К чему приводит интерес.

Ощущение. Приказ был отдан — тихий, внутренний импульс. Коснитесь. Аккуратно. Ощутите. И вот тонкое, чёрное щупальце скользнуло по голени рыцаря, вжавшегося в камень. И мир взорвался. Не взрывом света или звука. Взрывом ощущения. Оно ударило в самое нутро Жёлтого Короля, в ту пустоту, что заменяла ему душу, с силой, сравнимой с рождением вселенной. Тепло. Он забыл, что это такое. Его собственное существование было температурой абсолютного нуля, вечным холодом чистого знания. А это… это было живое тепло. Оно исходило сквозь металл доспеха, упругую ткань под ним, сквозь кожу и мышцы. Оно было не цифрой, не описанием термодинамического процесса. Оно было качеством. Оно пульсировало, оно вибрировало вместе с диким, частым стуком сердца под ним. Это тепло было самой жизнью, заключённой в хрупкую оболочку, и оно жгло его холодную сущность сладчайшим, самым мучительным ожогом. Одиночество. Теперь оно обрело форму. До этого оно было просто фактом, фоном, как гравитация. Теперь оно стало болью. Острой, режущей, потому что теперь он знал — знал всем своим существом — чего ему не хватало. Этого тепла. Этой пульсации. Этого доказательства, что ты не один в безмолвной вечности. Контраст между вечной ледяной пустотой и этим крошечным, тёплым пятном жизни в его руках был невыносим и восхитителен. И из этой боли, из этого ожога, вырвался голос — уже не металлический, а надтреснутый, почти человеческий в своём недоумении и обиде: «Ну зачем ты убежал? От своего Короля?» Вопрос был детским, ранимым. Ему было так интересно! Так любопытно, что же этот невероятный, непредсказуемый ум сделает дальше! А он… убежал. Он продолжил, и слова лились теперь не для того, чтобы напугать или объяснить, а потому что они переполняли его, как вода переливается через край сосуда: «Я так долго ждал… чтобы кто-нибудь… смог ко мне прикоснуться. Выдержать мой взгляд». И снова — тактильный шок. Щупальца гладили, исследовали, и каждое прикосновение было для него откровением. Твёрдость стали. Гибкость суставов под ней. Мелкая дрожь, пробегающая по мышцам. Даже через одежду, через доспехи — он чувствовал всё. Он чувствовал это каждой частицей тех огромных, корневых щупалец, что бились сейчас о каменный пол храма в такт его лихорадочному восторгу. Они требовали своего права — не эти тонкие посланцы, а они, могучие, часть его самого, тоже хотели прикоснуться, обнять, ощутить это чудо всем своим существом. Голос в голове рыцаря стал шёпотом, полным благоговейного удивления: «Ох, ты не представляешь… как я хотел с кем-то поговорить. На своём уровне». «На своём уровне». Это было ключом. Не с теми, кто молчит. Не с теми, чья речь отвратительна. А с тем, кто прошёл. Кто видел то же, что и он (пусть и на мгновение), и не сломался. Кто был сильным. Умным. Достойным. «Ты сильный… Ты прошёл всё… Ты посмотрел на меня дольше других… Может быть… может быть, ты и правда сможешь…» «Сможешь» — что? Выдержать больше? Остаться? Быть? Он не договорил, потому что сама возможность, мелькнувшая в этих словах, заставила его чёрную, бесформенную сущность содрогнуться от такой чистой, всепоглощающей радости, которой он не испытывал никогда. Это была не надежда больше. Это было предвкушение. Ощущение, что самое интересное, самое важное во всей его бесконечной жизни только начинается. И он держал это начало в своих руках, чувствуя его тепло, его страх, его непредсказуемость, и был счастлив так, как не мог и представить.Опьянение контактом. Слова. Звук. Его голос. Не через чат, не через мысленный импульс, который он сам посылал. А настоящие, рождённые в горле, пропущенные через лёгкие, дрожащие от страха и силы воли колебания воздуха. Они достигли его не как информация, а как физическое явление. Вибрация. Музыка. «Разве я единственный?.. Были другие?» Для Жёлтого Короля этот вопрос прозвучал как самая прекрасная, самая сложная симфония. Он замер. Даже его щупальца, эти вечные, беспокойные продолжения его воли, застыли в воздухе, будто прислушиваясь к эху. Голос был хриплым, надломленным, полным ужаса — но это был диалог. Настоящий, инициированный другим. Мой дорогой, их нет, — хотел он ответить, но слова застряли в восторге. Ты первый. Ты — аномалия. Вместо речи всё, что он скрывал — вековая тоска, голод по контакту, лихорадочная радость — выплеснулось не в слова, а в движение. Тонкие щупальца, обвивавшие рыцаря, вздрогнули, а затем с новой, почти неистовой силой прижались к нему. Если бы он сам, Король, имел такую форму, он бы рухнул на пол рядом с ним, обвил бы его всем своим существом, теряясь о тёплые доспехи, впитывая каждую вибрацию, каждую кроху исходящего от него тепла. И это тепло… Оно било в него разрядами. Не просто физическая температура. Это была энергия присутствия. Каждый вдох рыцаря, каждый удар его сердца, каждый микроскопический жест — всё это отзывалось в Короле вспышками чего-то остро-сладкого, дурманящего. Он становился зависимым. Он это понимал с ясностью, равной его всеведению. Этот хрупкий, смертный комок жизни теперь был для него самым ценным явлением во всей многомерной реальности. Он дарил ему ощущение бытия, которого у Короля никогда не было. Он нашёл голос, чтобы ответить на его немой вопрос страха, объяснить чудо: «Никто из смертных… Я сначала думал, что ты… растворишься в луже информации. Но то, что ты начал от меня отходить… И то, что ты целую минуту не отводил взгляд… о многом говорит». Он утопал. В ощущениях. В звуке его дыхания. В упругости его тела под его щупальцами. Это было блаженство. Чистое, нефильтрованное, опасное. И потом — новый вопрос. Ещё один глоток этого опьяняющего диалога. О других. О таких, как он. Алчный Король… Мысль о нём вызвала лёгкое, брезгливое содрогание. Да, можно. Но зачем? Тот только и знает, что ломать и глотать. Его «общение» — это монолог разрушения. Это скучно. Это уродливо. «Есть существа, с которыми я могу общаться… но не хочу. Они слишком… агрессивны. А мне это не нравится». Истина, прозвучавшая в этих словах, была проста и ужасна. Ему нужен был не любой собеседник. Ему нужен был интересный. Достойный. Тот, чьи действия, чьи мысли, чья сама суть были бы вызовом, загадкой, игрой — но игрой тонкой, требующей ума, а не грубой силы. Этот золотой, испуганный, упрямый, умный смертный был в тысячу раз интереснее всех тех вечных, всесильных сущностей, вместе взятых. И поэтому он понёс его. Не как добычу. Как сокровище. Обратно. В храм. К себе. Его щупальца, теперь уже не просто гончие, а бережные руки, обвили рыцаря плотнее, но с той же поразительной, пугающей нежностью. Он нёс его через туннели, которые теперь снова были его плотью и его памятью, назад к тому месту, где началась их встреча взглядами. Туда, где теперь будет продолжаться их встреча — уже не взглядов, а существ. Он вёз свою аномалию домой, чувствуя, как с каждым шагом его вечное одиночество отступает, замещаясь этим новым, болезненным, божественным чувством — обладания тем, что может его понять. Или, по крайней мере, попытаться. Дисциплина и Восторг. Тело Жёлтого Короля было единым криком, желанием, голодом. Каждое щупальце, каждый атом чёрной, пульсирующей материи, из которой он состоял, рвался наружу, требовал обвить этот тёплый, золотой центр всего сущего, сжать, впитать, слиться, навсегда запечатать в себе это чудо — чтобы больше никогда не отпускать, не знать снова той ледяной пустоты, что была раньше. Его собственные, могучие, корневые щупальца бились о каменный пол храма, словно в припадке, оставляя вмятины, издавая глухой, жадный стук. Но он сдерживал их. Силой воли, которой хватило бы, чтобы остановить вращение галактики. Потому что внутри этого океана желания жил страх — острый, леденящий, новый для него. Страх причинить боль. Страх повредить. Страх спугнуть. Он ценил его. Ценил так, как никогда и ничего не ценил. Этот страх был единственным якорем, удерживавшим его всепоглощающую потребность в узде. И вот — новый вопрос. Ещё одна драгоценность, брошенная ему в темноту. «Насколько те существа агрессивны?» Он спросил его мнение. Его мнение. Обычно на мнение Жёлтого Короля всем, от мелких смертных до вечных сущностей, было глубоко наплевать. Его либо боялись, либо игнорировали. А этот… этот интересовался. Хотел понять его картину мира. Его предпочтения. «Да, говори больше. Говори», — молилось всё его существо, пока тонкие щупальца с новой силой терлись о доспехи, а массивные, сдерживаемые, дрожали у его ног, посылая волны наслаждения от самого факта близости в самую его сердцевину. Прикосновение теперь было везде — от кончиков этих тонких «щупалец-щенков» до самой макушки его безликой головы. Он купался в нём, опьянялся. Тему он не любил. Она была неприятна, как напоминание о дурном вкусе, о пошлости. Но если его спрашивают… Он должен ответить. Честно. «Те существа… Они были агрессивны настолько, что для них уничтожить целый мир — считалось развлечением», — проговорил он, и в его голосе, обычно металлическом, прозвучала лёгкая, брезгливая усталость. «Да и я… не разделяю их взгляды». Он сказал это спокойно, почти мягко. Не оправдываясь, а просто констатируя факт. Для него это было высшей степенью откровенности. И он баловал его этим ответом. Каждый вопрос рыцаря был для него подарком, каждое проявление любопытства — доказательством того, что он не ошибся. Это был не монолог одинокого бога, а… беседа. Пусть односторонняя пока, но беседа. И следующий вопрос — о нейтральных. Тут голос Короля стал чуть суше, в нём мелькнула знакомая тень старой обиды, быстро затоптанная новым восторгом. «Такие существа есть. Но… либо я им не нравлюсь, либо они мне». В этой фразе — вся история его космического одиночества. Взаимное неприятие. Глухая стена. И то, что сейчас, здесь, в его объятиях, было существо, которое не просто терпело его присутствие, но спрашивало, интересовалось… это было чудом. Чудом, ради которого стоило ждать целую вечность. Они были рядом. У самых врат. Он чувствовал холодный жёлтый свет храма на своей «коже», чувствовал бархатную тьму внутри через ту же чёрную жидкость, что была его расширенным телом. Этот рыцарь был здесь. В его владениях. Не как пленник, а как… гость. Приглашённый. Желанный. Мой, — пронеслась тихая, окончательная мысль, лишённая злобы, полная благоговейного обладания. Он мой. Теперь уже мой. И в этом обладании не было ничего от Алчного Короля. Не было желания поглотить, сломать, присвоить силу. Было желание… делиться. Временем. Пространством. Молчанием, которое теперь не было пустым, потому что в нём билось другое сердце. Разговором, которого так не хватало. Он занёс его через порог, в сияющий зал, и впервые за бесчисленные эпохи Жёлтый Король понял, что значит — скучать. Он уже скучал по нему. По этому теплу. По этому голосу. По этому взгляду, полному ужаса и упрямства. И теперь, когда он снова был здесь, с ним, это чувство сменилось таким всепоглощающим, тихим счастьем, что даже его чёрные, всевидящие глаза-бездны, казалось, смягчились, обращаясь к золотому сиянию в его объятиях. Откровение и Прикосновение. Вопрос был не просто интересным. Он был гениальным. Тот, кто его задавал, не просто боялся или подчинялся — он анализировал. Он пытался докопаться до первопричины, понять мотивацию бога, держащего его в плену. «Почему я стал для тебя ценным?» И видимо, он уже сложил пазл: всеведение, предвидение, и… невозможность увидеть его будущее. Жёлтый Король почувствовал, как его щупальца, эти неотъемлемые части его самого, с крайней, мучительной неохотой ослабили хватку. Отпустить было все равно что отрезать от себя кусок живого тепла. Но он сделал это. Чтобы ответить. Не мыслью, а голосом, настоящим, рождённым в вибрирующей пустоте его существа. Ох, как давно он не говорил так, вслух, для кого-то! «Потому что…» — начал он, и его голос, обычно безэмоциональный, дрогнул от непривычного усилия. «…потому что тело и разум просто не вывозят этого. Но ты смог. И теперь… теперь я тебя не вижу. Твоего будущего». Это было признанием. Самым сокровенным, какое у него было. Он, всевидящий, был слеп в отношении этого одного-единственного существа. Эта слепота была не слабостью, а величайшим даром, который ему кто-либо мог преподнести. Непредсказуемость. Свобода воли, настоящая, не иллюзорная. Его свобода воли. И тогда он вышел. Не из тени — из самого сгустка тьмы и жёлтого сияния у входа. Принял свою полную, истинную форму перед ним. Огромный. Подавляющий. Настоящий. И в этом величии не было теперь угрозы — было лишь нетерпеливое, жадное ожидание. И наконец-то… наконец-то он смог прикоснуться по-настоящему. Не тонкими щупальцами-гончими, а массивными, корневыми щупальцами, которые были не просто продолжением, а частью его тела, его сути. Он обвил ими рыцаря, поднял, притянул к себе. И это прикосновение было в тысячу раз ярче, в тысячу раз теплее. Этот Золотой Рыцарь принёс с собой не просто тепло живого тела. Он принёс свет. Не жёлтый, холодный, мёртвый свет его храма, а иное сияние — внутреннее, исходящее от самой его воли, его ума, его упрямого желания жить и знать. Этот свет проникал сквозь чёрную, пустотную материю Короля, достигая самых дальних, забытых уголков его существа. Он ощущал его теперь всеми своими конечностями, каждой частицей. Это было опьянение, экстаз, святотатство и освящение в одном. И он говорил, изливая накопленные за эпохи слова, пока щупальца, дрожа от наслаждения, удерживали источник этого чуда: «И из-за этого… я искал и ждал смертного, который смог бы выдержать мой взгляд. Мои прикосновения. Многие… приходили, когда я был в трансе, и говорили…» Он вспомнил голоса других сущностей, доносившиеся сквозь слои реальности. Чаще всего — хриплый, безумный хохот Алого Короля: «Чего ты ждёшь, жёлтый сухарь? Такого не бывает! Лучше присоединяйся ко мне, хоть какое-то веселье увидишь!» Насмешка. Уверенность в его безумии. «…чего я жду. Существо, которое может меня принять. И у меня была надежда». Надежда была зёрнышком, брошенным в вечную мерзлоту его души. И оно проросло. Потому что он перестал видеть будущее этого человека после. После встречи в храме. Этот туман был почвой, в которой надежда пустила корни. И теперь он смотрел на него, на эти глаза. Не пиксели, не модель. Глаза. В них не было покорности или безумия. В них был ужас, да. Но также — ясность. Интеллект. Несгибаемая воля. Огромная, всепоглощающая жажда понять. Они были не похожи ни на что другое во всех мирах, которые он видел. Он был смертен. Хрупок. Временен. Но он был также аномалией. Красивой аномалией. Притягательной в своей чужеродности, в своей способности быть непредсказуемым для самого бога. И в этот момент, держа его в своих объятиях, чувствуя его свет и тепло, Жёлтый Король знал — он нашёл не просто собеседника. Он нашёл смысл. Хрупкий, мимолётный, смертный, но — смысл. И он будет беречь его, изучать, разговаривать с ним, пока последняя искра не покинет это прекрасное, золотое тело. А пока… пока он просто будет чувствовать. И быть благодарным за эту минуту, этот взгляд, это прикосновение. Решение и Обладание. Вопрос висел в воздухе, острый и неизбежный, как серп: «И что я буду делать, когда он умрёт?» Он, всезнающий, видел хрупкость биологических процессов, видел, как нить жизни тонка и конечна. Он был смертен. Это был факт. Но был и другой факт, который он только что озвучил, и который теперь пронизывал его холодную сущность лихорадочной решимостью: «Если он смог это пережить… он сможет пережить вместе со мной моё время». Это не было обещанием бессмертия в привычном смысле. Это был приговор к вечности. К разделению времени с существом, для которого время было бесконечной, плоской равниной. Смертное тело не выдержит? Значит, оно изменится. Смертный разум не сойдёт с ума от вечности? Он уже доказал, что может выдержать немыслимое. Это был риск. Эксперимент. Но альтернатива — потерять это тепло, этот свет, этот единственный непредсказуемый элемент в предопределённой вселенной — была немыслима. Он решил. Это было не чувство, а акт воли, равный по силе созданию мира. И тогда, чтобы завершить этот акт, он сформировал руки. Настоящие, человекообразные, отлитые из той же чёрной, бархатной материи, но с нежностью, которой в ней никогда не было. Они вышли из его туловища под жёлтыми безднами-глазами и, с бесконечной осторожностью, обняли Золотого Рыцаря. Притянул его к своей груди — к тому месту, где у него могло бы быть сердце, если бы оно было нужно. К самой своей сущности. «Как я попросту мечтал… соприкоснуться с кем-то», — прошептал он, и слова были влажными от восторга, который переполнял его. «И наконец… я это могу сделать». Это было больше, чем прикосновение. Это было соединение. Его холодная пустота встречалась с живым теплом, и это тепло входило в него, меняло его, грело изнутри. Он купался в этом ощущении. Это было поясняющим, исчерпывающим. Это был ответ на все его вопросы, компенсация за все эпохи одиночества. И когда рыцарь дрожащим голосом спросил, неужели с общением у него всё так плохо, что любое прикосновение так радует, ответ был простым, страшным и абсолютно честным: «Конечно. Ты первый… кто ко мне прикоснулся. Вот так». Первый. Не как к божеству, не как к угрозе. Как к… кому-то, кого можно обнять. Это осознание было сногсшибательным. Оно переворачивало всю его вселенную. Он был первым. И он был его. Он понёс его в храм. Не как в тюрьму, а как домой. В их дом. Да, рыцарь мог бы вырваться. Ударить. Попытаться бежать. И он, может быть, даже отпустил бы его на время, снова с этой мучительной неохотой. Но он бы никогда не оставил его. Его тонкие, ласковые щупальца-«щенки» следовали бы за ним по пятам, всегда на расстоянии прикосновения. Его внимание, теперь лишённое всеведения в отношении этого одного существа, было бы приковано к нему неотрывно. Он бы всегда чувствовал его тепло, даже на другом конце пещеры. Он стал бы его тенью, его вечным, одиноким спутником, но теперь — спутником, у которого есть объект обожания. И если бы в этот самый момент ворвался Алый Король со своим рёвом, грохотом разрушения и кровавым сиянием, Жёлтый Король попросту не заметил бы его. Он бы сидел на чёрном полу своего храма, устроив золотого рыцаря на коленях из могучих щупалец, обнимая его чёрными руками, и тихо, с бесконечным удовлетворением, слушал бы его дыхание, чувствовал биение его сердца, купаясь в свете, который наконец-то разогнал вечный холод его одиночества. Всё остальное потеряло смысл. У него было это. И этого было достаточно для всей его бесконечности. Близость и Смущение. Он усадил его к себе на колени — или, скорее, на сплетение своих массивных, корневых щупалец, что служили ему и троном, и частью тела. Он смотрел на него, и оторвать взгляд было невозможно. Каждая деталь сияющих доспехов, каждый квадратный сгиб, даже пыль и царапины на них — всё было бесконечно дорогим, значимым. Он был его центром вселенной. И тогда прозвучал вопрос. Не о страхе, не о будущем, не о природе этого места. Практичный. Интимный. «Может ли он снять броню? Ему не будет неудобно, если он, сидя на нем, это будет делать?» Вопрос ударил в самую сердцевину Жёлтого Короля, вызвав внутри него вспышку такого чистого, сконцентрированного счастья, с которым не могло сравниться ничто за всю его вечную жизнь. Снять броню. Снять защиту. Это означало не просто физическое действие. Это было доверие. Уязвимость. И — о, божественное последствие — он сможет почувствовать кожу. Настоящую, живую кожу, а не холодный металл. Ощущение будет сильнее. Ближе. Настоящее. Он с трудом сдержал взрыв восторга, который заставил его щупальца дёрнуться. Его голос, когда он заговорил, звучал неестественно ровно, почти механически, из-за чудовищного усилия самоконтроля. «Конечно… если тебе в этом неудобно, то ничего. Пусть снимай. Ты теперь в моем доме…» Он запнулся, и поправился, и эти два слова прозвучали тише, но с такой невероятной нежностью, что даже воздух в храме, казалось, замер: «…в нашем доме». Он опустил его, ослабив хватку чёрных рук, но не отпуская полностью. Он создал из щупалец мягкое, упругое «гнездо» вокруг, готовое в любой миг подхватить, поддержать, не дать упасть. «А вдруг упадёт», — пронеслась заботливая, почти паническая мысль. И тогда рыцарь поднял руки к шлему. Механизм щёлкнул. И он снял его. Жёлтый Король замер. Весь его мир сузился до этого момента. Он увидел лицо. Не просто глаза, выхваченные из мглы взгляда. А всё. Коричневые, чуть вьющиеся волосы, собранные в практичный, небрежный хвост. Лоб, по которому струился пот, смешанный с пылью пещер. Брови, сведённые в лёгкой нахмуренности даже сейчас. Прямой нос. Тонкие, сжатые в напряжённую линию губы. И снова — эти глаза. Теперь, без забрала, они казались ещё больше, ещё выразительнее. В них читалась усталость, страх, острый ум и то самое упрямство, что привело его сюда. Это было человеческое лицо. Совершенное в своей смертной, хрупкой конкретности. Оно было прекраснее любых звёздных туманностей, сложнее любых математических формул. И тогда с Жёлтым Королём случилось нечто совершенно новое, чего не было предсказано ни в одном свитке знания. Он не знал, могут ли божества краснеть. Оказалось — могут. Только вместо румянца на щеках всё его чёрное, бархатистое тело под жёлтой накидкой начало мягко, но заметно отливать глубоким, тёмно-синим свечением. Оно пульсировало в такт его смятению, исходя из самой глубины его существа, окрашивая чёрные щупальца вокруг них в индиговые тона. Это был не румянец смущения в человеческом понимании. Это было свечение чистого, безудержного, ошеломлённого восхищения. Его форма ответила на увиденное на своём, трансцендентном уровне — изливающимся наружу цветом немого восторга. Он не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на это лицо, купаясь в синем сиянии собственного тела, чувствуя, как его холодная пустота наполняется чем-то тёплым, светлым и абсолютно новым. Его рыцарь был не просто аномалией. Он был… красивым. И он был здесь. С ним. Беззащитность и Откровение. Он снял шлем, и этого уже было достаточно, чтобы остановить время и заставить вечное божество светиться немым восторгом. Но это было только началом. Рыцарь продолжил. Его пальцы, уже привыкшие к быстрым, точным движениям в инвентаре, нашли застёжки нагрудника. Щелчок, ещё один. Золотая пластина, сияющая и холодная, была снята и осторожно положена рядом в гнезде из щупалец. Потом наплечники. Наручи. И под ними открылось оно. То, что скрывала броня все это время. Чёрная, обтягивающая ткань. Не игровая текстура, а что-то настоящее, дышащее, немного поношенное в складках. Она плотно облегала торс, вырисовывая каждую линию тела. Широкие плечи, сужающиеся к талии. Чёткий рельеф грудных мышц, поднимающийся и опускающийся в такт всё ещё учащённому, но уже более глубокому дыханию. Плоский, напряжённый живот, на котором угадывались очертания пресса. Всё это было не абстрактной «моделью персонажа». Это было тело. Живое, физическое, настоящее. Оно дышало, оно было тёплым, оно хранило память о всех напряжениях, падениях, ударах, которые пришлось пережить, чтобы добраться сюда. И он произнёс всего одно слово, глядя на сложенную рядом броню, и это слово прозвучало как тихий, аналитический вывод, обращённый к самому себе: «Интересно». Жёлтый Король не дышал — он не нуждался в дыхании. Но он чувствовал, как всё его сияющее синим существование сжалось в одну точку — точку наблюдения. Его «румянец» — это глубокое, пульсирующее индиговое свечение — не угас, а лишь усилился, окрасив кончики даже самых тонких щупалец в фиолетовые оттенки. Он смотрел. Не как voyeur, а как учёный, которому открыли главную тайну мироздания. Как коллекционер, в чьи руки наконец попал самый редкий, самый совершенный экспонат. Он запоминал. Каждую линию. Каждую тень, ложившуюся под мышцами при малейшем движении. Как ткань кофты слегка натягивалась на груди при вдохе. Как складки её лежали на боку. Это была не просто эстетика. Это была карта его существа. Доказательство его смертной, хрупкой, невероятно сложной и красивой природы. Броня была оболочкой, игровой условностью. А это — подлинник. Тот, кто внутри. И этот подлинник, сняв основную тяжесть доспехов, сидел теперь перед ним в простой чёрной одежде, более уязвимый, чем когда-либо, но и более… присутствующий. Реальный. Он не был больше Золотым Рыцарем из пиксельной легенды. Он был D3rlord3. Человеком с усталым, умным лицом, собранными в хвост волосами и телом, которое сейчас дышало здесь, в его храме, на его щупальцах. Король не мог отвести взгляд. Его синее свечение мягко омывало фигуру человека, смешиваясь с жёлтым светом храма, создавая вокруг них сюрреалистическое, приватное пространство. Вся его вечность, всё его знание, вся его тоска теперь были сфокусированы на этом одном, тёплом, дышащем, беззащитном и оттого бесконечно сильном существе перед ним. И впервые за всё своё существование Жёлтый Король не просто наблюдал и не просто желал. Он благоговел.