Золотая пыль на левкасе

Следующие два дня я провёл в сюрреалистическом тумане боли. Моё тело было одной сплошной синячиной, а в виске, словно назло, завелся крошечный, но злой каменотёс, который методично долбил по одному и тому же месту. Я отменил все встречи, забаррикадировался в квартире и пытался раствориться в горизонтальном положении, но покоя не было. За каждым закрытием глаз вставали два образа: насмешливое лицо Итана, обнимающего ту девушку на моей кухне, и ледяные, изучающие глаза Джуда Холта. Он звонил. Один раз. На неизвестный номер, который я, в приступе паранойи, сохранил как «Судья». Я не ответил. Он не перезванивал. Но его молчаливое присутствие висело в воздухе тяжёлым, дорогим пальто, которое теперь висело у меня в шкафу, заражая всё вокруг запахом бергамота и чужой, упорядоченной жизни. На третий день, когда боль в боку сменилась тупой ломотой, а головная боль отступила ровно настолько, чтобы можно было думать, в дверь постучали. Не звонок — настойчивый, ритмичный стук, который знал только один человек. — Открывай, Картер, я знаю, что ты там! У меня есть твой запасной ключ, и я не побоюсь им воспользоваться! — голос Хлои прозвучал сквозь древесину. Я дополз до двери и открыл. Она стояла на пороге, закутанная в огромный пёстрый шарф, с двумя бумажными стаканами в руках и лицом грозового предзнаменования. — Ты выглядишь как смерть, теплом пригретая, — констатировала она, проходя внутрь и окидывая мою берлогу убийственным взглядом. На полу валялись пустые пачки от обезболивающего, смятые эскизы и одежда. — Что случилось? Итан в истерике, говорит, ты пропал. Не отвечаешь ни на что. Бабушка Элли звонила мне! — Работал, — буркнул я, заваливаясь обратно на диван и натягивая на глаза капюшон худи. — Враньё. От тебя пахнет страданием и старым пиццей, а не скипидаром. — Она села в кресло напротив, поставила стаканы на журнальный столик, сдвинув на пол стопку книг. — Говори. Сейчас. Она достала из сумки бутылку виски «Jameson» и поставила её рядом с кофе со звонким стуком. — Это твой лекарственный протокол? — я приподнял капюшон. — Это протокол экстренной психологической помощи лучшему другу-идиоту. Кофе с ирландским кремом. Пей. Потом говори. Я сдался. Выпил глоток сладкого, обжигающего кофе. Потом ещё. Алкоголь мягкой волной покатился по жилам, притупляя остроту и в виске, и в душе. Хлоя молча ждала, попивая свой кофе, её взгляд был твёрдым и безжалостно любящим. И это случилось. Словно плотина, которую я строил изо всех сил, дала трещину. Сначала про Итанa. Про то, как я застал его. Про его жалкие «объяснения». Потом — про машину. Про белый свет фар. И про него. Про белые волосы в свете уличного фонаря, про руки, которые подняли меня, про голос, сказавший «Держись». Я говорил сбивчиво, глотая слова, чувствуя, как жар от виска и алкоголя растекается по всему телу. — Боже, Лиам, — прошептала Хлоя, когда я замолчал, уставившись в свой почти пустой стакан. — Итан… этот ублюдок. Я прибью его. Но этот… этот человек, который тебя сбил. Ты сказал — судья? — Да. Джуд Холт, — я выдохнул имя, и оно прозвучало в полумраке комнаты как заклинание. Хлоя замерла. Её глаза расширились. — Постой. Джуд Холт? Молодой, с… с белыми волосами? Голубыми глазами? Выглядит так, будто может казнить взглядом? — Ты знаешь его? — у меня ёкнуло сердце. — ВСЕ знают его, Лиам! Ну, не все, но… Боже. Судья Джуд Холт. Самый молодой федеральный судья в нашем округе. Его портрет висит в юридической библиотеке, о нём пишут в колонках! Он — легенда. И он… он сбил тебя? И отвёз к себе? — её голос взлетел до фальцета. — Не «к себе». Просто… оказал помощь. — Мне стало неловко. Её реакция делала ситуацию ещё более нереальной. — Он дал мне это. — Я кивнул в сторону шкафа, где висело пальто. Хлоя вскочила, подбежала к шкафу и осторожно, как артефакт, потрогала ткань. — О, Господи. Это Brioni. Или что-то в этом роде. Лиам, ты понимаешь, кто это? Это не просто «какой-то парень»! Это… это институция! — Он человек, Хлоя. Просто человек, который был в нужном месте в не самое подходящее время, — я сказал это скорее себе, чем ей. Но звучало неубедительно. — Ага, и этот «человек» теперь твой личный рыцарь на чёрном «Лексусе». — Она вернулась, села и пристально посмотрела на меня. — И что дальше? Он звонил? Хочет встретиться, чтобы «урегулировать вопрос»? Я пожал плечами, отводя взгляд. И в этот момент, под действием виски, усталости и этого чудовищного облегчения от того, что я выговорился про Итана, во мне что-то надломилось. Тихий, ночный ужас, который я носил в себе дольше, чем измену, вырвался наружу. — Он ничего не хочет, — тихо сказал я, глядя на тень от стакана на столе. — И ничего не будет. Потому что… потому что я не могу ни с кем ничего начинать. Ни с кем. — Из-за Итана? Да забудь ты его, он… — Не из-за Итана! — голос сорвался, громче, чем я планировал. Я сжал стакан так, что картон промялся. — Из-за меня, Хлоя. Из-за того, что у меня в голове. Она замолчала. В комнате повисла тишина, напряжённая, как струна. — Что… что у тебя в голове, Лиам? — спросила она осторожно. Алкогольный туман сгустился, смешавшись с усталостью и болью. Стена, которую я выстраивал кирпичик за кирпичиком, рухнула под тяжестью одного-единственного, прямого вопроса. — Бомба, — прошептал я, и моё дыхание затуманило воздух. — У меня в голове… бомба. Аневризма. Врачи сказали… она может лопнуть. В любой момент. Или никогда. Но… она там. Я поднял на неё глаза. На её лице не было ни паники, ни слёз. Был шок. Глубокий, парализующий шок. Она сидела, не двигаясь, словно её отлили из гипса. — Когда? — выдавила она наконец. — Месяц назад. — И ты… ты никому не сказал? Бабушке? Мне?! — Зачем? — в моём голосе зазвенела отчаянная, горькая нота. — Чтобы вы смотрели на меня, как на покойника? Чтобы отравлять каждый наш разговор этим знанием? Чтобы ты, как сейчас, сидела и смотрела на меня этим… этим взглядом? — Это взгляд любви, придурок! — она вскочила, и в её глазах блеснули слёзы. — Это взгляд человека, который хочет бороться за тебя! Мы найдём врачей, лучших… — НЕТ! — я крикнул, и от крика в виске загудело с новой силой. Я схватился за голову. — Нет, Хлоя. Пожалуйста. Никаких врачей. Никакой борьбы. Я… я не хочу, чтобы Элли знала. Обещай мне. Обещай, что не скажешь ей. Она не переживёт этого. Хлоя стояла, сжав кулаки, по её щекам катились слёзы. Она выглядела так, будто я ударил её. — А я переживу? — прошептала она хрипло. — Ты сильная. Ты… ты справишься. А она… она уже столько пережила. Обещай. Долгая пауза. Потом она кивнула. Один раз. Словно ей перерезали голосовые связки. — Обещаю, — выдавила она. Потом вытерла лицо рукавом. — И что теперь? Ты просто… ждёшь? — Я живу. Работаю. Пока могу. — Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. — А про него… про Холта… забудь. Это ничего не значит. Просто… красивое воспоминание. Как икона. Смотреть можно, а трогать нельзя. Потому что я не могу позволить себе… привязаться. А потом умереть и оставить другого человека в таком же аду. Хлоя медленно подошла, села рядом на диван и обняла меня. Нежно, но крепко. Я прижался лбом к её плечу, и впервые за месяц позволил себе не плакать — слёз не было, — а просто дрожать от тихого, всепоглощающего ужаса. — Ты идиот, — прошептала она мне в волосы. — Самый большой идиот на свете. Но ты мой идиот. И я… я здесь. Что бы ни случилось. Мы сидели так в тишине, и только ледяная тяжесть правды давила на плечи, окрашивая мир в грязные, тревожные оттенки охры — цвета предательства, земли и неизбежного увядания.