Золотая пыль на левкасе

Боль пришла не сразу. Сначала был холод. Пронизывающий, костный холод, будто меня вытащили из ледяной воды. Он просочился сквозь кожу, вжался в мышцы, поселился комком где-то под рёбрами. Потом — запахи. Незнакомые. Чистый, почти стерильный запах дорогого белья, слабый аромат дерева и… бергамота? Не скипидар, не масло, не пыль. Чужое. Я открыл глаза. Над головой расстилался идеально ровный потолок из светлого дерева, без единой трещины, без пятен от протечек. Я лежал на диване, укрытый до подбородка мягким кашемировым пледом цвета сланца. В огромной комнате с панорамными окнами царил полумрак. За стеклом плыл ночной город — мириады огней, приглушённых дождём. Тишина. Та самая, которую я так ценил, но здесь она была другой — купленной, отчуждённой, как музейный экспонат под стеклом. Я попытался сесть, и мир взорвался болью. Острая, жгучая спазм прошла от правого бока к ключице. Я застонал, не в силах сдержаться. В висках загудел тот самый, уже привычный шум, но теперь к нему добавился стук собственного сердца, отдававшийся в ушах глухими ударами. — Не торопитесь. Голос прозвучал слева, негромко, но чётко. Я резко, слишком резко повернул голову, и боль в шее заставила меня снова скривиться. Он сидел в глубоком кожаном кресле у камина, в котором тлели угли. Не читал, не работал за ноутбуком. Просто сидел и смотрел на меня. В полутьме его белые волосы казались призрачным сиянием, а черты лица — высеченными из мрамора. Судья. Джуд Холт. Имя, которое выпалила Хлоя, застряло в мозгу осколком. — Где я? — мой голос звучал хрипло, чужим. — В моей квартире. Вы потеряли сознание, было неразумно везти вас одному в неизвестную мне квартиру. — Надо было вызвать скорую, — прошипел я, пытаясь откинуть плед. Руки дрожали. — Вы были весьма категоричны в своём отказе, — его тон был ровным, без тени раздражения или насмешки. Протокольным. — Как вы себя чувствуете? Бок болит? — Всё болит, — буркнул я, наконец высвободившись из-под пледа и поставив босые ноги на тёплый паркет. Голова закружилась. — Мои вещи? — Куртка там, на стуле. Обувь… её пришлось снять. Она промокла. Я посмотрел на стул у входа. На нём аккуратно висела моя потрёпанная, промокшая насквозь куртка. Рядом стояли мои кеды. Всё выглядело жалко и нелепо в этом безупречном интерьере. Как я сам. — Мне нужно идти. — Лиам. Он назвал моё имя. Словно поставил печать. Я замер. — Вы в состоянии шока. У вас, вероятно, ушиб рёбер, сотрясение. Вы не должны быть одни. — Я всегда один, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успел подумать. Глупость. Откровенность, на которую у меня не было прав. Он ничего не ответил. Просто поднялся с кресла. Он был высоким. Очень. Его фигура в тёмной водолазке и брюках заслонила свет от окна. Он подошёл к кухонному острову, взял со столешницы стеклянный кувшин. — Вода? — спросил он, наливая в стакан. Я кивнул, не в силах отказаться. Горло пересохло. Он подошёл и протянул мне стакан. Я взял. Наши пальцы не соприкоснулись. Я сделал несколько жадных глотков. Вода была идеальной температуры. Ни тёплой, ни холодной. — Спасибо, — пробормотал я, ставя стакан на низкий столик. — И… за то, что подобрали. Но я не хочу вас больше задерживать. Он сел на противоположный край дивана, сохраняя дистанцию, но его присутствие всё равно давило. Оно заполняло комнату, эту тишину. — Тот, кого вы назвали… Итан. Это ваш друг? — спросил он, глядя не на меня, а на тлеющие угли. Вопрос ударил неожиданно. Я почувствовал, как по щекам разливается жар. — Это не ваше дело. — Вы были расстроены, когда попали под машину. Сильно расстроены. Иногда… — он сделал едва заметную паузу, выбирая слова, — иногда такие эмоции мешают адекватно оценить ситуацию. Включая состояние собственного здоровья. Я фыркнул. Звук получился неприятным, жалким. — Вы что, судья, сейчас ведёте допрос? Устанавливаете, был ли я в «адекватном состоянии», когда сам бросился под колёса? Не был. Окей? Допускаю. Можете запротоколировать. Он повернул голову, и его голубые глаза впервые встретились с моими при полном свете. В них не было ни гнева, ни осуждения. Было… изучение. Как будто я был сложным, противоречивым документом. — Я не протоколирую человеческое горе, Лиам. Я констатирую факт. Вы не в порядке. Физически. И, возможно, морально. И везти вас в неизвестность в таком состоянии было бы безответственно с моей стороны. — Вы меня не знаете. Я для вас — случайность. Неудобство на дороге, — я встал, игнорирую протестующую боль в боку. Мне нужно было уйти. Прямо сейчас. Воздух здесь был слишком чистым, слишком спёртым. — Я не ваша ответственность. Я направился к стулу, шатаясь. Схватил куртку. Она была холодной и мокрой насквозь. — Подождите, — его голос остановил меня у самой двери. Он подошёл к гардеробной и вернулся с длинным чёрным пальто на тонком подкладе. — Наденьте это. Ваша куртка не согреет. Вернёте как-нибудь. «Как-нибудь». Слово повисло в воздухе. Оно предполагало будущее. Контакт. А его не должно было быть. — Не надо, — я потянул ручку двери. Она была тяжёлой, массивной. — Лиам. Я обернулся. Он стоял в двух шагах, держа пальто. Его лицо было серьёзным. — Хотя бы позвольте моему водителю отвезти вас. До самого дома. Это не обсуждается. В его тоне была та самая сталь, что, должно быть, звучала в зале суда, когда он прерывал болтовню адвокатов. Спорить с этим было бесполезно. Да и сил не оставалось. Я молча кивнул, отводя взгляд. Он накинул пальто мне на плечи. Ткань была невероятно мягкой и тёплой. Запах бергамота и чего-то ещё, чистого, мужского, окутал меня. Это был запах его мира. Мира, в котором я был случайным, нелепым пятном. Я не поблагодарил. Просто вышел в лифтовой холл, где уже ждал тот самый водитель, Маркус. Он молча кивнул, нажимая кнопку вызова лифта. Спускаясь вниз, в зеркальной стене лифта я увидел своё отражение: бледное, испуганное лицо, всклокоченные волосы, огромное чужое пальто, в котором я тонул. Я выглядел как ребёнок, нарядившийся во взрослую одежду. Как призрак. Машина ждала у подъезда. Я сел на заднее сиденье, на то самое место, где лежал несколько часов назад. Кожа была уже холодной. — Адрес, сэр? — вежливо спросил Маркус. Я сказал. Машина тронулась. Я прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Боль в боку была тупой, ноющей. А в виске, за правым ухом, пульсировал тот самый гул. Теперь он отбивал чёткий ритм: а-нев-риз-ма. А-нев-риз-ма. И сквозь этот шум пробивался образ: ледяные голубые глаза, смотревшие на меня не как на случайность. А как на загадку. И это было в тысячу раз страшнее.