Грязь. Цена фамилии.

Ветер на крыше хлестал по лицу. Не свежий порыв - сырой, спертый удар, пахнущий асфальтом, выхлопами и чем-то кислым с реки. Брайан сполз на край парапета, бетон обжег ладони даже сквозь джинсы. Ноги повисли в пустоте над мириадами огней Чикаго. Город гудел внизу - навязчивый, чужой рокот. Он чиркнул зажигалкой. Пламя выхватило из темноты синяк под глазом, слишком резкую линию скулы, взгляд, в котором усталость и ярость застыли густой взвесью. Ричард. Мысль вонзилась, острая и тупая одновременно. Где? В какой такой учебке, после которой не возвращаются? Отец отрезал связь чисто, по-хирургически. Не наказание - исчезновение. Стер с карты. Изабель… Она еще держалась. Но в ее глазах, когда она спрашивала о Ричарде, уже была не детская тревога, а взрослое, леденящее понимание. Сколько еще? Затяжка. Дым ворвался в легкие, едкий и плотный. Единственное, что имело вес в этой ватной пустоте. Телефон вздрогнул в кармане, разрывая тишину вибрацией. Вито. Брайан взял вызов, не глядя на экран. - Слушаю. - На склад. Срочно. Нужен ты. - Голос Вито был сжат, лишен обычной хрипотцы. Фоновая тишина за ним звучала глуше, чем ветер на крыше. - Еду. Связь оборвалась. Брайан затушил сигарету о бетон, размазав уголь в пыли. Он спустился в тишине, сменил рубашку на темную, бесшумную толстовку, натянул куртку. У двери Изабель замер на секунду - за тонким деревом доносилось ровное, слишком безмятежное дыхание. Он вышел, не заглядывая. Склад в портовой зоне был похож на огромную, проржавевшую гробницу. Ворота скрипнули, пропуская его машину внутрь. Воздух здесь был другим: спертый, с оттенком мазута, старой древесины и чего-то металлического - страха, может быть. Внутри, под мигающими лампами дневного света, Вито стоял у импровизированного стола из ящиков. Рукава закатаны, на сгибе локтя - бледный шрам. Сигарета в его пальцах догорала, некуренная. - Не спал, - констатировал Брайан, останавливаясь в паре шагов. - Не до сна, - Вито кивнул на тяжелую дверь в глубине. - Там. Надо решить. В небольшой каморке, освещенной одной голой лампочкой, на стуле сидел мужчина. Лет сорока. Рубашка в поту и грязи, лицо - месиво из кровоподтеков и ссадин. Его руки были привязаны к спинке, во рту - грязный кляп. Глаза, дикие от ужаса, задергались, увидев Брайана. - Водитель, - сказал Вито, не входя в комнату, прислонившись к косяку. - Десять лет на семью. Знал все маршруты, всех грузчиков, все явочные. Решил, что умнее системы. Начал сбрасывать груз мелкими партиями. Думал, на пенсию скопит. Брайан вошел внутрь. Запах пота, крови и мочи ударил в нос. Он подошел к столу, где рядом с пачкой сигарет лежал складной нож с черной рукоятью. Взял его. Не открывая. Просто ощутил вес, баланс. Холод металла сквозь перчатки - Что будем делать? - спросил Вито. Голос ровный, без подсказки. - Убрать? Или выжать до капли, а потом убрать? Брайан посмотрел на пленника. Не на синяки. На дрожь в связанных запястьях. В груди не шевельнулось ни жалости, ни злости. Пустота. Но в этой пустоте родилась холодная, четкая мысль. - Я не люблю стрелять вслепую, - тихо сказал Брайан. Он подошел к мужчине, сорвал кляп. Тот захлебнулся воздухом, закашлялся. - Пожалуйста… дети… кредиты… - слова потекли, путаясь со слезами и слюной. - У всех есть дети, - перебил Брайан. Его голос был тихим, почти задумчивым. - И кредиты. Это не оправдание. Это слабость, за которую цепляются. Кто вышел на тебя? Мужчина заморгал, пытаясь сфокусироваться. - Парень… Марко… С Салливанских доков. Сказал… если дам цифры по грузопотоку, мою долю спишут. Встреча… через три дня. У старых контейнеров, сектор семь. Брайан медленно кивнул. Он наклонился, положил свободную руку на влажное от пота плечо мужчины. Прикосновение было почти отеческим. - Жизнь, - произнес Брайан так, чтобы слышал только он, - это не право. Это привилегия. Ты ее профукал. Но… - Он выпрямился. - Если ты выведешь меня на этого Марко, если все сойдется… привилегию можно попытаться вернуть. Условие одно: он не должен знать, что я иду за тобой. Ни намека. Понял? Мужчина закивал так, что казалось, шея хрустнет. - Понял… клянусь… все сделаю… - Хороший мальчик, - беззвучно прошептал Брайан. Он вышел из комнаты, кивнув Вито. За воротами склада ночь была чуть чище. Ветер гнал по асфальту обрывки бумаги. Они стояли молча, покуривая. - Ты не стал бить, - наконец сказал Вито. Не вопрос. Констатация. - Зачем? Он и так сломлен. Страх - уже не рычаг. Надежда - вот что теперь им двигает. На нее и давишь, - Брайан бросил окурок, раздавил каблуком. - Ты знаешь, где Ричард? Пауза затянулась. Вито затянулся, лицо его в отсвете уголька стало резким, старым. - Если б знал… ты был бы вторым, кому я сказал. Первым - ему самому. - Что они с ним делают? - Голос Брайана сорвался, став тоньше, чем он хотел. Он тут же сжал челюсти. - То, что приказал дон, - Вито выдохнул дым. - Переплавляют. Выжигают все, что не сталь. Любовь, память, боль… все, что может стать слабиной. Чтобы получился идеальный клинок. Без трещин. Без имени. - Он мой брат, - сквозь зубы прошипел Брайан. - Не клинок. - Для дона разницы нет, - Вито повернулся к нему, и в его глазах впервые за этот веер Брайан увидел не усталость солдата, а боль. - И помни: если он вернется… он уже не будет тем, кого ты знаешь. Если вернется. Брайан отвернулся. Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как гири. - Отцу ты про этого водилу не докладывал, - сказал он, меняя тему. - Нет. Он бы приказал закопать. Мгновенно. Без разговоров. Я подумал… тебе эта ниточка может пригодиться. Ты видишь дальше, чем просто устранить проблему. Видишь, как ее использовать. - Ты рискуешь. - Вито хрипло рассмеялся, беззвучно. - Риск - мой старый друг. Я дал клятву дону. Но я помню, как учил тебя с Ричардом держать кулак. Как учил падать и вставать. Некоторые клятвы… они глубже. Брайан кивнул, коротко, резко. - Это между нами. Пока. - Пока, - согласился Вито. - И, Брайан? Аккуратнее. Ты ходишь по лезвию. И с двух сторон - пропасть.. Брайан вернулся, когда ночь уже начала размываться в уродливое предрассветное марево. В доме пахло тишиной - особой, вымороженной, какой не бывает в обычных местах. Он скинул куртку, от которой тянуло холодом стали и речной сыростью, и рухнул на кровать, даже не снимая ботинок. Сон налетел, как нокаут: черный, бездонный, без сновидений. - Брай. Брай, вставай. Голос был тонким, настойчивым. Он открыл глаза. Комната плавала в сером свете. Изабель стояла над ним, уже в школьной форме, с учебником, прижатым к груди как щит. Ее лицо было бледным, глаза - слишком большими. - Ты проспишь, - сказала она, без упрека. Просто констатация. Он сел, провел рукой по лицу. Голова гудела, будто набитая ватой и ржавыми гвоздями. - Черт… сколько времени? - Без десяти восемь. Машина ждет. Он криво усмехнулся, потянулся, почувствовав, как ноют все мышцы. - Спасибо, малыш. Выручила. Она кивнула, но не улыбнулась. Ее взгляд скользнул по его лицу, задержался на синяке, на тени под глазами. - Ты опять не спал. - Работа, - отрезал он, поднимаясь. Натянул свежую рубашку, глянул в зеркало. Маска наследника была слегка помятой, но еще держалась. Темные очки довершили образ. - Все нормально. Пошли. В машине пахло кожей и кофе. Изабель устроилась у окна, уставившись на мелькающие улицы. - Контрольная по биологии, - вдруг сказала она. - На следующей неделе. - Учишь? - спросил он, глядя в свое отражение в тонированном стекле. - Да. Всю ночь. - Задушишь их всех своим умом, - он попытался шутить, но голос прозвучал плоским. Она повернулась к нему. - А ты? Ты опять… был на работе? - Изабель, - его голос стал тише, но в нем появилась сталь. - Не все нужно проговаривать. Она замолчала, прикусив губу, и снова отвернулась к окну. Ее молчание было громче любого упрека. У школы кипела жизнь. Крики, смех, хлопанье дверьми машин. Изабель выскочила, не оглядываясь, растворившись в стайке одноклассниц. - Пейдж! Ты живой! - на него налетела компания. Хлопки по спине, банка энергетика, сунутая в руку. - Где вчера пропадал? У Льюиса движ был! - Дела, - Брайан поднял банку, как тост, легкая ухмылка автоматически приклеилась к лицу. - Не заржавеете без меня. Он пошел к входу, как корабль сквозь волны. Его окружали, с ним заговаривали, ему улыбались. Он парировал шутками, раздавал советы, кивал. Это был идеальный, отлаженный спектакль. Маска смеха, маска легкости, маска абсолютного контроля. За ее блеском можно было спрятать все: ночной холод склада, запах страха в каморке, леденящую пустоту при мысли о брате. В коридоре у своего шкафчика он увидел Эмму. Она одной рукой пыталась достать книгу с верхней полки, другая была занята папкой. Рыжие волосы выбились из хвоста. - Леди Стивенс, нужна помощь? - его голос прозвучал слишком громко, слишком нарочито бодро в собственном ухе. Она обернулась. Зеленые глаза, обычно такие живые, сегодня были притушены, как потухшие угли. Она молча взяла книгу. - Слыхала новости? - не отставал он, делая шаг вперед, возвращая себе привычную дистанцию. - Скоро каникулы. Не хочешь спуститься в наш скромный ад? Гиды - первоклассные. Она посмотрела на него. Не сквозь него, как обычно, а прямо в него. И это было невыносимее любой насмешки. - С тобой, Пейдж, - сказала она тихо, четко выговаривая каждое слово, - вечно пахнет дымом. Даже до того, как что-то загорится. Он почувствовал, как маска на лице натягивается, трещит по швам. - Зато скучно не будет, - выдавил он. - Скука, - она перевела взгляд куда-то за его плечо, в гуляющую толпу, и в этом взгляде было что-то новое - не злость, а усталая грусть, - скука хоть безопасна. Ураганы приносят только мусорят. Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Он видел, как ее пальцы, сжимающие папку, побелели в суставах. Он остался стоять. Внезапно, остро, до тошноты, осознав, что под маской нет ничего. Ни злости, ни боли. Только густое, звенящее ничто. И где-то в самой глубине этого ничто - крошечная, тлеющая искра. Не надежды. Решимости. Мы изменим это, - эхом прозвучали в памяти его же слова, сказанные Ричарду в машине, в ночь их кровавой клятвы. Звонок на урок пробился сквозь гул. Брайан глубоко вдохнул, поправил галстук, и легкая, привычная ухмылка снова вернулась на его лицо. Спектакль продолжался. Но игра уже велась на двух сценах одновременно. И на той, что была скрыта от всех, ставки только что снова выросли.