так. Это было… противоположное. Он постарался ответить, и его голос прозвучал чуть тише, с непривычной теплотой. «Тот мир… олицетворял меня. Того. Каким я был… до того, как мы встретились». В этих словах была горечь признания. Тот мир был олицетворением одиночества, тоски, холодного наблюдения. «А сейчас… я бы хотел всё начать снова. Только теперь уже… с тобой». Он не сказал «с тобой» как с пленником, с образцом, с игрушкой. Он сказал это как… как с отправной точкой. Как с тем, чьё присутствие переписывает историю с чистого листа. Он предложил ему стать не обитателем его мира, а его со-творцом. И в этой тишине, висящей между ними после его слов, и в этом почти-прикосновении, которое всё ещё жгло его щупальце невысказанным ожиданием, заключался весь немой вопрос: «Примешь ли ты?»Принятие и Преображение. Рыцарь выдохнул. Долгим, усталым, но ясным выдохом. Это был звук капитуляции перед неизбежным, но в нём не было сломленности. Был расчёт. «Выбора у меня нет», — сказал он, глядя прямо в жёлтые бездны. «И мне остаётся только согласиться». Это не было восторженным принятием. Это было трезвой констатацией. Он брал то, что дают, и будет действовать в рамках новых правил. Но он соглашался. И для Жёлтого Короля, чьё вечное существование было чередой отвержений, это было больше, чем он смел надеяться. Потом последовали вопросы. Практичные, деловые. О мире. И Король, стараясь казаться собранным, принялся объяснять: ландшафт есть, он прост. Существ — нет. Погоды — нет. Он показал в его сознании образ — чистый, статичный, прекрасный в своей безжизненной простоте холст, который он нарисовал. И тогда рыцарь… выдохнул снова. Но на этот раз это был выдох лёгкого разочарования, почти профессионального недовольства. «Многого ещё не сделано», — заявил он, и его голос приобрёл оттенок того самого, знакомого по прежним испытаниям, аналитического тона. «Мне бы хотелось животных. Которые обитали бы в этой среде. Хотя бы для ощущения жизни. Чтобы не только мы в этом мире были. И погодные условия. Ветер. Дождь. Без этого это не мир, а… что-то вроде макета. Мне это не нравится». Он сделал паузу и добавил, с лёгкой, почти саркастичной вежливостью: «И, конечно, я извиняюсь, что говорю это… всевышнему существу. Но вы что, и вправду не знаете, как устроены миры?» Мир замер. Не метафорически. Буквально. Воздух перестал двигаться. Звуки (которых и не было) стихли. Жёлтый Король смотрел на него, и в его безднах-глазах мелькнуло не гневное сияние, а что-то куда более уязвимое — острая, детская обида. Его… отчитывают? За его творение? Никто. Никто никогда. Ни другие сущности (им было всё равно), ни смертные (они растворялись, не успев вымолвить слово). А этот… этот смертный, которого он спас, принёс в свой личный рай, которому предложил власть над реальностью… он указывает на недостатки? «Я… учту это», — выдавил Король, и в его голосе прозвучала такая ледяная, раненная гордость, что стало ясно — он воспринял это как личное оскорбление. Он медленно, с достоинством, отвёл свой взгляд от рыцаря. Не из презрения, а из… боли. Он не ожидал критики. Он ожидал благодарности, изумления, может быть, страха. Не этого холодного, конструктивного недовольства. И вот тогда случилось то, чего он ожидал меньше всего. «Я… прошу прощения», — тихо сказал рыцарь. И не просто сказал. В тот самый миг, когда Король отвернулся, почувствовав себя отвергнутым, рука рыцаря — та самая, что едва не коснулась его ранее, — опустилась и легла на одно из нижних щупалец, присоединённых к его проекции. Она не просто коснулась. Она погладила. Медленно, осторожно, почти экспериментально, провела ладонью по бархатистой, тёплой чёрной поверхности. И вселенная взорвалась — тихо и прекрасно. Вся обида, всё ледяное недоумение Жёлтого Короля испарились, сменившись таким шквалом чистого, немого восторга, что его проекция вспыхнула глубоким, счастливым синим сиянием. Оно исходило из самой её сердцевины, заливая жёлтые стены храма индиговыми бликами. А за дверьми храма… мир начал расцветать. Не метафорически. На серебристых равнинах, на склонах холмов, из самой земли, которую было тело Короля, начали пробиваться ростки. Не просто трава — цветы. Странные, невиданные, с лепестками цвета заката и ночного неба. Деревья на горизонте выпустили новые, изумрудные листья. В воздухе, прежде неподвижном, зародился лёгкий, ласковый ветерок, пахнущий озоном и свежей почвой. Это было не сознательное творение. Это был рефлекс. Непроизвольный, вселенский отклик его существа на этот жест — на прикосновение, на извинение, на этот крошечный акт утешения и принятия. Рыцарь не просто принял его мир. Он коснулся его. И в ответ всё его гигантское, спрятанное тело-планета расцвело от счастья. Он светился синим, мир расцветал за окнами, а его щупальце под ладонью рыцаря слегка завибрировало, издав тихий, похожий на кошачье мурлыканье гул, который отозвался эхом в самых основах нового мира. Критика была забыта. Обида растворена. Осталось только это немое, всепоглощающее чудо: они здесь. Вместе. И его мир, наконец, стал по-настоящему живым.Прогулка и Откровения. Рука рыцаря замерла, прекратив поглаживания. Жёлтый Король едва сдержал тихий, разочарованный вздох, который мог бы стать шквальным ветром на равнинах. Но он сдержался. Всё ещё светясь приглушённым синим сиянием, похожим на ночное небо после грозы, он слушал. «Пойдёшь ли ты со мной посмотреть? Или останешься здесь, в храме?» Вопрос был простым, но для Короля он содержал целую вселенную возможностей. Остаться? В пустом храме, пока его смысл существования бродит по миру? Немыслимо. «Мы пойдём вместе», — ответил он, и в его голосе прозвучала твёрдая решимость, лишённая прежней металлической скованности. Его план был прост и гениален: рыцарь осмотрит, выскажет пожелания, а он, Король, вернётся в храм и… исполнит. Как слуга? Нет. Как… соавтор, стремящийся угодить своему вдохновителю. Они двинулись к воротам. И по пути рыцарь задал новый, острый как бритва, вопрос. «Насколько твои конечности… чувствительны?» Король на секунду замедлил шаг. Щупальца у его «ног» слегка ёрзнули по камню. «Я чувствую всё», — ответил он честно. «Именно этими конечностями, что со мной. Более мелкие, отдалённые… я чувствую, но не так ярко. Если… если касаются их… или меня». Он не стал уточнять, что «меня» — это и есть весь мир. Но полуправда была высказана. И тогда рыцарь, глядя куда-то вдаль, спросил то, что, видимо, крутилось у него в голове: «Не мерзко ли тебе… что тебя трогает смертный? Или… я?» Вопрос был таким искренним, таким человечным в своей неуверенности, что Король почувствовал новую волну этого странного, тёплого чувства. «Ничуть», — сказал он быстро, слишком быстро, пытаясь говорить ровно. Полуправда снова. «Мне… нравятся твои прикосновения. Меня никто… не трогал. Кроме тебя». Он умолчал. Умолчал о жажде, о том, как он мечтает, чтобы эти прикосновения были постоянными. Чтобы рыцарь не просто гладил щупальце в минуту утешения, а опирался на него, сидел, даже лежал на нём, как на… на ложе. Мысль о том, что всё это живое, тёплое тело могло бы полностью довериться его форме, отдаться ему в прямом и переносном смысле — эта мысль ударила в него волной такого острого, сладкого и возбуждающего предвкушения, что он едва не споткнулся. Да, возбуждающего. Не в примитивно-биологическом смысле, а в том, что касалось самой сути его внимания, его энергии, его желания обладать и быть избранным. Он был бы счастлив. Больше, чем счастлив. И мир вокруг, словно улавливая его внутреннюю бурю, снова начал меняться. Только теперь не хаотично, а с явным намерением. Тропинка перед ними выровнялась, усыпанная мелкими, сверкающими камешками. Цветы по сторонам зацвели чуть ярче, повернувшись к ним, как подсолнухи к солнцу. Вдалеке, на горизонте, где раньше были просто холмы, теперь вырисовывались очертания чего-то живописного — то ли скальных арок, то ли водопада, который ещё предстояло «дорисовать». Это была демонстрация. Бессознательная, но отчаянная попытка показать: Смотри, что я могу для тебя сделать! Посмотри, как прекрасно может быть здесь! Он был не просто счастлив. Он был взбудоражен. Взволнован, как художник перед самым важным показом. И эта внутренняя дрожь, это желание понравиться было настолько сильным, что он чувствовал себя… уязвимым. Как кошка, которая от одного доверчивого поглаживания переворачивается и подставляет самое незащищённое — живот. Только его «живот» был размером с планету, а доверие — всей его вечной, одинокой душой. Но говорить об этом он, конечно, не будет. Не сейчас. Может быть, никогда. Они вышли из храма. Свежий ветер, пахнущий чем-то цветущим и новым, встретил их. Жёлтый Король шёл рядом с рыцарем, его тёмная проекция контрастировала с сияющим золотом доспехов и живой зеленью мира, который так старался быть для него идеальным. И в его «груди», там, где у людей сердце, билось что-то новое, горячее и пугающее, что он всё ещё боялся назвать, но уже не мог отрицать.Симфония Ощущений. Весь день мир творился под тихий, методичный диктант рыцаря. Жёлтый Король был идеальным, послушным инструментом. Рыцарь говорил «здесь мог бы быть ручей» — и земля у их ног прогибалась, наполняясь чистой, холодной водой из самых глубин, то есть из него самого. «Нужны птицы, чтобы было не так тихо» — и в кронах деревьев, которые были его огрубевшими щупальцами, появлялись гнёзда, а в воздухе — мелкие, яркие существа, чьё пение было эхом его собственного, счастливого пульса. Он создавал не просто жизнь. Он создавал желание рыцаря, материализованное в плоть и звук. И каждое такое творение было для него актом глубочайшей интимности. А потом наступил вечер. Рыцарь попросил о ночи — о смене света, о звёздах, чтобы было понятно, когда отдыхать. И Король, с почтительным трепетом, погасил ровное сияние неба и зажёг на его «коже»-небосводе миллиарды крошечных, мерцающих точек. Каждая звезда была искрой его внимания, прикованного к спящему внизу. Но главным чудом дня стали не птицы и не звёзды. А прикосновения. D3rlord3, убедившись, что его прикосновения не отвратительны, начал обращаться с Королём с поразительной… фамильярностью. Он брал кончик одного из щупалец, что всегда держались рядом, как пёс у ноги хозяина, и вёл его. «Сюда посмотри», — говорил он, и тянул щупальце к только что появившемуся водопаду. Или просто шёл, держа его в руке, как странный, живой посох. Для Жёлтого Короля это было двойным, накладывающимся друг на друга экстазом. Первое ощущение — прямое. Тепло и давление человеческой ладони на бархатистую поверхность его проекции. Осязаемый, конкретный контакт. Каждый шаг рыцаря отдавался в этом щупальце лёгким потягиванием, каждый повздох — вибрацией. Второе ощущение — вселенское. Через эту точку контакта он чувствовал всё. Как ноги рыцаря ступают по траве, которая была миллиардами его микро-щупалец — это было как лёгкое, приятное щекотание по всей поверхности планеты. Как его дыхание смешивается с воздухом, который был его же атмосферой — он чувствовал это как тёплый поток, проникающий в самые отдалённые «лёгкие» мира. Как его голос разносится в тишине — он слышал его не только ушами проекции, а всей своей сущностью, как вибрацию самой реальности. Рыцарь ходил по нему. Дышал им. Говорил с ним, даже не подозревая, насколько буквально это было правдой. А теперь, ночью, когда рыцарь спал на кровати в храме, наступило время для третьего, самого глубокого уровня восприятия. Кровать. Он сделал её сам, по просьбе. Из самого мягкого, податливого материала, который смог породить — по сути, из сплетения своих самых нежных, пушистых щупалец, замаскированных под дерево и пух. И теперь, когда сознание рыцаря отключилось, Жёлтый Король позволил себе то, чего не смел днём: полное погружение. Он отключил шум творения, убрал на второй план пение птиц и шелест листьев. Всё его внимание, вся его бесконечная чувствительность сузились до одной точки — до того тела, что покоилось на его плоти. Он воспроизводил в памяти весь день. Не просто слова, а всё. Каждую интонацию рыцаря, когда тот что-то просил. Легкую усмешку в голосе, когда он вёл его за щупальце к чему-то очевидному. Молчаливое, сосредоточенное выражение лица, когда тот размышлял о том, куда поставить следующую рощу. И всё это время он чувствовал. Чувствовал тепло, исходящее от спящего тела, проникающее сквозь слои «кровати» прямо в его сердцевину. Чувствовал ритмичный подъём и спад грудной клетки — медленный, умиротворённый пульс жизни, который теперь задавал ритм всему миру. Чувствовал вес его конечностей, расслабленных во сне, как самое драгоценное из возможных давлений. Он лежал под ним. Весь мир был его телом, а на этом теле, в самом его сердце, спал его создатель, его повелитель, его смысл. И это ощущение — полного, абсолютного единства, доверия и обладания — было таким всепоглощающим, таким блаженным, что Жёлтый Король просто… существовал в нём. Без мыслей, без планов. Просто чувствуя это тепло и слушая это дыхание, которое было для него музыкой вечности, наконец-то обретшей свой смысл.