Девять из десяти коллег

      Горит. Он горит. Всё просто в ёбаном огне. Он сгорает. — Бакуго, — знакомый голос.       Это блядский кошмар. Надо прийти в себя — удушливо пахнет дымом, ещё секунда, и он потеряет контроль. — Бакуго, — паника въедается в этот грубый голос, искажая его, выдыхается с хрипом.       Глубоко. Надо дышать глубоко. Так, да: постепенный вдох и прерывистый выдох. Хоть так. В ушах колотится пульс, какофония звуков уходит в абсолют и тонет под водой. Медленно.       Всё тише.       И тише.       Темно. — Бакуго! — крик выводит его из глубины.       Несколько пар обращённых на него глаз — он может поклясться, что зрачок заплыл на радужку, и красные лопнувшие сосуды на белке глаз у каждого.       Секунда. — Запустить успокоительный газ в сектор С. Ущерб их здоровью дешевле, чем иск от сети отелей за отмену брони, — крик, с рычанием и вибрацией в горле.       Ладони горят огнём — «щёлк», «щёлк», «щёлк». Кожа, чересчур воспалённая, ноет где-то на периферии, яркий экран выедает глаза чайной ложкой. Он снова в строю, остальное — мелкие, привычные помехи. Их надо пережить до окончания инцидента. — Ебучее Кабуки-тё.       И это ещё не началась «золотая неделя».       Он ловит боковым зрением беглый нервный взгляд красных глаз Киришимы, не отвлекаясь от происходящего на экране. «Уборщики» спешными, но уверенными движениями открывают клапаны и запускают распылительное устройство.       Тело торчка, скрюченное от постоянных спазмов из-за передозировки наркотиков, медленно, словно в съёмке слоу-мо, оседает на яркой улице. Окружающие повторяют его действия: так же плавно, как карточный домик, валятся на мощёный тротуар главного центра развлечений. — Успокоительный газ распылён. Инцидент улажен.       Бакуго тяжело сглатывает и вытирает потные ладони о штаны. Ничего ещё он не улажен, пока не будет написан на бумажке, заверенной всеми отделами. В голове так и видится, как половинчатый урод будет упрашивать на коленках у мэрии разрешение на его использование — естественно, уже постфактум. А после будет холодным тоном нудеть за его циничный приказ, повлекший ещё большую бумажную волокиту.       Да пошёл он. Но сейчас не о нём. — Ты уволен, — спокойно, глаза в глаза.       Новенький никчёмный статист, прошедший так много подготовительных тестов и испытаний в отделе Мешков под глазами, оказывается ещё одним бесполезным телом. Абсолютно херово выполненная работа, и Бакуго обязательно выговорит это Шинсо на ближайшем совещании. — Но-но… я… — Я неправильно выразился? — череда частых хлопков от ладоней, ещё больше разжижающих глухую боль. — Вали отсюда, — как припечатано, красным-красным круглым ханко ещё в воздухе, но вскоре — в документе на увольнение. — И чтобы больше я тебя здесь не видел.       Бакуго откидывается на кресло и накрывает предплечьем глаза. Это были адские шестнадцать часов — они переработали на год вперёд. И если в ближайшее время у него не появится нового толкового сотрудника в отделе, они все будут ходить под себя и заработают язву.       Надоело.

***

      Это произошло неделю назад.       В тот день его отдел был перегружен всё поступающими и поступающими звонками о нестабильности причуд и их разрушительными последствиями. Они все не успевали поесть, — во время кризисов нет времени на обед, — поэтому пришлось заказывать с десяток упаковок дешёвого бэнто в круглосуточном магазине. На вкус он казался омерзительно пресным, и в офисе тогда долго пахло жареной курицей и напряжённостью.       В коротких перерывах, кажущимися благословением, Мина жаловалась на тошноту от смешанных запахов, пока все остальные отчаливали по туалетам. Бакуго хотелось закрыть уши и посидеть в относительной тишине хотя бы пару минут — все стояли на ушах, тараторили, щёлкали мышками и клавиатурой, бесконечно обсуждали план действий и ни на секунды не затыкались. Сходить отлить казалось даром небес во всех смыслах.       Возможно, именно тогда у Бакуго сдали последние нервы от переработки и перегрузки. Он не мог забыть как на секунды отключился — погрузился в спасительную тишину, пока встревоженный крик Киришимы не вырвал его из забытья.       Ему тогда повезло лишь в двух вещах: что эти мгновения не были решающими для сотен людей и что в тот момент Шинсо не контролировал работу их отдела. Не хотелось думать ни о его говёном принудительном отпуске, ни о переводе на мониторинг. Как бы ни было тяжело, Бакуго любил свою работу.       И сейчас, спустя эту адскую неделю, стало лучше. Не на много, просто насколько это возможно. Бакуго глубоко затягивается сладким дымом.       Не покладая рук они ежедневно создают образ «спасителей города», и этот пиар им как нельзя кстати. Можно только представить, как их директора в изуродованных богатством кабинетах коварно потирают руки, радуясь единственному — прибыли.       В новостях писали: «Специалисты UA локализовали инцидент в Синдюзуку». Но никогда и ни слова о том, что их час работы стоит как годовая зарплата учителя. Это по-настоящему огромные деньги, потому что их работа сопряжена с безумными рисками, ведь один эксцесс — и многомиллиардный иск. Это хождение по острию ножа, однако Бакуго знает — он стоит этих денег.       Но стоит ли этих денег его здоровье — вопрос со звёздочкой. Однако думать о том, стоит ли бросать работу — глупо. Но глупость — это также не думать об этом. Глупость — позволить мыслям задержать дольше, чем на время затяжки.       Здоровье — это ресурс, как и время. И он уже вложил в этот проект под названием «Кацуки Бакуго» слишком много, чтобы сейчас сливать активы. Ранние седые волосы, тик под глазом, ноющее жжение в суставах пальцев — это не симптомы износа. Это следы амортизации. Признак того, что оборудование работает на пределе. Но сбрасывать обороты сейчас — значит признать, что изначальные расчёты были неверны. А его расчёты всегда верны.       И снова — затяжка. Мучительно долгая, чтобы забить лёгкие под завязку, но успеть сделать короткий вдох через нос.       Однако следить за собственным состоянием ему придётся куда больше и пристальней, не допуская подобного впредь. Ему повезло не запороть результат и не получить критической пометки в «отчетё о психологической устойчивости». Ему просто повезло, и это не должно повториться. Опять же, если этот ублюдок Шинсо будет нормально выполнять свою работу.       Бакуго выдыхает — сероватый дым густым облаком вылетает с губ. Прошла неделя — а нового сотрудника на место того тупицы так и не нашли, и это всё больше давит, раздражает. Никому не хочется делать дополнительную работу, которая так и валится сверху.       Сейчас март — конец финансового года. Самый адский аврал. Все компании сдают отчёты, закрывают проекты. Нагрузка на UA и так зашкаливает — все клиенты хотят «подчистить» риски перед длительными выходными.       Затяжка долгая — испаритель в электронной сигарете мерно, почти неслышно шипит, — оседает на языке сладким, едва различимым вкусом пинаколады. В кицуэндзё — курительной зоне — тихо и безмолвно. Здесь нет окон на улицу, только гул вытяжки. И почти неслышное шипение от горячих ладоней, охлаждаемых о металл ручки лавки. Его редкие «хлопки» здесь глухие, подавленные.       Ранним утром это место кажется абсолютом отдыха, днём же — клеткой для сброса давления. Серые стены, стеклянные пепельницы, въевшийся запах старого дыма. И всё чаще — отчаяния. Оно растекается кислотой по языку, и лишь утром существует в форме дымного спокойствия.       Курение — ритуал создания покоя. Это часть жизни. И это маленькое наставление себе с утра — быть сильнее, быть умнее, быть сосредоточеннее. Не облажаться. Это ритуал перезагрузки. Возможно, неприятно дорогой, да — пачка картриджей стоит как обед в хорошем ресторане. Но это плата за тишину.       За три минуты, когда в голове нет ни входящих вызовов, ни душных отчётов, ни лица блядского Тодороки. Только шипение испарителя и забитость в лёгких. Обычное утро в обычной курилке. И он цепляется за эту обыденность как за якорь.       Когда жидкость достигает критической отметки для наполнения, Бакуго встаёт. Подпалины на твёрдом дереве скамейки — напоминание о том, какие бывают трудные дни, и что главное — они прожиты. Мышцы протестующе ноют, когда он медленно бредёт к лестничной площадке, выходя из помещения.       Проектировщики облажались, создавая курилку на двадцатом этаже — ни выше, ни ниже, ровно между этажами. Предполагая, как далеко зайдёт их компания в будущем, могли бы сделать отдельную герметичную коробку два на два для курения сразу у них в отделе. Вероятно, из всего офиса лишь его сотрудники курят как паровозы, сбрасывая стресс.       На лестнице ни души, одна лишь благодатная тишина. Бакуго тяжело выдыхает — и ладони вспыхивают тремя громогласными щелчками, пульсируя отдачей. Он морщится и вытирает руки о штаны, складывая в карманы. Топот шагов отдаётся за ним следующим по пятам эхом.       Пролёт двадцать первого этажа со знакомой дверью оказывается перед ним довольно-таки быстро, но он не задерживает на нём даже короткого взгляда. Здесь ненавистный отдел его величества двумордого ублюдка. Как закрепилось у коллег — «Ледяной дворец» во главе Тодороки Шото.       Бакуго никогда не признает этого вслух, но иногда, после вызовов, находится там даже приятно. Глубокая, расслабляющая тишина, нарушаемая лишь краткими разговорами вполголоса и стрёкотом факса, располагает к себе. А приятный глазу минимализм даёт пару баллов «выносимости» их отдела. Однако знакомый мерзкий запах сандалового дерева сносит все заработанные баллы. Сразу вспоминаешь, что находишься на чужой, вражеской территории.       К сожалению, их работа важна так же, как и его — они отвечают за соблюдение закона. Поскольку толковых «Законов о причудах» пока нет, Тодороки буквально пишет их по ходу дела. Они ведут переговоры с правительством, занимаются выплатами крупных сумм по страховке и составляют соглашения о неразглашении, чтобы общественность не паниковала по поводу этих «новых полномочий».       Конкретно этот отдел — настоящие белые воротнички Японского общества, и ещё больше это доказывает, что каждый из них имеет диплом юриста Токийского университета. Бакуго не переваривает Тодороки, его тошнит от его холодного поведения, непомерно злит отвратительно правильное кэйго — душная почтительная речь. Он её просто ненавидит. Всё в нём просто раздражает, особенно его корни, ведь именно из-за его или даже благодаря (Бакуго не особо вдавался в подробности) известного папашки он работает здесь.       Сварливое цыканье рвётся из его рта грубым кнутом, и он просто не может сдержать частую череду взрывающихся хлопков от ладоней. Рабочий день ещё не начался, а жжение по коже уже разрослось, как лесной пожар.       Несмотря на их отношения, Тодороки может вызывать хоть каплю уважения. Фактически он прикрывает ему спину после сомнительных действий в угрожающих ситуациях. Именно он «замораживает», — как иронично, — юридические угрозы в адрес компании.       Но хорошо выполняемая работа — не значит, что начальство там хорошее. Качо этого отдела выкидывает все их старания в мусорку своей невыносимостью. Чем дольше Бакуго думает о придурке, тем сильнее растёт его градус раздражения. Он терпеть не может бюрократию, и то, что этим занимается кто-то помимо него вводит его в смешенные чувства благодарности (меньше) и раздражения (больше). Амбивалентность на их счёт никогда не покидает его.       Он перешагивает по две ступени зараз, чтобы унять возросшее раздражение. Игнорирует бесконечные «хлопки», отдающиеся эхом по лестничным пролётам. Ему не стоит думать о двумордом больше, чем две секунды в день, иначе предел допустимого уровня гнева будет нарушен.       Как бы он не работал над собой, становясь более терпимым к непроходимым тупицам в его окружении, он не может задрать планку за небесные чертоги. Каждый год становится всё более тяжёлым, а его гнев, к сожалению, всё сильнее. Поэтому ему можно отдать дань уважения за то, как часто приходится переделывать документы из-за случайных подпалин и избирательной дотошности Тодороки. Всем в марте сносит крышу, но ему в особенности, из-за чего он становится ещё более невыносимым. Пошёл он, урод.       В окна пролётов заглядывают тёплые солнечные лучи назревающей весны. Вместе с расцветом сакуры тяжёлые смены становятся мучительными. Пока обычные трудяги, домохозяйки и сопливые школьники ответственно исполняют традицию ханами, его отдел начинает потихоньку сходить с ума. Возможно, когда-нибудь он сможет так же счастливо наблюдать за цветением сливы, но не сегодня.       После закрытия, — боже, как же нескоро, — всех проектов и финансового года, начинается всеми любимая (очевидно, кроме него) «золотая неделя». Вероятность всплеска причуд резко возрастает — миллионы людей отправляются в путешествия, испытывают стресс от толп и нарушают все возможные предписанные им режимы — сна, питания и безопасности, чтоб её.       Это пиковый, адский сезон для отдела Бакуго. Команда буквально живёт в офисе, питаясь доставленной лапшой. В эти недели можно только молиться, чтобы никакой нужный сотрудник не ушёл на больничный. Ни один из его отдела не должен покидать в такой важный период своего нагретого местечка. Лишение таких важных фигур вроде Киришимы, Мино, Серо или Каминари окончательно подорвёт, что в прямом, что в переносном смысле, весь отдел.       Бакуго скрывается как можно скорее от солнца и сбрасывает темп, идя достаточно медленно, чтобы успокоиться. Прохладные перила сбрасывают градус жара с его рук, и фоновых щелчков становится куда меньше.       Его причуда — взрыв. Звучит, конечно, громко и уважаемо, если бы он оказался в мире, где причуды достигли своего пика развития. Но сейчас — это только начало, лишь что-то вроде новой биологической эволюции, что мешает или совсем редко помогает в противостоянии девяти к пяти. Это ежедневная борьба за профессиональное выживание в обыденной офисной среде, где причуды находят своё применение в корпоративной жизни. Его команда — такой пример. Его клиенты — обратный.       К сожалению, его причуда — это физическое проявление вспыльчивости и в целом — эмоций. Когда он испытывает стресс или злится, его ладони дымятся и издают негромкие звуки «хлоп-хлоп», похожие на звук статического электричества или пузырчатой пленки. Это совсем маленькие взрывы из-за его мутировавших потовых желёз и изменённого пота, похожего на нитроглицерин.       Его коллеги считают взрывы «предупреждающим знаком», от которого следует держаться подальше. И он прекрасно это знает и пользуется этим фактом. Однако особого толка от его причуды нет, если только не особо ухитриться и использовать в каких-то редких бытовых моментах. Да и эстетикой или полезностью тут не пахнет.       Две, четыре, шесть… Восемнадцать ступеней спустя начинается двадцать второй этаж. В компании его прозвали «Теневой зоной». Отдел кадров и трудовых отношений — это место, которого больше всего боятся.       И это оправдано. Там всегда параноидальная атмосфера, Бакуго никогда не задерживался дольше необходимого. Подсознание всегда вопит в этом месте об угрозе, расползаясь комьями тревоги по бугрящимся мышцам. Воздух там удушлив, а тишина выеденная от нервов. Там невозможно расслабиться, находишься будто на пределе, — он хмыкает, — на прицеле. Но сорваться нельзя, потому что Шинсо подметит, запомнит, доложит.       В отличие от вылизанного и минималистичного пространства офиса Тодороки, здесь не офис, а лабиринт из сейфов для секретов. Неяркое жёлтое освещение, приглушённый гул системы вентиляции. Запах стерильных офисных фильтров и подгоревшего электричества от вечно работающей серверной стойки, где хранятся личные дела каждого сотрудника UA.       Они не занимаются клиентами, они занимаются сотрудниками. Их работа полезная, но ещё больше раздражающая. Выматывающая — как себя, так и других.       На пару с двумордым Хитоши Шинсо возглавляет список невыносимых людей. Избранный протеже Айзавы с отвратительной причудой головомойки, имеющей неоднозначную репутацию человека, который якобы «читает мысли». Он действительно хорош в психологии, и если бы Бакуго боялся таких выродков вселенной и препятствий на собственном пути, он бы избегал этого засранца. Однако теперь из-за его положения в компании, он никогда не сможет не иметь с ним дела.       Одно дело — стать Качо. Другое дело — выжить в роли Качо. И он успешно справляется.       Хотя стоит сказать, что нахождение в одной комнате с Шинсо всегда пагубно сказывается на нём. Хуже сигарет и хуже тараканов, этот мерзкий утырок всегда знает, как манипулировать и изводить людей. Именно по этой причине он лучший в своём отделе, и им он управляет. Его грязный рот слишком опасен для его гнева, потому что выводит из себя за рекордное время, а срываться нельзя. Этот крысёныш всегда наблюдает и ждёт, когда он облажается. Одна морока.       Он не останавливается около двери и уходит всё выше, на двадцать третий этаж в свой родной отдел. Как признано всеми, это — «Горячая зона», иначе ЦУКС — Центр управления кризисными ситуациями, — возглавляемый Бакуго Кацуки. В отличие от прошлых отделов, здесь бывает тихо лишь первые пару часов, а дальше — бесконечные вызовы. Фоновый шум и гвалт разномастных голосов, запах кофе и дыма.       Возможно, после его повышения до Качо, в его отделе пришлось поменять установку пожарной сигнализации — довольно-таки много вещей, которые выводят Бакуго из себя, из-за чего дым от его ладоней частенько на первых порах заставлял взреветь сигналку. Но он исправно выполняет свою работу, поэтому эти незначительные изменения стоят своих денег.       Лишь с утра можно насладиться безмолвием отдела, ведь спустя пару часов там становится по-настоящему жарко от работающей техники и энергии. Это тактическая ячейка, имитирующая поле боя. Десятки мониторов, на которые идут прямые трансляции с дронов и камер с тел сотрудников на месте. На стенах — интерактивные карты и схемы коммуникаций. Здесь всегда громко и всегда кричат. И если честно, Бакуго это всё до безумия нравится.       Прежде чем открыть дверь, он на секунду замирает. Замечает свет из-под двери «Горячей зоны». Кто-то уже здесь. Это первая новая эмоция за утро — не гнев, а напряжённое любопытство. Это точно не Киришима, тот всегда предупреждает.       Решая не медлить, Бакуго резко открывает дверь. Запах въевшегося дыма и пыли бьёт в ноздри резким порывом, слегка фонит подгоревшей карамелью. Полумрак освещён лишь светом от мониторов. Воздух ещё не прогрет телеэкранами и стрессом. И причина света находится сразу за одним из столов — это работник ночной смены, уснувший за монитором. Бакуго немедля включает весь верхний свет, но сотрудник даже не дёргается, всё также крепко спит.       Подойдя к его столу, на экране монитора оказывается незакрытый отчёт об инциденте с «причудой роста растений» в оранжерее небоскрёба Роппонги. В новостях о нём не было слышно, возможно, он не долистал до него за избытком другого информационного шума. Либо же тот был не настолько большим, чтобы о нём писать. Возможно, Мина знает о нём больше.       Бакуго бесцеремонно трясёт мужчину за плечо. Тот мычит что-то неразборчивое, прежде чем повернуть голову и осоловело взглянуть на него. Медленное осознание происходящего находит на того, словно цунами. И, возможно, Кацуки даже нравится, как от заброса новой информации у того расширяются зрачки. Тот резко поднимается, задевая коленом стол, отчего мышка и клавиатура подскакивают с глухим стуком. — Бакуго-качо, з-здравствуйте! Добрый вечер, то есть. — Имя Бакуго силится вспомнить пару секунд, но в голове пусто. Он пытается найти его имя на обычном, ничем не примечательном лице, потому что бейджик этот идиот спрятал в карман мятой офисной рубашки. Но в голове также пусто. Значит, работник остаётся ещё одним безымянным. — Уже утро. Проваливай домой спать, — спокойно говорит Бакуго, проходя к собственному месту в конце комнаты. Непроизвольное «Тц» почти замирает на языке, но всё равно выскальзывает непослушной змеёй. — Да, да, конечно. М-мне пора.       Сотрудник нервно клацает мышкой, всё ещё не сильно вдумчиво разбираясь с информацией на компьютере. Спешно собирается, стягивая пиджак со спинки кресла, и копается в чёрной сумке.       Бакуго устаёт только глядя на него. Он валится в рабочее кресло и нажимает на кнопку питания на системнике по памяти не глядя. В считанные секунды экран загорается стандартной заставкой природы — гора Фудзи раскрывается в розовом закате во всём своём великолепии. Абсолютно спокойная и непоколебимая, каким и должен быть он сам.       Глядя на неё, сразу проносятся воспоминания юности, когда они с Киришимой занялись альпинизмом и поднялись по её восточной стороне по маршруту Субасири. Это было определённо весело — Киришима стоически поднимался и практически не ныл, пока на вершине не осознал, что таким же путём им придётся спускаться. Смех лился из него чистотой резкого порыва, и нежная улыбка Киришимы запомнилась особенно ярко. Одно из самых светлых и любимых воспоминаний.       Работник уныло, но со всем почтением ему кланяется, прощается, желает «Продуктивной работы» и мямлит «Спасибо за ваш труд». Бакуго почти его не замечает, предаваясь воспоминаниям и мыслями о том, что им с Киришимой надо определённо повторить их подвиг. Возможно, это займёт куда больше времени, чем в прошлый раз.       Прощание от начальника безымянного застигает уже в дверях, и он уходит с лёгкой полуулыбкой на лице. Вероятно, он напишет в чате, что «Бакуго-качо сегодня в духе! Ловите момент!» и поедет в переполненном вагоне поезда наконец-то домой.       Пока «горячая зона» не начнёт снова прогреваться с течением этого дня.

***

      Вероятно, это произошло даже раньше, чем успели прийти все остальные коллеги. Поэтому, когда в отдел заходят весёлый невыспавшийся Каминари, деловитая Мина и зевающий Серо, они застают «утреннюю гимнастику» Бакуго. Скорый-скорый темп печатания и окружающий его ореол полупрозрачного дымка — начало их рабочего дня. — Ого, Бакуго-качо уже не в духе? А Мацубара писал, что как раз наобо… — запинается Каминари, когда Мина толкает того под рёбра. Он, застигнутый врасплох, совсем не понимает причины.       Бакуго отрывается от экрана и пристально смотрит на идиота-коллегу, что совсем не чувствует связи между мозгом и ртом. Серо извиняющееся улыбается и шутливо закрывает ладонью рот Денки. Тонкие струйки плотного дыма начинают валить из-за монитора в ещё большем количестве. Уже слышатся предостерегающие щелчки. И прежде чем начальник откроет рот в гневной тираде, Мина спасает их от накрывающей атмосферы ужаса. — Бакуго-качо, так что там случилось ещё у ночной смены? Я видела про инцидент в Роппонго. — Мина закрывает коллег, становясь настоящим щитом, и Бакуго оценивает её решимость сгладить углы. Но не то что бы сильно, всё-таки та же Мина не далеко ушла от тупицы Каминари. — Ночной кошмар офисного планктона. У какого-то клерка с причудой «непроизвольной мимикрий под эмоции окружающих» случился сбой из-за переутомления. — Бакуго выдыхает, отрываясь от линий иероглифов, чтобы монотонно рассказать о случившемся. Больше в желании отвлечься, чем правда объяснять. — Его причуда «зациклилась» и начала транслировать волну немого животного ужаса на уровне подсознания всем в радиусе 10 метров. Люди чувствовали удушающую панику. Охрана вызвала UA.       Ребята внимательно вслушиваются, а потом начинают это обсуждать. Гул работающей техники начинает медленно наполнять комнату, формируя привычную атмосферу. Ребята медленно организуют работу за столом удобным для себя образом, больше, конечно, перекладывая документы из угла в угол, чем занимаясь чем-то действительно полезным. Бакуго возвращается к черновику отчёта, оставленным коллегами с ночи.       Решение нашли быстрое и примитивное, зато достаточно эффективное: ночная смена ЦУКСа дистанционно «заблокировала» зону, дав снотворное носителю через вентиляцию. Бакуго смог бы оценить проделанную работу, если бы не неуклюжий, полный дерьма из оправданий и бюрократического бреда отчёт.       Он стирает его одним махом и начинает печатать свой — резкий, ясный, безжалостный в оценке причин («переработка», «непроведённый инструктаж», «халатность менеджера»). От его пальцев, печатая, отщёлкиваются непроизвольно искры, оставляя лёгкие подпалины на клавиатуре. Начало дня положено, и до девяти утра для двумордого и мешков под глазами отчёт будет сделан.       Это не занимает много времени, но достаточно утомительно. Однако работа есть работа, и нигде не избежать бумажной волокиты. Один за одним он отсматривает всё, что проделали «ночники» и составляет план действий на день. Помимо структурирования этих вопросов, на нём ещё висит разбор претензии от снабженцев по поводу испорченных кресел (следы оплавления) и распечатка оправдательной записки по поводу «некорректного увольнения» того статиста. Сплошное выгорание ресурсов.       Коллеги активизируются, вливаются в рутину, болтают о чём-то своём. Он их не слышит, сосредоточённо штампует гору документов. Возможно, так сильно, что на столе ещё в первые разы остаётся круглая вмятина. Поэтому он старается всегда располагать документы так, чтобы попадать ровно на одно и то же место, чтобы его стол не превратился во вспаханное поле.       Киришима не опаздывает, но приходит последним, хотя и с приятным сюрпризом — двумя кофе в руках. Молча ставит один стакан с правильной стороны — это ценно, — и взглядом спрашивает: «Как ночь?». Бакуго отвечает гримасой. Ему пришлось слишком многое обдумывать. Это выматывает. Он мало отдохнул.       Кофе горчит на языке, а жар от ладоней по мере работы распространяется по предплечьям и выше, стегая плетью. Почти никто не обращает внимания на его микровзрывы, пока не приходит время утреннего «чёрей» — маленького совещания с утра. В некоторых компаниях в начале рабочего дня делают зарядку и читают мотивационную речь, а после начальство делает объявление и каждый сообщает, что он планирует сделать.       Все встают со своих мест. Бакуго свой «чёрей» сократил до максимально удобного и эффективного формата. И если Шинсо что-то не нравится, он может со всем своим недовольством пойти нахер. После первого проведённого совещания в новой должности эта ищейка сразу же доложила Айзаве. Но тот с умом отнёсся к проявленной импровизации: спустил всё на тормозах и промолчал.       Итак. Начали.       Бакуго не кричит, он говорит тихо, хрипло и из-за этого ещё страшнее: — До «Золотой Недели» 15 дней. Кто сольёт проекты, того я сам солью в унитаз на 22-м этаже. Вопросы?       Вопросов нет.       Эффективность — превыше всего. Никакого пустого трёпа. Однако нервотрёпка только начинается. Пришло время пройтись по всем отделам с документацией, порешать вопросики. Обоюдная ненависть между отделами никогда не мешала работе, но уловимое соперничество всегда витало в воздухе.       Когда все распечатанные и проштампованные хайсу — его личной подписью отчёты готовы к сдаче, ему приходится начать собираться. И морально, и бумажку к бумажке. Время — его главный враг, и надо пройтись по всем этажам, чтобы успеть до начала какого-нибудь вызова.       Из-за этого первым и самым неприятным будет отдел Тодороки. Много бесполезно потраченного времени: долгая и унылая порция утренних споров. Не надо быть гением, чтобы быть уверенным, что они уже по первому отчёту не сойдутся во мнениях. Этот ублюдок как всегда обязательно придерётся к формальностям. Бакуго ставит сто йен, что утром этот болван будет во много раз докучливее, чем обычно. Уже по этой причине можно сказать, что день будет тяжёлым.       После надо зайти к Шинсо, потому что, видите ли, у него запланирована «добровольно-принудительная» встреча по оценке эффективности его отдела (он может и без этого сказать, что эффективна. Пустое колыхание воздуха). И ещё разговор и сдача отчёта на счёт того уволенного статиста. Если бы он работал лучше и не нанимал всякий сброд, их встреча и не понадобилась бы. Вообще своими мозгами пораскинуть не хочет. Увалень.       Бакуго делает последний глоток кофе и встаёт из-за стола. Скорым шагом уходит из комнаты, попутно смотря в монитор каждого, отслеживая чтобы ни один из них не зашёл в твиттер или лайн на рабочем месте. У них есть время это сделать до его прихода обратно.       Увесистая бумажная стопка тяготит руки, и чтобы ненароком не оставить случайную подпалину, он засовывает их под подмышку. Руки расслабленно остаются висеть, незаметно фоново пульсируя болью. Возможно, ему стоит посетить врача, после времени на это не будет.       Бакуго входит в пустой лифт. Жар в ладонях стихает в прохладном воздухе кабины. Он нажимает на кнопку двадцать первого этажа и закрывает глаза.       Двери открываются неожиданно быстро. Прошедшие секунды кажутся мгновением, и ему приходится с подозрением осмотреться в поиске причины остановки. Во-первых, это не его этаж, а во-вторых кому-то тоже понадобился лифт. Незнакомый мужчина широким шагом входит в кабину.       Бакуго отмечает про себя, что на нём дешёвый, немного поношенный, но безупречно чистый и отглаженный костюм. Он испытывает противоречивое презрение и уважение на этот счёт. Он достаточно внимателен ко всем, с кем встречается, а подобного ещё не видел в UA. Будем честны: они все зарабатывают достаточно, чтобы выглядеть на миллион йен. Возможно, этот кто-то — новенький?       Тот стоит на почтительной, но не подобострастной дистанции. Молчит. Бакуго замечает, что помимо собственного запаха, в кабине находится совершенно новый — не кофе и не дорогой парфюм, как у Тодороки. Это слабая нота ладана и лекарственной мази. Это становится освежительным контрастом с его дымным карамельным шлейфом.       Лифт трогается. Бакуго, чувствуя на себя пристальный немигающий взгляд, резко поворачивает голову. Он понимает, что ошибся, ведь незнакомец смотрит не на его лицо, где отчётливо проступает раздражение в напряжённых, нахмуренных бровях, а на его свободно висящие руки. На ладони. На покрасневшие, грубые, с почти прозрачным исходящим шлейфом дыма.       И говорит. Не неожиданное «Доброе утро», а что-то новенькое. — Кажется, вы слишком усердно работали. Это опасно, — спокойным, ровным и приятным голосом.       Он кивает его рукам. Это неожиданно выбивает из колеи. От этой абсолютной невооружённой прямоты, у Бакуго на короткий миг, совершенно нелепую секунду, перехватывает дыхание. И его ладони тут же издают один громкий непроизвольный хлопок, эхом раздающийся в тесной кабине. Начинает усиленно валить дым.       И двери лифта наконец-то открываются на его этаже. Бакуго выходит, не проронив ни слова. Он не оборачивается. Он идёт по коридору, а в ушах у него всё ещё звучит не его взрыв, а та тишина, что была в лифте до этого, и тот спокойный, бездонный взгляд, брошенный напоследок.