Цветам, не видевшим света

      Я сразу знал, что лето перед вторым курсом будет самым сложным. Знал, но молчал, надеясь, что обойдётся, но и в этом моё сокровище оказывается таким же, как я. И так странно и грустно смотреть на него, не знавшего ничего, кроме запахов пыли и грязи, не сходившего с ума от кошмарного диссонанса нашей жизни и этого, может, ещё пятьдесят лет назад великолепного дома... Но сейчас в этих стенах само слово «великолепие» кажется жестокой насмешкой.       Он рыдает у ведра с водой, по незнанию продлевая своё и чужое страдание. Я наблюдаю долго, молча. Мне нужно подтверждение, подтверждение, что я не ошибся, что он похож на меня, а не на них. Не потому что я ненавижу их, но потому что люблю его. Потому, может быть, что, даже если он окажется таким же, как все в нашей трижды проклятой семье, я не перестану любить его по-прежнему... но я просто хочу дать ему шанс.       – Ну, пожалуйста, хватит уже... – я вижу, что он больше не может, но продолжает не столько держать, сколько цепляться за ткань в своих руках. – Хватит... дышать...       Я двигаюсь с места, и он, испугавшись шороха за спиной, замирает. Спина выпрямляется, плечи напряжены... Да, будь это кто угодно другой, ты оказался бы в том же ведре, что и твой младший брат. Но тебе снова везёт. Дурачок...       Мне нечего ему сказать, я просто присаживаюсь рядом и, крепко сжав его руки, помогаю ему дотопить брата. Не повезло бедняжке – два месяца прожил, а имени так и не приобрёл. Может, правда у родителей в предках прорицатели были? И по чьей линии не важно – отец матери брат. Оминис молчит, сопит и дрожит, вцепившись в маленький трупик. Я осторожно разжимаю его пальцы.       – Здорово, – я ногой отодвигаю ведро и придерживаю заваливающегося слепышонка, – почти позабыл, как обедать! Хорошо справился, мелочь.       – Нь... – невнятно бормочет Оминис, пытаясь обмякнуть у меня в руках, но я сажаю его ровно.       Может быть, милосерднее было бы дать ему заблудиться в терниях собственных мыслей, вывернуть всё в зыбкий, почти нереальный сон, который можно будет позабыть к утру, и без груза которого жизнь покажется легче... но я действительно люблю его, и знаю, что единственное лекарство теперь – реальность.       – Об этом тоже не стоит говорить в школе, – я сам знаю, как жесток мой спокойный голос, но хочу верить, что его он сумеет теперь отрезвить. – Это просто часть жизни.       – Не хочу... – тихо-тихо отвечает он.       – Тебя никто не заставлял. Это ты сам сделал, – я всё ещё говорю ровно, но вижу, что это действует лучше всякого крика – брат сжимается, пытаясь отползти, но я всё ещё крепко держу.       – Еды и так мало... С ним вместе...         – Да, он, пожалуй, был лишним, – я позволяю себе хмыкнуть, и Оминис дёргается от этого звука так, будто я достал палочку. – А знаешь, кто ещё тут лишний?       На этот раз слепышонок делает то, чего я, признаюсь, не ожидал: медленно, почти деревянно, он двигается вперёд, вытягивая руку и ища ведро там, где оно стояло. Вот, значит, насколько мы схожи...       – Утопиться, значит, вздумал? – я беру его на руки и придавливаю коленом, чтобы не мог вырваться. – Неплохо. Но, вообще-то, правильный ответ – «все мы».       Оминис замирает, долго непонимающе моргая.       – Кто – «мы»? – наконец, спрашивает он.       – Вообще все в этом доме. Мы как-то не слишком этой жизни нужны.       – Поэтому мы живём так?       Я оглядываюсь. Замызганные, но ещё хорошие обои, качественная деревянная дверь, лужа от воды, ведро с тельцем... Что, интересно, он имеет в виду, исходя из своих представлений о мире? Я закрываю глаза, слушая тишину, в которой только мы двое дышим. Что ж, пожалуй, так мы живём именно поэтому.       – Наши предки так хотели сохранить родословную, что, в итоге, лучшее, что можно сделать для её сохранности – выкосить эту дрянь к чертям. Но дело не в родословной. Дело вот в этом...       Крепко сдавив его запястье, я жду. Тонкая ручонка быстро краснеет, и брат дёргается, но я продолжаю держать, несмотря на все просьбы и попытки забрать её у меня. Даже когда он кусается, я держу его за руку, отодвигая за волосы голову от моих пальцев...       – Больно!.. – он ударяется в слёзы, и только теперь я отпускаю его.       – Больно, – я выгадываю паузу в его завываниях. – Больно, потому что ты живой. И это – самое главное. Попробуешь утопиться, будет ещё больнее, обещаю.       – У-у... – даже если на его руке полопались мелкие сосуды, он всё равно жмётся ко мне, слепо утыкаясь лбом в колени.       – Так вот, мы с тобой живые. И, если хочешь продолжать оставаться живым, придётся, иногда, вот такое выбирать.       – Почему нельзя иначе?..       Я поднимаюсь с места и беру его за шиворот. Потом волоку в кухню, сажаю на стул и вручаю в руки тарелки.       – Считай.       – О-один... д-два...       Его пальцы медленно скользят с одного ободка на другой, сильно дрожа. Я не тороплю – мои пальцы дрожат сейчас не меньше, и каждая цифра звучит, как приговор.       – Одиннадцать... их одиннадцать, – тихо говорит он.       – Вот поэтому. Потому что нас одиннадцать, и каждый из этих одиннадцати хотел бы, чтобы еду на одиннадцать человек делить не приходилось.       Я смотрю на шрам на его шее. Младшая и единственная сестрица постаралась. К школе, должно быть, уже сойдёт, но до школы ещё надо дожить... Оминис стискивает стопку тарелок.       – А... з-за один раз?..       – Я раньше тоже думал, что это хороший выход.       Его волосы мягкие, хоть и грязные уже – до школы их помыть, толком, не выйдет, – и я ерошу своё маленькое слепое чудовище.       – Мне их жаль. И я бы попросил тебя... Но тебе жаль их тоже.       – Не сильно...       – Врёшь.       Я сжимаю ногтями его ухо, и он пытается увернуться, обеспечивая себе лишних царапин. Что ж, я тоже чудовище – чудовище, которому хочется сжать, смять, изгрызть, чтобы услышать хоть на мгновение его крик. Чудовище, чьи крики тоже кому-то нравились... Я смотрю на то, как он трёт ухо.       – Хуже того, им друг друга тоже жалко. Мать снова будет плакать, готовя обед. Отец снова от еды откажется. Если бы Септа тебя прикончила на той неделе, она бы плакала... недолго, да, но всё же. Это просто замкнутый круг.       – Давай сбежим?       – А куда?       – В Хогсмид?       – А мы там нужны?       Он молчит. Я присаживаюсь рядом на соседний стул.       – Омни, мне тоже было двенадцать. Я тоже столкнулся с нормальной жизнью и обозлился на жизнь за то, что другим она даёт каждый день то, что у меня она однажды забрала. Я не помню, отчего так вышло... Возможно даже, что причиной этому был ты. Возможно. Но на тебя я не злюсь.       – Почему?       – Не хочу? Мне нравится, что ты есть. Можно на тебя опереться! – я насмешливо наваливаюсь на брата, и тот, зарычав, пихает меня в бок. – Да-да, или ноги об тебя погреть зимой. Тоже, знаешь ли, неплохо... хе-хе. Но, в любом случае, все твои идеи я раньше тебя придумал. Придумал, обдумал... Но, смотри-ка, мне пятнадцать, а я всё ещё тут. Думаешь, от того, что мне это нравится?       – Выхода нет...       Брат устремляет пустой взгляд вперёд, куда-то к очагу. Я разворачиваю его лицом к двери.       – Да нет, вон он. Не видишь, что ли?       – Марволо!!!       Он замахивается, хватает меня за руку... а потом прижимается к ней щекой и горько плачет. Я позволяю плакать, пока его слёзы текут, а потом, подняв за подбородок, целую в розовые, припухшие от слёз губы. И ещё раз. И ещё.       – Всё, больше не буду, а то совсем тебя заморожу, – фыркаю я. – Так вот, не впадай в крайности. Защищай свою жизнь, убивай мелких – и продержимся.       – Зачем так держаться?       – Затем, что нам надо дожить до сентября. Ещё много-много лет нам нужно будет доживать до него. Но мы доживём.       – А потом?..       – А потом ты станешь приличным человеком, и мы отсюда уедем в твой дом! Будешь работать и содержать меня!       Я кладу руку ему на голову. Оминис недоверчиво хмурится.       – А ты?       – А я – как они. От меня тоже можешь избавиться, в принципе. Тебе ж не в первый раз старших убивать?       Он молчит, и я молчу тоже. Нам обоим – «не в первый раз», и мы молчим, каждый о своём. Я – о Дейле, он – о Салазаре...       – Можешь съесть мою порцию за обедом.       Оминис поднимается с места, но я останавливаю его подзатыльником.       – Обойдёшься. Сожрёшь всё до кусочка.       – Зачем?       – Затем, что я в Хогвартс без тебя не поеду.       – Почему, Мар?!       – Так, придурь. Но помяни моё слово: если ты до сентября не доживёшь, я скормлю тебя Септиме целиком. Она будет кромсать тебя ножиком и есть. А потом скормлю ей себя!       Угроза действует мгновенно. Правда, как будто, немного не так, как должно: брат кидается ко мне и, наугад чмокнув меня в подбородок, утыкается мне в шею.       – Всё, теперь ты расколдован.       – Идиот-то какой... – я с раздражением отцепляю его от себя. – Иди, матери лучше скажи, чтобы обед готовила... А я пойду Септиме по зубам пропишу... А то достала уже нож под подушкой прятать.       Моё маленькое чудовище радостно кивает и, чуть спотыкаясь (палочку на это лето я у него отобрал на всякий случай, и как будто, не зря), выходит из кухни, а я остаюсь.       Всё-таки, мы с ним очень похожи... Так что я не позволю им сломать ещё и его. Я сломаю сам. Так как будет нужно.       Чтобы срослось, наконец-то, правильно.