Грязь. Цена фамилии.

Утро ворвалось скрипом будильника - звуком, разрывающим остатки снов, которых и так не было. Холод мраморного пола обжег босые ступни Ричарда, заставив его окончательно проснуться. Пробежка. Влажный от ночной росы двор, серое небо, сжавшее город в кулак. Пот стекал по спине, мышцы ныли привычной, почти успокаивающей болью. Он привыкал к этому ритуалу, к дисциплине, которая заменяла мысли. Рядом, не отставая и не обгоняя, бежал Брайан. Его дыхание было настолько ровным и неслышным, что казалось - он не дышит вовсе, а существует на какой-то иной, механической энергии. Ричард украдкой посматривал на него, пытаясь разгадать этот фокус контроля. Но сегодня он заметил неладное. Когда они огибали старую, кривую ольху, чья длинная тень резко пересекала дорожку, Брайан вдруг вздрогнул. Не всем телом - лишь мельчайшим, судорожным движением плеч, будто по спине пробежала невидимая холодная змейка. Его безупречный бег на секунду споткнулся, дыхание - ровная струя пара на холодном воздухе - сорвалось, став резким, почти всхлипывающим. А потом, как по щелчку, все вернулось на круги своя. Бег, дыхание, каменное лицо. Как будто ничего и не было. Завтрак в столовой проходил под аккомпанемент тишины, нарушаемой лишь звоном серебряных приборов о фарфор. Грегори сидел во главе, неподвижный и вечный, как гора. Изабель пыталась оживить обстановку, болтая о предстоящем школьном проекте, но ее голос звучал приглушенно, а смех был каким-то… сплющенным, будто она боялась, что слишком громкий звук что-то разобьет. Ричард заметил это, но отогнал мысль. Все здесь были немного сломлены. Он, Брайан, Изабель. Разными способами, но сломлены. Его взгляд упал на Брайана. Под левым глазом темнела тонкая, но густая синева - не обычная тень усталости. Она была похожа на синяк на персике, который только-только начинает проступать изнутри, на синяк на душе, медленно проявляющийся сквозь кожу. Брайан ел молча, методично, но его правая рука снова и снова тянулась к стакану с водой. Пальцы не просто брали его. Они ощупывали холодную, гладкую поверхность стекла, скользили по конденсату, будто пытаясь зацепиться за что-то реальное, осязаемое, в мире, который после той ночи в ангаре потерял всякую плотность. - Ты выглядишь измотанным, - произнес Грегори, не поднимая глаз от утренней газеты. Его голос был плоским, как лезвие. Брайан замер на долю секунды. Ложка в его руке дрогнула, едва заметно. - Я в порядке, отец, - отрезал он. Голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение стальной струны, готовой лопнуть. Пальцы на стакане сжались так, что костяшки побелели. Больше за столом не сказали ни слова. Тишина стала физической, ее можно было резать тем самым ножом, что лежал рядом с маслом. Машина мягко покачивалась на неровностях дороги. Изабель, сидя между ними, говорила без остановки - о переставленных книгах в библиотеке, о новом учителе музыки, о щенке, которого видела вчера в парке. Ее голос звенел, пытаясь заполнить вакуум, но в его переливах слышалась та же фальшивая нота напряжения, что и за завтраком. Она старалась. Слишком старалась. - Ты когда-нибудь угомонишься? - спросил Брайан, глядя в свое отражение в стекле. Но уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. - Нет, - отрезала Изабель, подмигивая Ричарду. - Если я замолчу, вы оба заржавеете от собственных мыслей. Ричард наблюдал за ними и чувствовал острый укол зависти, смешанный с тоской. Между братом и сестрой была связь - тонкая, невидимая, но прочнее стального троса. Даже ледяная броня Брайана давала трещину рядом с Изабель, и сквозь нее на секунду проглядывало что-то живое, уязвимое, настоящее. Он сам был таким когда-то. С Энцо. Он отвернулся к окну. В отражении в темном стекле мелькнуло его собственное лицо - чужое, напряженное, с глазами, в которых застыло немое недоумение. Он вспомнил, как Энцо, смеясь, запустил в него снежком, и тот растаял за воротником, оставив ледяную влагу. Он вспомнил теплое слово, брошенное братом просто так, не как приказ, а как дыхание: Держись, Рич. Теперь от того голоса осталась только тишина. И каждый раз, когда кто-то смеялся рядом, он слышал, как где-то глубоко внутри что-то хрустнет - тихо, почти неслышно, как ломается тонкая ветка, но необратимо. Школа поглотила их привычным хаосом. На уроке Мисс Эвонс диктовала что-то о войне Алой и Белой розы. Ричард сидел у окна, карандаш скрипел по бумаге, но в голове была каша из обрывков: холодные глаза Грегори, рассказ Вито об отце, синяк под глазом Брайана. Сзади послышался шепот. Пол. Его личный тролль, барометр школьной иерархии. - Эй, Партер, - прошипел он так, чтобы слышали соседи. - А ты точно брат Брайана? Странный ты какой-то. Ричард стиснул челюсти. Кровь ударила в виски. Он уставился на тетрадь, где буквы прыгали и расплывались от напряжения. И вдруг на его парту, с легким шуршанием, упала записка. Почерк был угловатым, узнаваемым. Эмма. Не обращай внимания. Ричард сжал клочок бумаги в кулаке, сунул в карман. Пол продолжал бормотать что-то, но тут вмешалась Мисс Эвонс, и смех класса обрушился уже на него самого. Ричард выдохнул, чувствуя, как камень в груди чуть сдвинулся. На большой перемене Брайан, как обычно, был солнцем, вокруг которого вращалась школьная вселенная. Он поймал чей-то мяч, развернулся и бросил его в кольцо с небрежной, хищной грацией. Чистый бросок. Толпа ахнула, потом взорвалась аплодисментами. Брайан усмехнулся - легко, свободно. Это была идеальная маска наследника, уверенного в себе и в своей власти. Но Ричард, наблюдавший издалека, увидел другое. Увидел, как взгляд Брайана, скользя по восхищенным лицам, был не радостным, а сканирующим, оценивающим, как у часового на вышке. Его смех звучал громко, но в нем был легкий, металлический призвук, как будто он издавался не горлом, а каким-то механизмом внутри. Он играл роль. Играл блестяще. Но для Ричарда, который видел его дрожащие пальцы на стакане, это была именно игра. Солнце оказалось холодной, продуманной иллюминацией. Последний урок тянулся, как медленная агония. Мисс Эвонс что-то писала на доске, но Ричард уже не слышал. Весь его мир сузился до жгучего пятна на затылке - взгляда Пола. Тот не унимался, зная, что публично проиграл. Бумажный снаряд шлепнулся о шею Ричарда. Потом еще один. Сдавленный смешок. Что-то внутри Ричарда надломилось. Не ярость. Не обида. Что-то более древнее и хрупкое - последняя внутренняя перегородка, удерживавшая весь хаос, всю боль, всех призраков. Она треснула с тихим, внутренним хрустом. Он резко встал. Стул отъехал с пронзительным визгом. Весь класс замер. Ричард повернулся. В его глазах не было Пола. Были звуки выстрелов, хриплый смех, слово Матчелло, произнесенное так легко. Его кулак врезался в лицо Пола с глухим, мокрым звуком. Кровь брызнула из носа яркими каплями на линолеум. Пол отшатнулся, охнув, но Ричард был уже на нем, сбивая с ног. Он не бил Пола. Он бил их. Он бил по тому хриплому голосу, по запаху пороха, по своей собственной беспомощности, запертой в шкафу. Каждый удар был молчаливым, яростным криком в пустоту, которая забрала у него все. Крики одноклассников, звонки, чьи-то руки - все это смешалось в оглушительный гул. Мир сузился до рычания в собственной груди, до боли в костяшках, до теплой, липкой крови на руках. - Хватит! - Голос, прорезавший шум, был не громким, а ледяным и неоспоримым. Железные руки вцепились в него сзади, оттащили, оторвали от Пола. Это был Брайан. - Отпусти! - зарычал Ричард, дергаясь, но хватка была мертвой. - Заткнись, - тихо, без эмоций, сказал Брайан прямо ему в ухо. - Ты уже все показал. Все, что они хотели увидеть. За школой, в глухом углу у ржавого забора, было тихо. Асфальт отдавал накопленным за день теплом. Ричард шел впереди, кулаки сжаты так, что дрожали. Кожа на костяшках была содрана, кровь запекалась в трещинах, смешиваясь с грязью. Он остановился и со всей силы ударил по металлической сетке забора. Железо прогнулось, звякнуло, но гнев не утих, лишь отдался новой болью в руке. - Что это было? - Голос Брайана позади был спокойным, усталым, почти безразличным. - Он начал! - рявкнул Ричард, оборачиваясь. Его грудь ходила ходуном. Брайан стоял, засунув руки в карманы, лицо - каменная маска. Но в уголках глаз, в мельчайшей сетке морщин, читалась та же глубокая усталость, что и утром. - А ты позволил ему решать, когда и как ты сорвешься, - сказал Брайан. Слова были острыми, как лезвие. - Это не сила. Это аварийный клапан для слабаков. - Я не слабый! - выкрикнул Ричард, и в его голосе прозвучала детская обида, жгучая и нелепая. Брайан чуть прищурился. На долю секунды его взгляд стал остекленевшим, ушел куда-то внутрь, в те места, куда Ричард заглянуть не мог. Он видел что-то свое - ангар, может быть, или просто пустоту, страшнее любого кошмара. - Сила, - проговорил Брайан медленно, выводя каждое слово, будто самому себе напоминая, - это когда ты выбираешь, когда и куда нанести удар. Ты же просто взорвался, как дешевая хлопушка. Ты дал им шоу. Ричард хотел кричать, спорить, но слова застряли в горле. Он заметил, что Брайан, говоря это, держит руки глубоко в карманах, и догадался - чтобы скрыть легкую, неконтролируемую дрожь. - Они теперь думают, что я псих, - глухо пробормотал Ричард, глядя на свои окровавленные руки. - И пусть думают, - Брайан пожал одним плечом. - Страх - это валюта. Но она держится только на уверенности. Оступишься раз, покажешь, что тебя можно вывести из себя… - Он не договорил. Ветер шевельнул его идеально уложенные волосы. - И тогда бояться будешь уже ты. Повисла тяжелая пауза. Ричард поднял на него глаза. - А ты? Чего ты боишься? Брайан застыл. Его взгляд, прежде такой острый, на мгновение расфокусировался, уставившись куда-то сквозь Ричарда, в прошлое или в будущее. В его глазах промелькнуло что-то невыносимо живое - боль, усталость, животный страх. А потом - щелчок. Шторы захлопнулись. - Глупый вопрос, - он усмехнулся, но улыбка не дотянулась до глаз. - У меня просто нет на это права. Он развернулся и пошел к черному внедорожнику, ожидавшему у тротуара. Ричард остался стоять, вцепившись в сетку забора, чувствуя, как ярость медленно вытекает из него, оставляя после себя ледяную, знакомую пустоту. Он пошел следом, ноги стали тяжелыми, как будто налились свинцом. - Эй! - Тихий голос заставил его обернуться. У школьных ворот стояла Эмма, прижимая к груди потрепанный блокнот. Щеки ее горели румянцем. - Я видела, - сказала она просто. - Все теперь будут шептаться, что ты ненормальный. Но Пол… он заслужил. Ричард молчал, не зная, что ответить. Ее слова были глотком простого, чистого воздуха в этом мире, пропитанном ложью и игрой. - Спасибо, - наконец выдавил он. Эмма замолчала, будто ее слова застряли. Она посмотрела куда-то в сторону, ее взгляд смягчился. - Ну-ну, мисс Стивенс теперь твой личный адвокат? - раздался голос Брайана. Он облокотился на капот машины, и на его лице играла привычная, натянутая ухмылка. - Тронут. Эмма прищурилась, веснушки на ее носу стали заметнее. - Лучше быть адвокатом, чем твоим придворным шутом, - отрезала она. - Ой, - Брайан приложил руку к сердцу с театральным вздохом. - Прямо в яблочко. Глубже, чем атака Ричарда. - Я тебя не боюсь, - четко сказала Эмма, вскинув подбородок. - Я и не стараюсь, - мягко, почти шепотом, ответил Брайан, но в его глазах, обращенных к ней, промелькнула та самая усталость, которую он так тщательно хоронил. - Пугать маленьких девочек - не в моем стиле. Поехали, - он открыл дверцу. - Нас ждут. Ричард задержался, посмотрел на Эмму. Она отвела взгляд, быстро что-то нацарапав на обороте блокнота. - Увидимся завтра, - сказал он. - Угу, - кивнула она, не глядя, и он сел в машину. Дверца захлопнулась, отрезав школьный двор, Эмму, остатки обычного дня. Машина тронулась. В салоне Изабель немедленно наклонилась вперед, ее глаза сияли любопытством. - Она на тебя так смотрела, Ричи! Будто ты герой из ее комиксов! Брайан, глядя в окно, хмыкнул. - Скорее, как на интересный экземпляр для своего зоопарка. Редкий вид: дикий Пейдж в естественной среде обитания, проявляющий агрессию. - Точно! - Изабель прыснула. - А Пол - тот противный тролль под мостом! Они рассмеялись - коротко, нервно. И Ричард, против воли, чувствуя странную теплоту в груди, улыбнулся. Этот смех, этот островок почти нормальности в их проклятой лодке, был бесценен. Он длился миг. - Ладно, хватит, - буркнул он, но беззлобно. Машина везла их обратно, к крепости, и впервые эта дорога не казалась такой безнадежной. Но под ребрами у Ричарда все равно сидела боль - не от содранных костяшек, а от слов Брайана. Он смотрел на профиль старшего брата и видел в нем отражение Энцо - ту же стальную решимость, тот же взгляд, говорящий: Никто не должен видеть, как тебе больно. Только Энцо больше не было. А Брайан… Брайан был здесь, и он был разбит. Тренировочный зал в подвале пах, как всегда: потом, пылью, кожей и оружейной смазкой. Ричард стоял босиком на холодном бетоне, кулаки горели огнем. Напротив него Вито, его лицо в полумраке было похоже на старую, потрепанную карту. - Еще, - сказал Вито. Его голос, низкий и хриплый, висел в воздухе тяжелым приказом. - Ты не закончил. Ты остановился. Ричард стиснул зубы и обрушил удар на тяжелую грушу. Раз. Два. Плечи горели, в висках стучало. Он бил, пока в глазах не поплыли темные пятна. Вито ходил вокруг, как тень, поправляя стойку: то подтолкнет локоть, то ткнет коленом, заставляя удар идти от всего тела. - Не жалей себя, - бросил он, когда Ричард, задыхаясь, замедлился. - Там, снаружи, тебя жалеть не станут. Ричард бил. Каждый удар был попыткой выбить из себя сегодняшний позор, страх, слабость. Он бил, пока мышцы не отказали, не превратились в ватные жгуты. Он рухнул на колени, грудь ходила ходуном, выдыхая пар в холодный воздух подвала. Он сжал кулаки, боль кольнула в костяшки, но он не издал ни звука. В голове гудели слова Брайана: Сила - это когда ты выбираешь. А если он не знает, как выбирать? Если у него внутри только кнопка взорваться? - Поднимайся, - сухо сказал Вито. Ричард не двинулся. Голова кружилась. Он уставился на черные полосы на полу, по которым его таскали, по которым он ползал. Вдруг сильная рука легла на его плечо. Вито поднял его, усадил на скамью, сунул в руки кружку с прохладной водой. - Пей. Медленно. Ричард сделал несколько мелких глотков, вода обожгла пересохшее горло. Он смотрел на свои руки - сбитые костяшки, запекшаяся кровь, грязь. Это были руки, которые сегодня били Пола. А вчера? А завтра? - Думаешь, твой отец всегда был сильным? - внезапно спросил Вито, садясь рядом. Его голос потерял командирские нотки, стал обычным, человеческим. Ричард поднял на него глаза, удивленный. - Да, - хрипло ответил он. - Наверное. Вито усмехнулся, и глубокие морщины у глаз стали похожи на лучи. - Он падал. Часто. Помню, как его, пацана, избили старшие ребята во дворе за то, что посмел заговорить с не той девчонкой. Лежал в грязи, весь в синяках. Руки тряслись, зубы стучали. Но встал. Подошел к самому крупному и врезал так, что у того челюсть хрустнула. Не потому что был храбрым. Потому что понял: если не встанет сейчас - не встанет никогда. Ричард слушал, затаив дыхание. В груди что-то щемяще сжалось от тепла, которое разлилось по всему телу от этих слов. Отец, мифический, суровый Даймонд, вдруг стал живым. Пацаном. Бьющимся в грязи. - А твою мать… - Вито качнул головой, и в его глазах вспыхнула теплая искорка. - Он встретил ее в лавке у своего дяди. Она уронила корзину с яблоками, все покатилось. Он, такой важный, помог собрать. А потом неделю ходил в ту лавку, придумывая причины, только чтобы еще раз на нее посмотреть. Глупый был. Упрямый. Ричард улыбнулся. Спонтанно, по-настоящему. Картинка всплыла перед глазами: не суровый мужчина из рассказов о войне, а смущенный парень, влюбленно толкающий яблоко к ногам смеющейся девушки. - Он казался железным. Но для нее… для нее он был просто человеком, - Вито вздохнул, и вздох этот был полон старой, изношенной грусти. - Любовь и упрямство. Вот что делало его сильным. Не кулаки. Не пистолет. Упрямство - встать. Любовь - ради кого вставать. Ричард опустил голову. Сердце колотилось, сбиваясь с ритма. В нем бушевала буря из тоски, надежды, страха. Он хотел быть таким. Но боялся, что уже сломлен. - Запомни, малец, - Вито встал, его тень накрыла Ричарда. - Сила - это не в том, чтобы не падать. Сила - в том, чтобы вставать каждый раз, когда кажется, что встать не на что. Так делал он. Так должен делать и ты. Он хлопнул Ричарда по плечу - жест почти отеческий - и ушел, его шаги затихли в темноте коридора. Ричард остался сидеть, глядя в почти пустую кружку, где на дне отражался тусклый свет лампы и его собственное, изменившееся лицо. Вечер. Кабинет дона. Воздух густой, как сироп, пропитанный запахом старой кожи, дорогого виски и безмолвной власти. Мягкий свет лампы отбрасывал длинные тени, превращая комнату в театр теней. Грегори стоял у огромного окна, спиной к ним, силуэт четок на фоне ночного города. В его руке бокал с темным вином, и отблеск в нем дрожал, как капля застывшей крови. Ричард, Брайан и Изабель стояли перед массивным столом, выстроившись в линию, как солдаты на смотру. Напряжение висело в воздухе, осязаемое, как туман. - В четверг, - начал Грегори, не оборачиваясь. Его голос был низким, ровным, каждый звук отчеканен. - Здесь будет прием. Будут люди, чьи деньги и молчание держат нашу крышу над головой. Союзники. Партнеры. Помните: здесь, в этой комнате, взгляд и вовремя сказанное слово могут стоить дороже, чем выстрел на улице. Он медленно повернулся. Его глаза, холодные и всевидящие, как у хищной птицы, скользнули по ним, оценивая, взвешивая. Остановились на Ричарде. - Ты, - произнес дон. - Ричард Партер. Племянник моей покойной жены со стороны ее сестры. Больше - ничего. Никаких подробностей. Никаких вспомни, как тогда. Легенда написана, выучи ее, как молитву. Держи голову прямо. Смотри людям в глаза, но не бросай вызов. Твоя маска - это твоя кожа на этот вечер. Никто, ты слышишь меня, никто не должен увидеть, что скрывается под ней. Ричард кивнул, чувствуя, как горло сжимается, перекрывая воздух. Он был марионеткой, и нити держали эти холодные пальцы. Маска должна была стать кожей. Значит, свою настоящую кожу, свою боль, свой страх, ему предстояло содрать. Взгляд Грегори переместился на Брайана, замер, стал еще тяжелее. - А ты, сын мой, - он произнес это слово с особым, ледяным ударением. - Покажешь им, что такое статус. Ум. Хладнокровие. Умение держать людей на расстоянии вытянутой руки, даже когда они жаждут тебе руки пожать. На тебя будут смотреть как на мое продолжение. Как на будущее этой семьи. - Грегори прищурился, его взгляд скользнул по безупречному, но как будто слишком тщательному виду Брайана. - И приведи себя в порядок. Выглядишь невыспавшимся. И волосы… Вечно ты лохматый, как дворовый пес. Брайан не дрогнул. Лицо оставалось каменным. Это была не обида на критику внешности. Это было глумление. После той ночи, после крови, после перелома в душе - отец говорил ему о волосах. Это был удар тоньше и больнее любого упрека. Это было обесценивание всей той цены, которую Брайан только что заплатил. Дон посмотрел на Изабель. Секунду. Две. Он ничего не сказал. Его молчание повисло в воздухе тяжелее любых инструкций. Оно говорило: Ты - девочка. Ты - не важно. Твое место - быть тихой, украшением. Изабель дернула плечиком, вскинула подбородок с привычным упрямством, но ее глаза, ярко-синие, на мгновение блеснули обидой и болью, которую она тут же спрятала за натянутой, декоративной улыбкой. - Все, - отрезал Грегори. - Ошибок быть не должно. Никаких. Он снова отвернулся к окну, к своему городу, давая понять, что аудиенция окончена. Они вышли. Шаги их по глухому ковру звучали неестественно громко. Каждый нес свой груз: Ричард - груз чужого имени и приказа спрятать себя. Брайан - груз отцовского презрения, смешанного с ожиданием, и кровь на руках, которую никто не видел, но которая не смывалась. Изабель - груз невидимости в собственном доме. Ричард лег в своей кровати, уставившись в темноту потолка. Мысли метались, как пойманные мухи: лицо Пола, хруст костяшек, спокойный голос Брайана о выборе, теплые воспоминания Вито об отце, холодные инструкции Грегори, взгляд Эммы - прямой, без страха. И под всем этим - вечный бассейн тьмы: выстрелы, кровь, Энцо, папа, мама… Он сжал кулаки, чувствуя, как саднящая боль в костяшках пульсирует в такт сердцу. Этот дом, эта семья, она перемалывала их. Делала из них оружие. Брайан уже платил по счетам - своей болью, своей кровью, своей душой, которую он теперь прятал под маской, становившейся его вторым лицом. А что оставалось ему, Ричарду? Стать щитом? Тенью? Или просто еще одним сломанным мальчиком в коллекции этого холодного музея под названием семья Пейдж? Где-то в глубине особняка старинные напольные часы тяжело, веско пробили полночь. Их бой был похож на звук захлопывающейся железной двери. Время вышло. Игра началась. И Ричард закрыл глаза, пытаясь в последний раз перед сном вызвать в памяти лицо отца - не суровое, не боевое, а то, единственное, мягкое, каким оно было, когда тот смотрел на мать. Но образ ускользал, таял, оставляя после себя лишь холод в груди и тяжелую тень предстоящего четверга.