Грязь. Цена фамилии.

Вечер опустился на Чикаго тяжелым, мокрым покрывалом. Холодный ветер с озера гнал по улицам запах дождя, городской грязи и чего-то кислого - как будто сам мегаполис тлел где-то в подвалах. Но за высокими воротами особняка Пейджей царил искусственный, отполированный до блеска день. Широкие дубовые двери распахнулись, впуская первых гостей, и огромный зал ожил, задышал чужими ритмами. Хрусталь люстр, подвешенных к потолкам высотой с церковные, ловил и дробил пламя сотен свечей в тысячах искр. Бордовый бархат на стенах поглощал шепот, делая его интимным и опасным одновременно. Зеркальный паркет под ногами множил отражения: шлейфы вечерних платьев мелькали, как хвосты экзотических птиц, строгие линии смокингов превращались в частокол теней, а блеск бриллиантов в серьгах и тяжелых перстнях на пальцах сверкал, как предупреждающие огоньки. Воздух был густым коктейлем из ароматов: терпкого старого вина, сладкого дыма гаванских сигар и дорогих духов с нотами жасмина, кожи и мускуса - запах денег и скрытой силы. Слуги в темно-зеленых ливреях скользили бесшумно, как механические тени, разнося бокалы и изысканные закуски на серебряных подносах. А по периметру зала, в нишах между мраморными колоннами, похожими на стволы древнего окаменевшего леса, стояли охранники. Неподвижные, в идеально сидящих черных костюмах, с пустыми лицами и живыми, сканирующими глазами, фиксирующими каждое движение, каждую слишком громкую интонацию. Это был не просто светский раут. Это была биржа. Только здесь торговали не акциями, а влиянием, страхом и молчанием. Гости прибывали один за другим. Черные лимузины и сверкающие немецкие седаны выстраивались у входа под моросящим осенним дождем. Мужчины в костюмах, сшитых на заказ в лучших ателье Магнифайсент Майл или Голд-Коста, с платиновыми запонками и дорогими, но не кричащими часами. Женщины в платьях от кутюр, с жемчужными нитями на шеях и соболиными палантинами на плечах. Каждый, проходя в зал, совершал обязательный ритуал: подходил к хозяину дома. Грегори Пейдж стоял у массивного камина из черного мрамора, в котором трещали настоящие поленья. Его смокинг сидел безупречно, белые волосы были зачесаны назад с геометрической точностью. Он не улыбался. Кивал. Пожимал руку. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользил по лицам, словно считывая не визитные карточки, а досье. - Дон Пейдж, для нас большая честь, - произнес седой мужчина с мясистым лицом и перстнем в виде львиной головы на указательном пальце. Голос его был масляным, сладким, но маленькие глазки-бусинки бегали, цепляясь за каждую деталь. - Честь, как и доверие, нужно заслужить, - ответил Грегори. Его тон был ровным, как поверхность отполированной стали. - Время покажет. Другой гость, худой, с кожей, натянутой на скулах, как пергамент на барабане, склонился в почтительном полупоклоне: - Да хранит Господь ваш дом и вашу семью, дон. - В этом доме мы храним себя сами, - парировал Грегори, не меняя выражения. - И своих друзей - тоже. Гость отступил, улыбаясь слишком широко, но в уголках его глаз затаилась тень животного страха. Лица менялись, но суть оставалась. Это были не просто бизнесмены. Это были владельцы портовых терминалов и мусорных полигонов, судьи с чистыми мантиями и грязными совестями, политики с голливудскими улыбками и пустыми глазами. Под глянцевым лаком светских условностей пульсировала настоящая жизнь их мира: договоренности о крыше, откаты за закрытие дела, намеки на устранение проблем. Атмосфера была плотной, электрической, как перед ударом молнии. Улыбки не добирались до глаз, а каждый кивок, каждое рукопожатие были беззвучной проверкой сил, перетягиванием невидимого каната. Брайан стоял чуть позади и левее отца, занимая строго отведенное место - не рядом, но в пределах досягаемости. Его черный смокинг сидел безупречно, волосы, обычно слегка растрепанные, были жестко зафиксированы гелем. Лишь одна непокорная прядь выбивалась на лоб. Он кивал знакомым лицам, пожимал руки - и взрослым с их оценкой, и сверстникам с их завистью. Говорил мало, но четко. Рад вас видеть. Спасибо, что пришли. В его движениях читалась не подростковая угловатость, а грациозная, почти кошачья собранность молодого хищника, который уже знает вес своего укуса, но пока не показывает клыков. - Растешь, парень. Становишься вылитым отцом, - хлопнул его по плечу дородный мужчина с сигарой и акцентом бруклинского ист-сайда. Брайан позволил себе легкую, почти невидимую улыбку. - Стараюсь не ударить в грязь лицом, мистер. Грегори, стоявший рядом, не проронил ни слова, но едва заметный кивок в сторону сына был красноречивее любой похвалы. Это был знак. Одобрение. Инвестиция Ричард держался в стороне, возле высокой колонны, задрапированной темно-зеленым бархатом. Серый детский костюм, купленный специально для вечера, сидел на нем странно - и по размеру впору, и в то же время как чужой панцирь. Он чувствовал на себе взгляды - колкие, любопытные, оценивающие. Шепоток, пробегавший по залу: …племянник, со стороны Партеров… трагедия… Грегори взял под крыло… Он делал все, как учили: стоял прямо, смотрел перед собой, на лице - нейтральная, вежливая маска. Но внутри все бурлило. Этот блеск, этот смех, этот фальшивый блеск в глазах женщин - все это накладывалось на воспоминания, которые никуда не делись. Запах дорогих духов смешивался в его голове с запахом пороха и крови. Звон хрусталя - с хриплым смехом за дверью шкафа. Он был здесь, но его настоящая часть оставалась там, в прошлом, и разрыв между этими мирами вызывал тошнотворное головокружение. Рядом, на бархатной банкетке, сидела Изабель. Ее белокурые косы были заплетены с идеальной точностью, светло-голубое платье с большим бантом на талии делало ее похожей на фарфоровую куклу из витрины дорогого магазина. Но кукла скучала. Она тихонько болтала ногами, подол платья колыхался, а ее глаза, обычно такие живые, были остекленевшими от скуки и усталости от необходимости быть милой. - Какая прелесть! - прошептала какая-то дама в бриллиантах, проходя мимо и кивая на Изабель. - Настоящая маленькая леди. Джиана бы ею гордилась. Имя матери, произнесенное вслух, прозвучало в тишине, как хлопок. Грегори, стоявший в десяти шагах, даже не повернул голову. Он не взглянул на дочь. Она была для него в этот вечер тем же, чем и дорогая ваза в углу - частью интерьера, свидетельствующей о вкусе и благосостоянии хозяина. Ее чувства, ее скука, ее существование вне этой декоративной функции не имели значения. Изабель поймала этот ледяной игнор отца, и ее маленькое лицо на миг исказила гримаса боли, которую она тут же спрятала, закусив губу и уставившись на свои кружевные носочки. Эмма появилась, когда прием был в самом разгаре. Она вошла не одна - рядом с ней был Дэвид Стивенс, ее отец, коренастый, крепко сбитый мужчина с лицом морского волка, прошедшего через не одну бурю. Его темно-синий костюм был строг, без изысков, но сидел на нем так, будто был второй кожей. На лацкане - маленькая, почти незаметная эмблема: перекрещенные якоря. За ними следовала мать, Кэтрин, женщина с мягкими, усталыми глазами и теплой, но какой-то отстраненной улыбкой. Платье Эммы было простым - темно-зеленый шелк без каких-либо украшений. Ее рыжие волосы, собранные в небрежный, но элегантный узел, оттеняли веснушки, рассыпанные по носу и скулам. Она не пыталась слиться с блестящей толпой. Она просто была собой. И от этого ее присутствие било в глаза, как луч чистого света в дымной комнате. Она сразу же отыскала глазами Ричарда, стоявшего у колонны, и направилась к нему, слегка отстав от родителей. - Ну что, выживаешь? - спросила она, останавливаясь рядом. В руке у нее был бокал с яблочным соком, который она держала с преувеличенной серьезностью, пародируя взрослых. Ричард вздохнул, почувствовав, как камень в груди немного сдвинулся. - Пытаюсь. Тут как на минном поле - шаг в сторону, и все смотрят. - А ты не смотри на них. Смотри на… ну, на люстры. Или на еду. Еда тут, между прочим, отличная, - она кивнула в сторону стола с угощениями, где горкой лежали крошечные тарталетки и замысловатые канапе. В этот момент к ним подлетела, точнее, впорхнула Изабель, наконец-то сорвавшаяся с банкетки. - Ричард! Я тебя везде искала! - воскликнула она, но, увидев Эмму, резко затормозила, приняв более светский вид. - О, мисс Стивенс. Какая… неожиданная встреча. - Неожиданная? - Эмма подняла бровь. - Мой отец деловой партнер семьи Пейдж. Где же еще мне быть? - Ну конечно, - Изабель сделала шаг ближе, ее глаза сверкнули озорством. - Просто вы двое тут стоите, как… как из другой сказки. Не из нашей. Ричард почувствовал, как уши наливаются жаром. Он хотел что-то сказать, но его опередил бархатный, насмешливый голос: - Ну конечно. Собрались все ценители высокого искусства и светской беседы. Брайан возник рядом, словно материализовался из воздуха. Он был безупречен, расслаблен, с легкой, игривой улыбкой на губах, но глаза его, скользнув по Эмме, были холодными и оценивающими. - Ричард, - продолжал он, - я не знал, что ты приглашал свою… личную публику. И Изи тут как тут. Настоящий дебют. Эмма прищурилась, ее зеленые глаза стали похожи на щелочки. - С годами твой талант делать неловкие ситуации только крепчает, Брайан. Тот склонился в изящном, почти театральном полупоклоне, на секунду коснувшись губами ее руки. - Леди Стивенс. Ваш отец - глыба. Но, признаюсь честно, его дочь производит куда более сильное впечатление. И куда более колкое. - Фу, - Эмма выдернула руку, но уголок ее губ дрогнул. - Ты всегда такой… - Всегда, - Брайан распрямился, и его улыбка стала шире, но не добрее. - И, знаешь, это работает. Люди любят гладкие поверхности. На них удобнее скользить, не задерживаясь. Изабель, наблюдавшая за этой перепалкой, закатила глаза. - Брайан, ты можешь хотя бы раз не изображать из себя какого-то… сорокалетнего дипломата? - Нет, - ответил он просто, без раздражения. - Не могу. Здесь нельзя. - Он бросил последний взгляд на их маленькую группу, кивнул и растворился в толпе, легко вливаясь в круг молодых наследников и дочерей других семей, где его уже ждали, обступив, как принца. Ричард смотрел ему вслед. Брайан в этой среде был не просто своим. Он был центром притяжения. Даже взрослые дяди с сигарами слушали его с полуулыбкой, кивая. Он шутил, жестикулировал, и все вокруг него вращалось. Это была еще одна маска, но настолько отточенная, что ее уже невозможно было отличить от лица. И глядя на это, Ричард чувствовал острое, жгучее одиночество. Он стоял тут, с двумя девочками, в своем маленьком, хрупком мирке, а настоящая жизнь, жизнь этой семьи, кипела в метре от него, и у него не было к ней ключа. Музыка - живой квартет в углу зала - играла что-то легкое, но под нее велся свой, беззвучный диалог. В стороне от взрослых, у высокого окна с видом на ночной сад, собралась детская фракция. К Ричарду подошли двое. Первый - Джонни Россо, лет тринадцати, сын владельца сети казино в Неваде. Высокий, с волосами, уложенными с помощью полбанки геля, в смокинге, который стоил больше, чем годовая зарплата среднего чикагца. Второй - Марко Саливан, коренастый, с красными от природы руками и тяжелым, недоверчивым взглядом. Его семья держала под контролем несколько ключевых профсоюзов в городе. - Ты и есть тот самый… Ричард, да? - начал Джонни. Улыбка была на месте, но до глаз не доходила. - Отец мой, Энтони Россо, давно ведет дела с доном Пейджем. Казино - это вам не картошку продавать. Марко хмыкнул, его взгляд скользнул по бинтам на руках Ричарда, оставшихся после драки в школе. - Семья Саливан. Мы… как бы это сказать… обеспечиваем порядок на стройках. А ты что, братец? Пианино трогаешь? Или тебе пока только ложку в руки дают? Эмма, сидевшая на подоконнике рядом и что-то чертившая в блокноте, резко подняла голову. - А вы всегда такие милые при первой встрече? Или нужно специальный пропуск получить, чтобы дышать рядом с вашим величием? Джонни медленно повернулся к ней. Его лицо осталось вежливым, но в глазах вспыхнул холодок. - Осторожнее, Стивенс. В прошлый раз твой отец тоже слишком много… высказывался по некоторым вопросам. Кончилось все долгим и сложным разговором. - А ты что, собираешься мне угрожать? - Эмма встала, ее щеки залились румянцем. - Прямо здесь, при всех? - Я просто констатирую факт. Слова - это не сила, девчонка. Сила - это когда тебя слушают, даже когда ты молчишь. Ричард, до этого молчавший, шагнул вперед, встав между Эммой и Джонни. Он не повысил голоса. - То, что вы думаете о моих руках или о чем-либо еще, - ваше личное дело. Оно меня не касается. И ее - тоже. Пауза. Джонни Россо пристально посмотрел на него, будто впервые действительно увидел. Затем фыркнул, брезгливо поправил манжет, и вместе с хмурым Марко отошел, растворившись среди других подростков. Изабель, наблюдавшая за сценой, прикрывшись веером, прыснула: - Какие же они противные! Прямо как те толстые вороны у нас в саду, которые других птиц гоняют! Ричард не ответил. Он стоял, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя странную, горькую пустоту. Он только что понял простую и страшную вещь: в этом зале, среди блеска и смеха, шла война. Тихая, детская, но война. И каждое слово, каждый взгляд здесь был ходом, пробой слабины. Экзаменом на право быть своим в этом избранном круге маленьких хищников. К их маленькой группе подошел Дэвид Стивенс. Он казался еще более массивным рядом с хрупкой фигуркой дочери. - Эмма, - сказал он, и в его низком, спокойном голосе звучала не упрек, а усталая констатация. - Опять бросаешься на амбразуру? И без каски. - Они сами начали, - ответила Эмма, не опуская глаз. - Лезут, как… - Видел, - перебил ее отец. Его взгляд, тяжелый и проницательный, остановился на Ричарде. - Горжусь, что ты не стерпела глупую выходку. Характер - это хорошо. Но иногда нужно уметь держать себя в руках. Он перевел этот тяжелый взгляд на Ричарда, и мальчику показалось, что мужчина видит его насквозь - и бинты на руках, и страх внутри, и эту чужую фамилию Партер. - Если моя дочь считает тебя другом, - медленно проговорил Дэвид, - то друг должен уметь не только принимать защиту, но и давать ее. Ты понимаешь, о чем я? Ричард кивнул, не в силах вымолвить слово. Эмма покраснела еще сильнее. - Папа, хватит… Дэвид усмехнулся - сухо, уголком рта - и положил большую, теплую ладонь ей на плечо. - Ладно, ладно. Просто старайся не устраивать дипломатических скандалов у всех на виду. Особенно с Россо. У них длинная память и короткие руки, которые любят хватать. - Он кивнул Ричарду, и направился к кругу взрослых, где его уже ждал щуплый, нервный мужчина в очках - мистер Миллер, казначей семьи Пейдж. Эмма, когда отец отошел, шумно выдохнула. - Вот всегда так. Не лезь, Эмма. Промолчи, Эмма. А если промолчишь, они думают, что ты тряпка. - А ты разве не лезешь? - невинно спросила Изабель, доедая крошечный эклер. - Но это же круто! У тебя папа, который хоть и ругается, но он… он с тобой. Мой на меня сегодня вообще не смотрел. Твой хотя бы видит. Неловкая тишина повисла между ними. Эмма отвела взгляд, внезапно смущенная. Ричард почувствовал, как эти простые слова Изабель отзываются в нем глухой, знакомой болью. Одиночество в этом доме было разным, но оно было общим знаменателем для всех, кто стоял сейчас у этого окна, под звуки фальшивого веселья. Внезапно общий гул в зале пошел на убыль. Музыка стихла. Ричард почувствовал, как десятки взглядов поворачиваются в одну точку - к возвышению у камина, где стоял Грегори Пейдж. - Ричард, - раздался его голос. Негромкий, но настолько отчеканенный, что перекрыл все остальные звуки. Сердце Ричарда упало и замерло где-то в районе живота. Он почувствовал, как Изабель схватила его за руку, а Эмма замерла, широко раскрыв глаза. - Подойди сюда, - произнес Грегори. Это не было просьбой. Ноги Ричарда двигались сами, будто их тянули невидимые нити. Он шел по зеркальному паркету, ощущая на себе тяжесть сотен глаз. Прошел мимо столиков, где взрослые прервали разговоры и смотрели на него с плохо скрытым любопытством. Подошел к возвышению. Остановился рядом с Грегори, чуть позади, как и положено. - Друзья, - обратился дон к залу. - Позвольте представить вам Ричарда Партера. Племянник моей покойной супруги Джианы. Отныне он - под кровом этого дома. И под защитой нашей семьи. В зале повисла тишина, которую тут же заполнили вежливые, одобрительные возгласы. - Добро пожаловать в семью, мальчик! - Настоящий джентльмен, сразу видно! - Надеюсь, ты будешь так же тверд, как твой двоюродный брат! Ричард стоял, выпрямив спину, как учил Вито. Он чувствовал, как ладони становятся ледяными и влажными. Он поклонился - коротко, четко, как отрепетировал. Его взгляд скользнул по лицам - улыбающимся, пустым, хищным. И встретился со взглядом Грегори. Тот смотрел на него несколько секунд - холодно, оценивающе, будто проверяя, выдержит ли материал нагрузку. Потом кивнул, едва заметно, и повернулся к своему соседу, как будто только что показал гостям новую, интересную картину, а теперь можно переходить к другим делам. Представление окончилось. Ричард, чувствуя, как земля уходит из-под ног, отступил назад, к своему месту у колонны. Представление окончилось. Но что именно только что представили? Мальчика? Легенду? Новую пешку на доске? Прием клонился к завершению. Музыка играла тише, гости начали прощаться - обменивались рукопожатиями, последними намеками, обещаниями созвониться. Дети потянулись к своим родителям. Напряжение в воздухе немного спало, сменившись усталой разрядностью после долгого спектакля. Именно в этой полурасслабленной атмосфере к Грегори подошел мужчина, которого Ричард раньше не замечал. Некрасивый, с узким, вытянутым лицом, покрытым сетью мелких морщин. Его глаза были слишком живыми, слишком жадными для его застывшей, подобострастной улыбки. - Дон Пейдж, - прошептал он, наклоняясь так близко, что это уже было нарушением личного пространства. - Слышал грустные новости. У капитана Бэйла… жена. Та журналистка, что слишком глубоко копала в делах порта. Случайность, конечно. Упала под колеса грузовика. Он сделал паузу, давая словам осесть, наслаждаясь моментом. - Осталась у него дочка. Аманда. Чуть старше вашей прелестной Изабель. Не боитесь, что горе… сделает его неосторожным? Что он начнет искать, на кого бы списать свою потерю? Или… кому бы отомстить? Воздух вокруг них стал ледяным. Несколько ближайших гостей инстинктивно отступили на шаг. Грегори смотрел на говорящего, не моргая. Его лицо было каменной маской. - Тот, кто начинает копать в поисках могильщика, - произнес он наконец, и каждый звук падал, как отточенная сталь, - рискует очень быстро обнаружить, что копает уже свою собственную могилу. Глубокую. И безвестную. Мужчина сжал губы, кивнул слишком поспешно и, не сказав больше ни слова, растворился в толпе уходящих, будто испарился. Напряжение повисло в воздухе, но никто не осмелился его прокомментировать. В их мире открытые угрозы были дурным тоном. Но намеки, брошенные в такой момент, были хуже выстрела - они были приговором, вынесенным публично. Одними из последних прощались Стивенсы. Дэвид пожал руку Грегори, Кэтрин улыбнулась устало и красиво. Эмма, уже в легком пальто, задержалась на секунду, обернувшись к Ричарду. - Ну что, выжил? - спросила она уже без насмешки. - Вроде, - он попытался улыбнуться, но получилось криво. - Тогда до завтра, - сказала она просто, и в этих словах прозвучало что-то вроде обещания, детского и искреннего. Отец мягко взял ее за плечо, направляя к выходу. Ричард смотрел, как их трое - большой, крепкий Дэвид, хрупкая Кэтрин и рыжая, прямая, как тростинка, Эмма - уходят в ночь, залитую дождем. И на миг ему показалось, что они уносят с собой кусочек того нормального, простого мира, который для него теперь был так же недосягаем, как звезды за городской смогой. Зал окончательно опустел. Слухи и запах сигар еще витали в воздухе, но жизнь из помещения ушла. Грегори стоял посреди зала, прямой и незыблемый, как колонна. Брайан - рядом, уже полностью в своей взрослой, непроницаемой маске, но тень под глазом, казалось, стала темнее. Изабель притихла, прислонившись к отцу, но он не обнял ее, лишь положил руку на ее плечо - жест скорее владельческий, чем отеческий. Ричард стоял чуть поодаль, все еще в своем сером костюме, с чужой фамилией на губах и клубком противоречий внутри. Он прошел через это. Его представили. Он не опозорился. Но чувствовал он себя не героем, вернувшимся с битвы, а актером, сыгравшим маленькую, но очень важную роль в большом, страшном спектакле. Роль, которую ему теперь предстоит играть каждый день. За высокими окнами особняка лил холодный осенний дождь, смывая следы машин со двора. Ночь поглотила город, а с ним и все тайны, страхи и договоренности, рожденные под сводами этого блестящего зала. Тишина, наступившая после ухода последнего гостя, была густой, тяжелой и зловещей. Она была не концом, а лишь паузой. Паузой перед следующим актом.