Золотая пыль на левкасе

Тишина в зале суда после оглашения вердикта была обманчивой. Я отложил папку с делом, кивнул присяжным и удалился в свои апартаменты. Решение было справедливым, логичным, выверенным. Но обычного удовлетворения от завершённой работы не было. Была лишь пустота, которую заполнял навязчивый вопрос: что с ним? Прошла неделя. Семь дней, в течение которых я позволил себе нарушить ещё одно правило: я не предпринял никаких официальных шагов. Не позвонил его врачу (если он к нему обращался), не навёл справки через знакомых. Это было бы злоупотреблением положением. Но бездействие съедало изнутри. Маркус сообщил, что отвёз его по указанному адресу — в старый, небогатый район у реки. «Выглядел он… хрупко, сэр». «Хрупко». Слово преследовало меня. Я видел, как он сопротивляется, как отталкивает помощь, но в этой борьбе не было силы. Было отчаяние. На восьмой день я не выдержал. Я отменил послеобеденные встречи, сменил строгий костюм на тёмные шерстяные брюки и свитер, и вышел. Без машины. Без Маркуса. Я шёл по осенним улицам, вдыхая влажный, прохладный воздух, пытаясь привести в порядок мысли. Но они упрямо возвращались к нему. Я вспомнил, что на его правах не было указано место работы. Но был адрес. Я свернул в сторону реки. Район был неопасным, но обшарпанным. Фасады домов покрывала серая патина времени и влаги. Я нашёл нужный номер — пятиэтажное кирпичное здание с пожарными лестницами. Я постоял напротив, глядя на тёмные окна. Что я здесь делаю? Что я скажу, если встречу его? «Здравствуйте, я человек, который вас сбил, хотел убедиться, что вы живы»? Абсурд. Я уже собирался разворачиваться, когда из подъезда вышла пожилая женщина с таксой на поводке. — Извините, — окликнул я её, решившись на отчаянный шаг. — Вы не знаете молодого человека по имени Лиам Картер? Художника. Женщина посмотрела на меня с любопытством, оценивая дорогую одежду. — Лиам? Да, конечно, милый парень. Тихий. Живёт на третьем этаже, но его редко застанешь. Вечно где-то работает. В церквях, говорят, фрески свои поправляет. — В церквях? — переспросил я. — Ага. В Святом Михаиле, на Пятой авеню, он последнее время трудится. Уж очень они им довольны, батюшка-то хвалил. Я поблагодарил её. Церковь Святого Михаила. Готическое здание недалеко от центра. Я знал её. Она была не самой известной, но одной из старейших. Идея созрела мгновенно. Это был предлог. Совершенно законный предлог. Я мог зайти как прихожанин. Случайно. Увидеть, как он работает. Убедиться, что с ним всё в порядке. И уйти. Я вызвал такси. По дороге сердце билось с непривычной частотой. Я проклинал себя за эту юношескую нервозность. Я — федеральный судья, а веду себя как мальчишка, идущий на первое свидание. Церковь была пуста. Тихая, прохладная полутьма, пронизанная разноцветными лучами сквозь высокие витражи. Воздух пах ладаном, воском и старой пылью. И… скипидаром. Лёгкий, едкий запах, который я запомнил с того вечера. Я услышал лёгкий скрип, звук передвигаемой лестницы. Шагнул вглубь, под своды нефа. И увидел его. Он стоял на высоких лесах, спиной ко мне, в двух метрах от пола. Луч света из окна-розы падал прямо на него, окутывая золотистым сиянием его согнутую спину, его руку, которая с невероятной, почти хирургической точностью вела тонкую кисть по поверхности стены. Он работал над огромной фреской, изображавшей, судя по всему, архангела. Рядом на небольшом столике горела лампа, освещая палитру, банки, тряпки. Я замер. Он был абсолютно поглощён процессом. Каждое движение было выверенным, осмысленным. В этой сосредоточенности не было и следа той истеричной, ранимой твари, что билась в моих руках. Здесь был мастер. Художник. Человек, разговаривающий с вечностью через слои краски и штукатурки. Он был прекрасен. Это осознание ударило меня с неожиданной силой. Не просто привлекателен. А прекрасен в своей полной, самодостаточной отдаче делу. Я стоял, не в силах пошевелиться, наблюдая, как под его кистью проступают складки одежды, как оживает небесный свет на крыле. Минут десять, может, больше. Он сделал паузу, отставил кисть, потянулся, и его взгляд скользнул вниз. И зацепился за меня. Сначала в его глазах было просто отвлечённое любопытство. Потом — узнавание. А затем — та самая ледяная стена, которую он мгновенно возвёл между нами. Он спустился по лестнице, движения стали резкими, угловатыми. — Лиам Картер, — произнёс я его имя первым, чтобы взять инициативу. Мой голос прозвучал гулко под сводами. — Судья Холт, — ответил он. Не «Джуд». Судья. Дистанция в два слова. — Вы… что вы здесь делаете? — Я хотел убедиться, что вы в порядке, — сказал я честно. Это была, по крайней мере, часть правды. — И вернуть ваш долг. Он нахмурился. — Какой долг? — Вы обещали вернуть моё пальто, — напомнил я, и крошечная искорка азарта мелькнула во мне. Он покраснел. Смутился. Это было лучше, чем гнев. — Я… я забыл. Оно у меня. Я принесу. — Не беспокойтесь. Я здесь. И я хотел бы… компенсировать причинённое неудобство. Предложить вам ужин. Он отшатнулся, будто я предложил ему яд. — Нет. Отказ был резким, окончательным. Как удар ножом. — Почему? — спросил я, делая шаг вперёд. Мне нужно было понять. — Потому что не хочу, — выпалил он, и его глаза снова загорелись тем самым огнём — страхом, замаскированным под ярость. — Всё кончено. Вы меня сбили, подобрали, отвезли. Квиты. Никаких ужинов. Никаких… знакомств. Он повернулся, собираясь снова взобраться на леса, отгородиться от меня высотой и работой. — Я не верю, — тихо сказал я ему в спину. Он обернулся. — Что? — Я не верю, что вы не хотите. Я видел, как вы работаете. Вы не человек, который боится сложных задач. Вы боитесь чего-то другого. Он замер. Его лицо стало совершенно непроницаемым. — Вы ничего обо мне не знаете, судья. И не пытайтесь… судить. Оставьте меня в покое. Он снова полез наверх. Его спина, прямая и напряжённая, была красноречивее любых слов. Это была спина человека, который ставит щит между собой и миром. И этот мир в данный момент был я. Я не стал настаивать. Я сделал то, за чем пришёл — убедился, что он жив, что он дышит, что у него есть это — его искусство, его тихая крепость. — До свидания, Лиам, — сказал я, но он уже не слушал, снова взяв в руку кисть. Я вышел из церкви на холодный осенний воздух. Отказ обжёг. Но вместе с ним пришло и странное, твёрдое убеждение. Он не просто боялся. Он был в отчаянии. И это отчаяние было направлено не на меня, а внутрь себя. Я видел это в дрожании его руки, когда он ставил кисть в стакан. В слишком тугом сжатии его губ. Я не собирался «оставлять его в покое». Потому что в тот момент, под сводами церкви, глядя на него в луче света, я понял одну простую вещь: я не могу. Я пересёк какую-то черту, и пути назад уже не было. Он стал моим делом. Моим самым важным, личным и абсолютно неподсудным делом. И я только начал собирать улики.