Грязь. Цена фамилии.

Особняк Пейджей по утрам был мертв. Тихий, выхолощенный, он казался гигантской гробницей, в которой кто-то забыл похоронить последнего покойника. Тяжелый воздух стоял неподвижно, пропитанный запахом полированного дерева, старой пыли и страха, который въелся в стены за десятилетия. В столовой Изабель сидела одна. Противоположный конец дубового стола, где всегда сидел Брайан, пустовал уже третью неделю. Пустовало и кресло во главе - Дон Грегори не покидал свой кабинет. Изабель ткнула вилкой в холодный омлет, не чувствуя вкуса. Ложка звякнула о фарфор - звук гулко отозвался в пустоте. Она отодвинула тарелку и встала. Пора. Коридор встретил ее ледяным сквозняком. Портреты предков с высоких стен смотрели на нее сверху вниз, их масляные глаза, казалось, видели все: и ее страх, и ее решение. У двери кабинета она остановилась. Дуб был темный, почти черный, с глубокими, едва заметными царапинами у ручки - следы, оставленные давным-давно чьими-то отчаянными пальцами. Она постучала. Сначала тихо. Потом громче. - Отец. Это я. Мне нужно поговорить. Тишина. Потом скрип кресла. Усталый, тяжелый. Замок щелкнул. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы она увидела его лицо. Оно осунулось, кожа стала прозрачной, серой. Темные мешки под глазами казались синяками. Седые виски побелели за одну ночь. Он выглядел не как Дон. Он выглядел как человек, которого долго пытали, не оставляя следов на теле. - Заходи, - его голос был хриплым от бессонницы и выпитого в одиночку виски. Внутри пахло табаком, алкоголем и чем-то металлическим - запахом распада. На столе громоздились раскрытые папки, фотографии, документы с красными печатями. Он не предложил сесть. Просто стоял, опираясь о край стола, будто это единственное, что удерживало его на ногах. - Говори быстро. У меня… мало времени. Она сглотнула ком в горле. - Я хочу учиться. На хирурга. Я все подготовила, осталось только… Он поднял руку. Медленно, будто она была ему неподъемна. - Нет. - Отец, выслушай… - Нет, - повторил он. Голос был безжизненным, как стук земли о крышку гроба. - Ты думаешь, сейчас время для твоих… мечтаний? Посмотри вокруг. Все горит. Все, что я строил. Брайан… - он замолчал, сжав челюсть так, что выступили желваки. - И ты приходишь просить деньги на свои скальпели и трупы. - Это не мечтание, - тихо, но четко сказала она. - Это единственное, что во мне настоящее. Он посмотрел на нее. По-настоящему. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Только пустота, глубокая и выжженная, как кратер после взрыва. - Ты - Пейдж. Этого достаточно. Все остальное - иллюзия. Иди. И закрой дверь. Она простояла еще мгновение. Хотелось кричать, швырнуть ему в лицо эти папки, полные его мертвых дел. Но она увидела, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в дерево стола. И впервые за всю жизнь ей стало его жалко. И от этой жалости стало еще страшнее. Она вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ней с мягким, окончательным щелчком. Весь день прошел в тумане. Уроки, голоса учителей, лица одноклассников - все скользило мимо, не оставляя следа. После занятий она снова пошла в библиотеку. Там было тихо, тепло и пахло старыми книгами - единственное место, где призраки ее дома не могли ее найти. Она бродила между стеллажами, не в силах сосредоточиться. В голове гудело, как в улье: Ты - Пейдж. Этого достаточно. От этих слов в глазах темнело. Она свернула в знакомый отдел, к полкам по анатомии, пытаясь заглушить внутренний шторм привычными названиями, и вдруг взгляд ее упал на темно-синий пенал в ее собственной сумке. Воспоминание ударило, как удар тока. Тот самый карандаш. В прошлый раз, в суматохе, она сунула его к себе и забыла. Не думая, она достала его. Простой графитовый карандаш, истертый почти до половины, с аккуратно заточенным кончиком. На деревянной грани остался след - отпечаток чужого пальца. Она сжала его в ладони и, словно ведомая невидимой нитью, пошла к их углу у высокого окна. Он сидел там. Согнувшись над блокнотом, быстро и увлеченно что-то зарисовывая. На нем была темная водолазка, оттенявшая бледность кожи, и мягкие, волнистые волосы падали ему на лоб, скрывая взгляд. В его позе была сосредоточенная, почти отрешенная грация. Изабель замедлила шаг, внезапно осознав всю странность своего порыва. Но отступать было поздно. Она подошла ближе. - Простите, что отвлекаю. Он поднял голову. Серо-зеленые глаза, такие же глубокие и спокойные, как в прошлый раз, встретились с ее взглядом. В них мелькнуло удивление, а затем - легкая, теплая улыбка. - Это вы, - произнес он, и в его голосе прозвучало неподдельное удовольствие. Его тон заставила ее невольно улыбнуться в ответ. Напряжение чуть ослабло. - Кажется, в прошлый раз я кое-что у вас случайно взяла. - Она протянула карандаш. - Он выпал, а я подобрала и забыла вернуть. Он взял его, и его пальцы на секунду коснулись ее ладони. Легкое, почти невесомое прикосновение. - О, - он повертел карандаш в руках, и улыбка стала шире. - А я уже думал, он решил начать самостоятельную жизнь. Спасибо, что вернули беглеца. Для меня он… почти что член семьи. - Вижу, вы к нему прикипели, - кивнула Изабель на истертый деревянный бочок. - С ним пережито слишком много неудачных набросков и несколько по-настоящему удачных, - пояснил он, откладывая блокнот. - Такие вещи становятся частью тебя. А вы… как ваш день? Вопрос был настолько искренним, что она снова почувствовала, как сжимается горло. Она кивнула, не в силах солгать, но и не решаясь выложить всю правду. - Да…неплохо. Спасибо. Просто… семейные дела. Вы же понимаете. - О, я понимаю лучше, чем хотелось бы, - он тихо вздохнул, и в его глазах на мгновение отразилась та же усталость, что грызла и ее. - Иногда кажется, что самые тяжелые битвы происходят не на улицах, а за обеденным столом. Это было сказано так точно, что Изабель почувствовала внезапное, острое чувство родства. Они были из разных миров, но стояли по одну сторону баррикады - против ожиданий, долга и предписаний. - Меня, кстати, Изабель зовут, - вдруг сказала она, поняв, что они до сих пор не представились. Он снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке было что-то особенное, теплое и располагающее. - Лоренцо. Очень приятно, Изабель. - Лоренцо, - повторила она, и имя это показалось ей красивым и прочным, как старый дуб. Ему шло. На этот раз разговор потек иначе - спокойнее, но глубже. Они не жаловались, а говорили о книгах, о музыке, которая трогала душу, о том тихом сопротивлении, которое заключается в том, чтобы просто оставаться собой. Он показал ей несколько набросков - не идеальные портреты, а живые, нервные зарисовки людей, мгновений, теней. В них была настоящая жизнь, та, что оставалась за пределами их фамилий. Когда она наконец собралась уходить, за высокими окнами уже спустились синие сумерки. - Спасибо, Лоренцо, - сказала она, вставая. - Вы… вы мне очень помогли. - Взаимно, Изабель, - он поднялся вместе с ней. - Иногда достаточно просто знать, что ты не один. Остальное переживется. Он проводил ее до выхода. Они стояли под массивным каменным козырьком, глядя на вечерний город, залитый желтым светом фонарей. - До следующей встречи? - тихо спросил он. - До следующей, - уверенно ответила она. Изабель шла домой, и хотя на душе все еще лежала свинцовая плита отцовского запрета, теперь она чувствовала под ногами не зыбкий песок, а твердую землю. Этого было достаточно.