Грязь. Цена фамилии.

На третий день тишины стало ясно - это не пауза. Это пытка. Воздух в порту был густым и неподвижным, как в больничной палате перед ампутацией. Проверки внезапно прекратились. Инспекторы исчезли. Давление спало, оставив после себя вакуум, в котором каждый звук - скрип крана, упавший болт - отдавался эхом надвигающейся беды. Брайан стоял в своем кабинете и смотрел на карту порта. Красные метки - точки, где были проблемы. Сейчас они казались не ранами, а зажившими шрамами. Именно это и пугало. В природе затишье бывает только перед ураганом или после него. Урагана еще не было. Дверь приоткрылась без стука. Вошел Сэм. От него не пахло улицей - пахло чистой, почти стерильной тревогой. - Движенья нет, - сказал он, садясь на край стола. - Совсем. Их люди не показываются. Их склады закрыты. Их бары… не то чтобы пустые. Они будто заморожены. Официанты ходят между столиков, но за столиками никого нет. Как спектакль для пустого зала. - А полиция? - Полиция делает вид, что все в порядке. Бэйл ушел в отпуск. Внезапно. - Сэм выдохнул дым от сигареты, которую даже не зажигал. - Это не отступление, Брайан. Это приготовление. Они расчищают сцену. Брайан отвернулся к окну. Внизу, в доке, Витто в своем вечном пальто обходил причал. Он не командовал, не кричал. Он просто шел, и люди замирали на его пути, будто он нес с собой невидимый флаг - флаг конца. Его шаги были медленными, тяжелыми. Шагами человека, который уже прочитал свой приговор, но еще не дошел до места казни. - Он знает, - тихо сказал Брайан. - Все знают, - поправил Сэм. - Просто не говорят. Как перед землетрясением животные замирают. Инстинкт. Ричард появился в порту с наступлением сумерек. Он не был нужен здесь - все точки были расставлены, люди на нервах, но под контролем. Он пришел, потому что больше не мог сидеть в своей пустой квартире, где тишина гудела в ушах громче любого мотора. Он нашел Витто на дальнем причале, у старого, ржавого крана, который уже лет двадцать не работал. Тот стоял, опершись на перила, и смотрел на воду, где отражались первые звезды. Не оборачиваясь, он сказал: - Пришел поныть, что скучно? Или совесть замучила, что старика в дождь обложил? Ричард остановился в двух шагах. Не из уважения. Из привычной дистанции, с которой оцениваешь угрозу. - Ты сам меня ищешь. Значит, тебе что-то нужно. Витто фыркнул. Звук был сухим, беззлобным. - Умен стал. Читать мысли научили в твоей… кузнице? - Он нарочно сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе, ядовитым и острым. - Или просто догадался, что старый пес чует бурю раньше всех? Ричард промолчал. Молчание было его лучшим оружием и худшей защитой. Витто наконец повернулся. Его лицо в сумерках казалось высеченным из темного гранита, но глаза… глаза были живыми. Усталыми до предела, но живыми. - Ладно. Не буду тебя мучить вопросами, на которые у тебя нет ответов. Скажу, зачем искал. - Он выпрямился, и в его позе появилась та самая старая, капитанская выправка. - Уезжай. Сейчас.Возьми деньги из черной кассы, которые у Миллера в третьем сейфе лежат, и свали. Куда глаза глядят. Ричард не моргнул. - Это совет последнего друга твоего отца. Который уже ничем не может тебе помочь, кроме как сказать правду. - Витто шагнул ближе. От него пахло табаком, старым кожей и чем-то горьким - похмельем души. - Скоро здесь будет мясорубка. Не та, к которой тебя готовили. Грязная. Подлая. Та, где стреляют в спину и режут горло за углом. Та, где не будет героев. Только палачи и мясо. Ты думаешь, ты готов к этому? Ты готов стать мясом, Ричард? Ричард встретил его взгляд. Внутри все застыло. Готов ли он? Его именно к этому и готовили. - Мое место здесь, именно к этому меня и готовили, - сказал он. Фраза прозвучала пусто, как эхо в колодце. - Твое место там, где ты выживешь! - голос Витто сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния. - Не для того Даймонд тебя на свет производил, чтобы ты сдох в этой вонючей крысиной норе, защищая дела Пейджей! Он бы тебя за горло схватил и вышвырнул отсюда! Он верил, что сила - чтобы жить! А не чтобы сдохнуть с красивыми словами о долге! Он говорил о его отце. О человеке, которого Ричард почти не помнил. О человеке, который стал для него мифом, иконой, причиной всей этой крови. И от этого стало невыносимо больно. - Он мертв, - выдавил Ричард. - Из-за них. Или ты забыл? - Я ничего не забыл! - Витто тряхнул головой. - Каждую ночь я это вижу. И знаешь, что я вижу еще? Что он бы не хотел, чтобы его сын стал призраком. Чтобы он мстил, пока сам не превратился в того, кого ненавидит. Месть - это огонь. Он сжигает и жертву, и того, кто его держит. Они стояли друг против друга, разделенные всего метром, но пропастью в целую жизнь. Ричард видел в его глазах не злость. Видел страх. Старый, как мир, страх солдата, который знает, что битва проиграна еще до первого выстрела, и боится только за того, кого еще можно спасти. - Я не могу уйти, - наконец сказал Ричард. Это была не бравада. Это была арифметика. Его жизнь, его боль, его личность - все было вплетено в эту войну. Вырвать это означало перестать быть собой. Стать ничем. Витто смотрел на него долго. Потом медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, кивнул. - Ладно. Значит, так. - Он повернулся, чтобы уйти, но задержался. Не оборачиваясь, сказал: - Тогда хотя бы обещай мне одну вещь. Выживи. Он ушел, его силуэт растворился в сгущающихся сумерках. Ричард остался один. Слова Витто висели в воздухе, тяжелые и бессмысленные. Какая чушь. Его учили быть молотком. А молоток знает только одну функцию - бить. Но в тишине, что наступила после ухода Витто, он вдруг услышал это. Тот самый звук. Едва уловимый, идущий не снаружи, а изнутри. Тихий, высокий звон. Как будто где-то глубоко внутри него треснула и натянулась до предела тончайшая струна. И теперь она пела. Песню неизбежности. Он поднял голову. Над портом, над городом, над всем этим безумием сгущалась ночь. Самая тихая ночь в его жизни. И он знал - это последняя тишина. Последний вдох перед криком. Он пошел прочь от причала. Его шаги были бесшумными. Но внутри звенела та самая струна. И ее звон был громче любого выстрела. Она пела о том, что завтра все изменится. Навсегда. И первым, кто это почувствует на себе, будет не он. Будет тот, кто сегодня пытался его спасти.