Грязь. Цена фамилии.

Участок не работал - он выживал. Воздух в нем был особым, густым коктейлем из пота, старого кофе, дешевого освежителя с запахом морской бриз и вечного подтона страха - того самого, что сочится из подследственных за решеткой. Здесь не было детективов в плащах и с кольтами у пояса - были уставшие мужчины и женщины в мятой форме, с глазами, потухшими от бумажной волокиты и понимания, что они здесь не для правосудия, а для уборки. Уборки города от неудобного мусора. Таким мусором сегодня был Роберт Картер. Вернее, то, что от него осталось. Тело лежало в морге на первом этаже, но его дух, липкий и назойливый, витал здесь, в кабинете капитана Бэйла. Бэйл смотрел не на фотографии со склада - он смотрел сквозь них, в стену. Его лицо, обычно собранное в профессиональную, почти светскую маску, сейчас было искажено тихой, кипящей яростью. Не криком, а именно молчаливым кипением, от которого воздух в кабинете казался на десять градусов горячее. - Третий, - произнес он наконец, не обращаясь ни к кому конкретно. Слово упало на стол, как гиря. - Третий за месяц. Который самоубивается, попадает под грузовик или становится жертвой неизвестных в заброшенном складе. И каждый раз - перед самым, черт побери, важным событием. На столе перед ним лежали не только фотографии Картера в пыли. Лежала ткань - синий лоскут. Лежали гильзы. Лежала потрепанная записная книжка, уже упакованная в пакет. И лежала распечатка - анонимный факс, пришедший в криминальную хронику. Смутная, но четкая намека на связи между отдельными представителями правоохранительных органов и семьями, контролирующими порт. Фабула строилась вокруг несчастного Картера, запутавшегося в долгах и, возможно, пытавшегося шантажировать не тех людей. Дверь приоткрылась, в щель просунулась голова сержанта Горски. - Капитан? Репортер тот уже звонил третий раз. И… детективы из отдела по убийствам интересуются, передаем мы им дело или как? - Как, - отрезал Бэйл, не глядя на него. - Как обычно. Скажи репортеру - нет комментариев. Расследование продолжается. И закрой дверь. Горски исчез. Бэйл взял в руки синий лоскут, повертел его. Тонкая шерсть, дорогая. Итальянская, не иначе. Слишком нарочитая улика. Как и гильзы - стандартные, неследимые. Как и вся эта картина. Слишком… чистая. Слишком аккуратно грязная. За стеной, в общей комнате, стоял гул голосов, скрипели стулья, звенела посуда. Двое детективов у кофеварки, что булькала чем-то темным и пахучим, шептались, не глядя друг на друга. - Слишком чисто, - пробурчал один, лысый, с лицом, как у бульдога, отхлебывая из потрепанной кружки. - Ни отпечатков, ни свидетелей, ни камер в районе. Как будто призраки работали. - Призраки с итальянским вкусом, - хмыкнул второй, помоложе, теребя в руках бумажный стаканчик. - Этот лоскут… я видел такие пиджаки. Только у одного портного в Маленькой Италии. Дорого. - Может, это Матчелло? - пробормотал первый, понизив голос до шепота, в котором слышалось не столько предположение, сколько надежда. Надежда на простую схему: Матчелло - плохие, мы - хорошие, все ясно. - Похоже на их почерк. Высокомерный, со знаком качества. - Или на то, что хотят, чтобы мы так подумали, - отозвался молодой. - Картер был пешкой Пейджей. Кому выгодно убрать пешку и кинуть тень на главных соперников? Чтобы мы, такие дурачки, полезли в Маленькую Италию с обысками? И устроили скандал? - Черт, - лысый потер переносицу. - Голова болит. И кофе - говно. Давай закругляться, пусть Бэйл с этим разбирается. Он уже третий час там кипит. Бэйл действительно кипел. Но не только из-за Картера. Из-за того, что игра усложнилась. Кто-то сделал ход, на который он не рассчитывал. Не грубая сила, не угроза. Информационная мина. Анонимка в газету, идеально подброшенные улики, которые вели… да черт его знает, куда они вели. Не к Пейджам - слишком очевидно. Не к Матчелло - слишком пафосно. Они вели в тупик. И заставляли его, Карла Бэйла, выглядеть либо слепым, либо причастным. Оба варианта были смертельны. Он откинулся на стуле, закрыл глаза. В висках стучало. Третий человек. Первые два были мелочью, пробниками. Этот… этот был полноценным выстрелом. Но выстрелом в кого? В Матчелло? Или в него самого, в его договоренности, в его тихо воюющую фракцию внутри полиции? План был прост: давить Пейджей через порт, легально, используя Картера как таран. Заставить их дергаться, ошибаться, выйти из тени. А потом, когда они ослабнут, придет Матчелло - тихо, через подкуп и давление, - и подберет остатки. А он, Бэйл, получит свое: не только деньги, месть и тихую, но абсолютную власть над ключевым районом города. Чистую, опрятную власть в мундире. Теперь этот план дал трещину. Кто-то вмешался. Кто-то, кто видел на два хода вперед. Брайан Пейдж? Слишком молод, слишком зелен. Хотя… Грегори держал его близко к делу. Может, научил? Или тот новый, тихий, тот, что приехал недавно… Ричард. Тень. О нем почти ничего не было, только слухи из закрытых источников: прошел спецподготовку, эффективен, без эмоций. Инструмент. Но инструмент не думает стратегически. Инструмент только режет. Мысль билась, как муха о стекло, не находя выхода. Нужно было действовать. Очистить поле. Убрать внимание от себя. И, возможно, сделать ответный ход. Не такой же изящный. Жесткий. Чтобы напомнить всем - и Пейджам, и Матчелло, - что в этой игре есть еще и сила в погонах. Пусть и продажная, но сила. Он открыл глаза, потянулся к телефону, набрал короткий внутренний номер. - Горски. Выпусти для прессы короткое заявление: тело опознано, личность не устанавливается, вероятно, случай ограбления. Улики изучаются. Все вопросы - в отдел по убийствам. Положив трубку, он снова взял в руки фотографию. Мертвый Картер, снятый под безжалостным светом вспышки. Его пустые глаза смотрели в потолок склада, но, казалось, видели что-то дальше. Видели Бэйла. - Слишком чисто, - повторил Бэйл про себя слова детектива. И впервые за долгое время почувствовал холодную щепотку страха под ребрами. Не страха перед пулей. Страха перед умом. Кто-то в этой игре начал играть не в бандитов и полицейских, а в шахматы. И сделал первый, очень тихий и очень опасный ход. Тем временем в особняке Пейджей царила иная чистота - стерильная, дорогая, давящая. В кабинете Грегори пахло старым деревом, кожей и властью. Брайан стоял перед отцом, держа спину прямо, но не вызовом, а привычной, железной дисциплиной. Он только что отчитался. Кратко, по делу, без эмоций: инцидент в порту, найденный предатель, его ликвидация неизвестными, возможные связи с Матчелло, утечка информации в прессу. Он не упомянул свой план, Сэма, подброшенные улики. Он представил все как стечение обстоятельств, с которым они успешно справились, минимизировав убытки. Грегори слушал, не перебивая. Его пальцы были сложены домиком перед лицом, глаза, холодные и проницательные, изучали сына, будто не человека, а отчетность. - Неизвестные, - повторил он наконец слово Брайана, растягивая его. - Удобно. Избавляет от необходимости искать конкретных виновных. И от ответственности за эскалацию. - Мы избежали эскалации, - твердо сказал Брайан. - Порт работает. Убытки - в пределах операционных. Репутационный ущерб мы свели к слухам, которые бьют по Матчелло и их связям в полиции. - Репутационный ущерб, - Грегори усмехнулся, но в усмешке не было тепла. - Ты начинаешь думать категориями пиарщиков, Брайан. Это хорошо. Или плохо. Пока не ясно. - Он опустил руки, откинулся в кресле. - Ты считаешь, что Бэйл поверит в эту… итальянскую сказку с лоскутом? - Он не дурак. Но ему придется реагировать. Или признать, что у него в городе орудует банда призраков с хорошим вкусом, что для капитана полиции еще хуже. Он выберет путь наименьшего сопротивления: сделает вид, что верит, и перенаправит гнев на Матчелло. Хотя бы для виду. - Ты учишься, сын. Учишься не стрелять в первого, кто выглядит виноватым. Учишься ставить капканы, в которые враги заходят сами. Это… прогресс. Но помни: капкан, однажды поставленный, может захлопнуться и на твоей ноге. Или на ноге того, кого ты решил использовать как приманку. - Он имел в виду не только Картера. - Теперь иди. У меня будет разговор с Вито. О твоем прогрессе. И о контроле над инструментами, которые начинают… ржаветь от собственных мыслей. Брайан кивнул, развернулся и вышел. В коридоре он сделал глубокий вдох, пытаясь сбросить с плеч невидимый груз отцовского взгляда На другом конце города, в полумраке своего кабинета в старом, но безупречно охраняемом здании в Маленькой Италии, сидел Доменико Матчелло. Перед ним лежала та же газетная вырезка, что и у Бэйла. И короткое донесение от своего человека в полиции. Он не злился. Он изучал. Его лицо, покрытое сеткой морщин, как старая, ухоженная кожа на переплете древней книги, было непроницаемо. Рядом стоял его старший сын, Александро, молчаливый и напряженный. - Лоскут с итальянского пиджака, - произнес наконец Доменико своим тихим, шелестящим голосом. - Наш почерк, да? Такой… кричащий. Такой театральный. - Это провокация, отец, - сказал Александро. - Грубая. Пейджи хотят нас втянуть в открытый конфликт с полицией. - Грубая? - Доменико поднял на него глаза. - Или нарочито грубая, чтобы мы подумали именно так? Чтобы мы отреагировали, показали клыки? А может, это вовсе не Пейджи. Может, это сам Бэйл. Он все более ненадежен. Жадный и нервный. Он мог убрать свою же пешку, когда та стала опасной, и свалить на нас. Чтобы и от долга избавиться, и получить повод для давления. - Что будем делать? - Мы будем делать то, что всегда делаем, - Доменико медленно сложил газету. - Мы будем ждать. И смотреть. Кто дернется первым - Пейджи или полиция. А пока… - он посмотрел в окно, где начинался вечер. Кто-то там, у Пейджей, думает, что играет в шахматы. Но они забыли, что доска - старая. И некоторые клетки на ней… проваливаются. Он улыбнулся. Война шла. Тихая, беззвучная, на страницах газет, в намеках, в подброшенных лоскутах. Но от этого она не становилась менее смертельной. Она становилась тоньше. А тонкие раны, как знал Доменико, заживают дольше всего и болят куда сильнее пулевых.