— «Архивное».

В какой момент бездушные люди стали так явно меня привлекать? И дело в том, что это даже не столичная барышня, которая была бы похожа на княжну Мери или что-то вроде того. Бессовестный Грушницкий! На самом деле это звучит до того нелепо, что я уже начинаю сомневаться в здоровье своих нервов. Но только теперь я чувствую то же, что когда-то чувствовал, будучи окрылённым беззаботными романтическими грёзами в Тамани. А теперь это происходит здесь, на водах. И мою голову почти всегда занимают теперь мысли о том, какой всё-таки этот юноша на самом деле. Это забавно: ведь я несомненно должен думать о ком и о чём угодно, но только не о том, как, оказывается, может быть статен Грушницкий, стоит появиться поблизости Мери. Или о том, как занимательно ветер колышет светлые волосы. Или о том, как лицо его становится особенно любопытным для наблюдения, когда он погружается в какие-то раздумья. А речи? Боже, я, как столичная девица, заслушиваюсь этими литературными остро́тами, хотя они всегда приносили мне лишь скуку. Никогда я, кажется, не пойму того, что теперь происходит со мной, но я чаще стал звать юнкера к себе, а он совершенно не против моей компании. Ему будто бы даже хочется лишний раз мне навязаться. Впрочем, когда ему действительно нужно, его ничего не останавливает. И уже однажды я говорил ему о том, что презираю женщин, чтобы их не любить, — ведь жизнь тогда рискует превратиться в пустую мелодраму. Да, я помню собственные слова. А сейчас получается что? Мелодрама, в которую я впутан, вот только вместо какой-нибудь прелестной Мэри или давно знакомой мне Веры вторым героем выступает Грушницкий. Пылкий, мечтательный и такой самодовольный. Я не могу описать его в исключительно хорошем ключе, но и говорить гадости у меня не поворачивается язык. Если только шутить ради того, чтобы видеть, как меняется его выражение лица. Он становится чересчур забавным и, в какой-то степени, такая раздражительность делает его миловидным. И если бы он мог знать о том, какое странное блаженство я испытал, ощущая тепло его тела сквозь холод дождя и травы в самый разгар нашего шутливого поединка... Кажется, он принял бы меня за сумасшедшего. Я и сам уже сомневаюсь в здравии своего рассудка, но Вернеру я не могу сказать об этом. Да и здесь писать этого я не должен, но поскольку высказать мне этого не дано, то, пожалуй, пусть будет на бумаге. В конце концов, кто сможет отыскать этот бред? Верно, я предпринимаю попытку завести друга вне моего понимания и вне моего согласия. Ещё бо́льший абсурд! Но иначе я не могу и не хочу этого объяснить. Почему Грушницкий? И всё же он интересен для наблюдения. А короткие локоны мило перебирает порыв ветра. Какой абсурд!