Цветам, не видевшим света

      – Репаро!       Я чиню порванный рукав и трогаю щёку: царапины ещё не скоро сойдут. Оминис, потирая синяк под глазом, сидит рядом, сопя носом. Благодать! После шумной драки посидеть молча – самое оно... Вот только брат тишину на дух не переносит.       – Мар, а зачем мы всё это делаем?       Мне бы съехидничать, но я по интонациям чувствую – разговор не из тех, где ехидство уместно. Да и не из тех, что мне хотелось бы теперь вести.       – Отхватил, что ли, мало? – я хмурюсь. – Могу добавить!       – Нет, серьёзно, почему они все так носятся с чистотой крови, Тёмными искусствами и вот этим всем?       – Я сейчас на тебе Тёмные искусства использую, если не заткнёшься.       – Ну, Мар!       Снова эти вопросы... Наверное, после того, как тебя откруциатили за то, что ты не смог запытать маггла, нормально ими задаваться, но всё же...       – Пойду я.       – Марволо Гонт!       Оминис преграждает мне путь, раскинув руки в стороны. Я мог бы его оттолкнуть или даже обойти, но я, вздохнув, сажусь на место.       – Не могут они уже иначе, понимаешь?       – Не понимаю, – он разводит руками, как я учил. – Объясни!       Что же мне тебе объяснить? То, что для меня ясно, как день, а для тебя не станет ясным никогда, потому что ты не видишь, во что превращаются наши родители, братья и сёстры?.. Лето перед вторым курсом Оминиса прошло тяжело, но теперь мы в Хогвартсе и можем не вспоминать о доме – и только брату его дурацкие вопросы не дают покоя. Я качаю головой.       – Что тебе объяснять? Чёрная магия... уродует изнутри. Не сама по себе, но, когда ты начинаешь понимать её полностью, у тебя есть, по сути, только два пути – слиться с ней, рано или поздно, или попробовать и себя сохранить, и пользу из этого «союза» извлечь.       – И наша семья выбирает первое?       – Дурак, что ли? Нет, на такое благородство мы уже не способны. А вот попытаться выжать крупицы пользы и присвоить их себе... да, такое мы умеем. Обычная-то магия не любит, когда её используют, а чёрная – и подавно. Но когда ты погружаешься в это глубже, ты уже не можешь выбраться. Не можешь не практиковать её...       – У меня же получается! И у дяди Ноктуа!       Мелочь-мелочь... Знал бы ты, как ломает твоего дядю. Знал бы ты, как ещё будет ломать тебя...       – Удачи. С радостью посмотрю, как всё это начнёт в тебе гнить и жечься однажды. Мы с тобой уже не можем это преодолеть, а родители наши – и подавно. Но они и не хотят.       – К чему все эти ритуалы? Это бесполезно – просто трата сил и времени! – возмущается Оминис. – Они нам ничего не дают!       – Они дают им глубокое чувство удовлетворения, – я негромко усмехаюсь. – Вероятно, некоторый выход боли внутри них...       – А мы тут при чём?       – Под руку попались.       Я понимаю родителей, даже если не могу их одобрить. Понимаю, потому что мне настолько хочется причинить боль ему, что я уже почти не держу себя в руках. Правда, дело тут совсем не в чёрной магии...       Мои пальцы смыкаются на его шее и не сильно сдавливают. И действительно, казалось бы, к чему нам это всё? Жить в доме, в котором из полусотни комнат отапливается, дай Мерлин, пять, гордо зовя его особняком, хотя вокруг за сотни лет вырос лес, презирать магглов, хотя этим же магглам принадлежат земли, которые наша семья мнит своими, проводить сложные ритуалы не с целью получить хоть что-то, а с целью эти самые ритуалы хотя бы провести... Зверь, древний, как земля, по которой он ходит, изжил себя сам, не породив на свет ничего стоящего, но теперь отчаянно извиваясь в медленной своей агонии, смешанной с тоской по утраченному могуществу. Но мы даже хуже.       – Мы просто попались им под руку. Мы не виноваты – он нас, считай, прокляли. И не воображай, будто избежал хотя бы этого.       Я выпускаю его, когда пальцы Оминиса начинают пытаться разжимать мои. Брат молчит и моргает, и я чувствую, насколько он сердит.       – Если мы все в этом, как ты говоришь, то зачем нам жить?       – Незачем, на самом деле. Но я так хочу.       – Я так не хочу.       – А мне ты задолжал.       Я сгребаю его в охапку, и брату ничего другого не остаётся, кроме как остаться у меня в руках. Он пытается вырваться, но потом прижимается крепче ко мне.       – Почему никто из младших, кроме меня, не пошёл в школу?       – А ты бы хотел, чтобы они пошли?       – Ну... Может, им тут было бы хорошо...       Неуверенность в его голосе меня забавляет. Оминис и сам чувствует, что толку от этого не было бы, но, похоже, и впрямь не понимает, в чём именно проблема. Вероятно, было бы правильнее позволить ему однажды понять самому, но я не хочу оставлять его в иллюзиях.       – Не было бы. Они не умеют так жить.       – Я же научился... – бормочет он.       Ты не научился, дурачок, это я тебя научил. И пусть мне не нужно за это никакой благодарности, разница слишком велика, чтобы просто проигнорировать твои слова.       – Только потому, что я тебя научил. Никто из них тут не адаптируется, даже если я приложу для этого какие-то усилия. Они просто... не могут. Чёрная магия ест не только тех, кто её практикует, но и тех, кто живёт рядом. Они все – калеки, и я совсем не про их физическое состояние.       «Хотя и о нём тоже», – думаю я, пытаясь представить, каково было бы учиться нашему брату со сросшимися пальцами или глухонемой и неуправляемой Септе.       – А мы разве не калеки?       – У нас есть кое-что, чего нет у них... Но в остальном – да, такие же точно.       Брат задумывается.       – И чего же им не хватает, чтобы быть счастливыми?       – Им? Им, с их малыми запросами, для счастья не хватает, разве что, еды. Но это решаемо, особенно летом. Но ты же о другом спрашиваешь?       – Да. Почему они несчастны, а мы... скорее, нет?       – Если ты под «счастьем» имеешь в виду возможность стать нормальными людьми – им не хватает всего. Здоровья, мозгов... Ещё мешает, конечно, переизбыток чёрной магии, неумение некоторых читать и писать, и то, что ими никто из родителей не занимается, потому что не может уже, а я выбираю не заниматься, потому что не хочу.       – Я имею в виду... они же там все так и сгниют, да? – Оминис тяжело вздыхает. – Почему мы не должны сгнить точно так же? Чем мы вообще лучше?       Наверное, ничем. Наверное, было бы здорово закончить всё разом, обвалив на наши головы этот дурацкий дом... Но я смотрю в его глаза и думаю, что он – может быть, только он, – должен жить. Потому что, как бы я ни пугал его, брат, возможно, действительно сможет жить без Тёмных искусств, безумных ритуалов и сумасшедших идеалов нашей семейки... Но кто-то должен ему помочь с этим – так что я жить должен тоже. Не потому что я чем-то лучше, но потому, что я единственный хочу счастья ему... Но таких вещей нельзя говорить вслух – иначе чудо рассыплется, и магия не сработает. Совсем как в сказках.       – Мы есть друг у друга! – я приобнимаю его за талию. – Мы умеем дружить друг с другом! А это, сам знаешь, вообще всё побеждает!       Мерлин, надеюсь, я прочёл ему достаточно сказок, чтобы он ещё хотя бы годик мне верил...       – Мне тут Сэллоу ещё дружить предлагают...       – Дружи! Это же так прекрасно, правда?       – Нь... Не знаю. А ты с кем дружишь?       – С Розье, – без запинки вру я.       Нет мне дела до Розье. До себя тоже нет. И до маленького грустного дома, в котором два взрослых человека сошли с ума, чтобы вывести на свет больше десятка маленьких человек, не менее безумных, чем они, дела нет и быть не может. Но Оминис... Его из этой ямы я как-нибудь вытолкаю.       – Слушай... – брат чуть отодвигается. – Ты же видишь глазами...         – Нет, чёрт возьми, ушами! Чего надо?       – Что там дома происходит? Какое оно вообще?..       Хорошо, что он отодвинулся, всё-таки – лень тянуться, чтобы ударить. Я прикрываю глаза, вспоминая не столько детали, сколько общий образ безликих, но, к сожалению узнаваемых, блёклых и оплавленных в один уродливый, как лужа воска, комок не то слипшихся, не то срощенных тел, отчаянно вопящих со дна залитой густой, почти чёрной кровью общей могилы... Один маггловский священник как-то рассказывал мне про Ад – и Ад, если честно, напугал меня куда меньше необходимости идти обратно домой. Грязное, вырожденное... и ужасно печальное нечто, которое я продолжаю звать «семьёй» с такой наивной и глупой надеждой, что самому себе уж стал смешон. Не будет эта семья никогда такой, какой была когда-то давно... так давно, что я уже и не вспомню. Может, и нечего там вспоминать.       Успокаивает одно – детей это несчастное поколение не наделает. Надо будет, сам об этом позабочусь, но родиться на свет ещё хоть одному Гонту не дам... Я смотрю на Оминиса и думаю, что запретить ему иметь детей, если он захочет, я, пожалуй, не посмею. Даже если хорошего отца из того, кто пожил в нашем доме, не выйдет, это может стать шагом в сторону... Если, конечно, такого дурачка, кроме меня, кто-то полюбит.       – Ты сильно расстроишься, если не женишься? – забыв, что должен был ответить на вопрос, спрашиваю я. Брат удивлённо моргает.       – Я не хочу жениться!       – Ну, это ты сейчас так говоришь...       – Но мне не нравятся девочки – у них голоса высокие и противные.       Это он, конечно, по Септиме судит – вот уж чей скрип навевает жути, даром, что глухонемая. Даже я её побаиваюсь... Впрочем, и до её рождения меня женщины не интересовали. Чего я там не видел-то, принимая роды? Мерзость какая-то...       – Кто же тебе нравится?       – Не знаю, – брат жмёт плечами. – Ты, например?       Сущий ребёнок... Впрочем, я даже рад – такому, как он, точно удастся выбраться отсюда однажды.       «Если не будете как дети, то не войдёте в Царствие Небесное!».       – Ты мне тоже нравишься, Омни.       И хотя я уже безвозвратно потерян, чёрная магия впиталась в мои кости, а глупые идеалы замусорили голову, от сказанного мне становится легче.       Может, и я смогу ещё чуточку пожить?..