Девять из десяти коллег

      Когда двери лифта закрываются за спиной, Бакуго требуется время, чтобы собраться с мыслями. Больше, чем пара секунд, которых не хватает на его раздробленное состояние. Ощущение, будто минуя все двери и замки, ему взглянули в самое нутро. И аккуратненько так потоптались. Это должна быть обычная фраза, но не для него. Ему указали на то, что обычно все игнорируют.       Бакуго выдыхает, пытается отвлечься, но в голову лезут ненужные мысли. Этот придурок увидел то, что не должен был. Обратил внимание на то, что обычно не замечают. Он указывает на цену его стараний. На то, как достигается результат. Они провели меньше минуты вместе, но этот человек заметил.       Заметил «износ оборудования» (так он думает, да? — в груди сидит колючий смешок. Всё он знает), когда все остальные видят только готовый продукт — локализованные инциденты, написанные отчёты, улаженные конфликты, созданные с нуля стратегии и тактики действий для разных ситуаций.       Его причуда, его «хлопки» и дым — для всех оружие, маркер гнева, предупреждающий знак. Это часть его имиджа, его силы. А этот парень одним взглядом, одной фразой перевёл весь его образ из разряда «угрожающей мощи» в разряд «признаков истощения». Где его дым — это не шлейф власти, а итог от перегретых, забытых на ночь двигателей. И это невероятно унизительно.       Бакуго надеется, что больше никогда с ним не встретится. Он его, блять, не знает. Но одной фразой напомнил, что всё-таки человек. Человек, который довёл себя до ручки. Осознанно. Бакуго сам выбрал этот путь, эту дорогу. Он знал, на что шёл, какую цену придётся отдавать этой работе. И она ему нравится. Нравится.       А этот болван берёт и указывает на то, что Бакуго засовывает внутрь себя поглубже. О чём он боится думать.       «Вы слишком усердно работали. Это опасно». Мудила. Да как он, блять, смеет. «У вас критические перегрузки. Вы на грани срыва», — Бакуго слышит это. Не привычная ода восхваления его труда. А это. Они даже незнакомы. Что с ним, блять, не так. Вообще тормозов нет?       Эти слова — не атака, это акт мерзкого милосердия, который ему был не нужен. Нормальные люди не разговаривают о проблемах незнакомых людей. Они не лезут на рожон, они не готовятся быть побитыми за слова. Они молча едут в лифте. Или соблюдают этикет и дают свои бесполезные визитные карточки, здороваясь и знакомясь. Они не говорят ничего такого. Ничего. Ничего.       Его атаковали тысячи раз. Его ненавидели, боялись, завидовали. Но его ещё никогда не видели так. Может быть, только Киришима. Но Киришима — другой случай. Бакуго впервые увидели не как функцию, не как должность, не как проблему. А как живой организм на грани системного сбоя. Его сейчас стошнит. Стошнит. Стошнит. Не дай бог он попадётся ему на глаза. Мокрого места не останется.       Это выбивает Бакуго из колеи не потому, что это обидно. А потому, что это правда. И эта правда пришла не от врага (с врагом можно бороться), не от начальства (его можно игнорировать), не от коллег с других отделов (их можно ненавидеть). Она пришла от какого-то неизвестного мудозвона, который посмотрел не в глаза, а в ладони. В самый эпицентр его боли и стыда.       Этих панических мыслей хватает, чтобы выйти из себя. Чтобы потеряться в лабиринте размышлений. Он должен собраться. У него нет времени на анализ чужого поведения. Но его тело говорит само за себя. Быстрее кратких вспышек мыслей.       Уязвлённо. Ранимо. Ранено. Открыто. Бакуго чувствует себя книгой, которую взяли и так просто прочитали. Проанализировали. Будто и не было годов выстраивания образа, соответствующего уровня Качо. Просто появился человек не в то время, не в том месте и сказал не то.       Бакуго ненавидит эти чувства, ненавидит чувствовать себя таким задетым. Задетым. И чем? Попавшими в самое яблочко словами. Простой констатацией факта.       Он ненавидит умных людей, потому что они либо знают, когда воспользоваться ситуацией, либо говорят что не попадя и что-то меняют. В себе или окружении. И ему не нравится, что такая мелочь, — во всех смыслах, — так умело тронула его неприкосновенность, его внутренние, так тщательно скрываемые чувства. Просто определил по его причуде. Вот же дерьмо.       Вообще: какого хрена?! Одна незначительная фраза — и она поскребла его нутро. Некоторым людям по закону запрещено иметь язык. Никогда не знаешь, что они могут сказать, чтобы устроить намеренный поджог.       Это злит, это вымораживает. Бакуго понимает, что уже вскипел, и надо отпустить ситуацию. Подумать позже. Потому что если вовремя не взять себя в руки, дальше — больше. Дальше огонь поднятых чувств расширится и повлечёт за собой ненужное внимание.       Ему надо вспомнить, где он находится, на чьей территории. Что оказаться в невыгодном положении — это самое худшее, что можно получить. Не надо ему этого.       Бакуго спешно трясёт рукой, чтобы развеять поваливший от ладоней дым. Скрыть уязвлённое нутро.       Дым въедается в нос. Дёргает за волоски, посылает по нервным волокнам сигнал в мозг — слишком взрывоопасно, слишком открыто. Он на грани. Надо дышать, отстраниться от собственных чувств и предающих его мыслей. Чтобы ни один шалопай из подчинённых двумордого не заметил его мелкой оплошности. Отчаянного замешательства.       В таком состоянии ему надо сидеть в своём отделе, где никто не обратит даже внимания, но в чужом каждый работник — это коршун, следящий за ним краем глаза. Делающий выводы, чтобы сплетнями разнести по всей округе.       И неважно, что никто и не сможет отличить: случилось что-то серьёзное или он привычно на взводе (хотя этот придурок из лифта отметил всё, что не надо за короткие мгновения). Нужно просто держать себя в руках и использовать каждую вспышку в свою пользу. Всё нормально.       Бакуго вытирает руки о штаны, дышит короткими глотками, подавляя себя. Это неожиданный всплеск был не вовремя, и ладони колет от лопающихся, подавляемых взрывов — он сжимает руки в кулаки. Вон, никчёмный парень из лифта. Вообще не до тебя и твоего блядского языка.       Шаг вперёд в пределы чужой видимости. Его тяжёлые громкие шаги подавляются ворсом толстого ковра. Он заглядывает в пространство отдела, огороженное стеклянными стойками по бокам — за ними линии столов с мониторами, из-под которых выглядывают макушки работников. Пираньи отдела юрисдикции. Он намеренно ищет взгляд каждого, чтобы узнать: кинет ли ему кто-то безмолвный вызов, посмотрев в глаза.       Бакуго прекрасно знает, как другие не выносят прямых открытых взглядов, считая их грубыми и агрессивными. И он играет на этом, на их выстроенной годами скромности и почтительности.       Таким образом он может понять, какой человек перед ним, не скрытый навязанными нормами этикета. Но никто не смеет поднять даже головы, сосредотачиваясь ещё больше на своих задачах. Пугливые, забитые, кроткие. Никто не смотрит в его сторону.       Коридор от лифта ведёт прямо в кабинет Тодороки. Прямо в пасть льву. Дверь — массивная, из дорогого дерева, с аккуратным прямоугольником таблички, выделанная позолотой кривых иероглифов. Сразу даёт понять, кто и где здесь начальство.       В отличие от рабочей зоны Бакуго, где хаос правит хаосом, здесь сразу видно какой здесь руководитель — холодный, жёсткий, не дающий поблажек. Он давит своим превосходством, бахвалится богатством и дрессирует сотрудников по собственному подобию — чистые столы, без граней личности и ненужных деталей. Имена лишь можно вспомнить по бейджикам.       Это яркий контраст между их отделами, где Бакуго сидит вместе со своими работниками в одном помещении. Наравне. Он слушает их, отдаёт приказы, ведёт прямой диалог. Здесь — иначе. Здесь сразу видно выстроенную иерархию.       Тут существует тихое японское общество с выраженным унижением, продавливанием себя под другого (собеседника, коллег, начальства, но никогда — клиента. Они помнят, кем работают). Тут — кланяешься Качо в пол, нервно разглаживаешь бумажки на подпись и заламываешь пальцы от давления.       У них привычная манера разговора — это кэйго, у Бакуго оно — никакое. Нулевое. Он общается со своими сотрудниками, не размениваясь на любезности. Часто — на расшаркивания просто нет времени, поэтому в других отделах его манеру считают «грубостью», в высшей мере — «бандитизмом».       Услышав такое обращение в свой адрес, у них глаза бы на лоб полезли. Бакуго проделал хорошую работу. Меньше пустой болтовни, каких светских разговоров.       И для них это, в общей корпоративной культуре, дикость. Его репутация идёт впереди него. Он прекрасно знает, как для всех «этих» работников важно чужое мнение. Замолчать себя, свою личность и индивидуальность, мысли и чувства, показаться искусственно вежливыми и обязательно тактичными.       Это закладывается с самого раннего детства. Однако для Бакуго не имеет значение чужое одобрение, пока оно напрямую не влияет на его достаток. Своё положение в обществе он заслужил не подобострастными поклонами и вылизыванием задницы начальству. Он сумел пробить искусственность этикета собственным грубым голосом и «хлопками». Добился всего своим «я».       Он не скрывает себя, показывает миру всё своё превосходство: высокое и, самое главное, заслуженное положение.       Бакуго знает, что отличается от них всех своим вызывающим поведением.       Бакуго «громкий» в культуре, которая ценит «тишину».       Его причуда — апогей страха для них. Выявление всегда подавляемых эмоций — гнева, раздражения и нервов.       Поэтому Бакуго не стал переделывать себя под всех. Он переделал всех вокруг под себя. Нашёл тех, кто его выдержит, кто сможет работать под его руководством и не пищать по каждой мелочи коллегам о его «невыносимости». Кто искренне уважает его и его работу. Однако мудак ли он? Всё еще да.       Несмотря на манеру общения с другими, что не сковано рамками учтивого поведения, Бакуго знает, когда надо надеть на себя маску обычного офисного работника. Это всегда и только работает с Айзавой. Возможно, ещё с Шинсо. Но он — отдельный случай. Его кэйго оказывается превосходным в общении с Айзавой или клиентами. Но только если те того заслуживают. Вот Айзава заслуживает. Остальные? Надо смотреть на поведение. Каждый заслуживает лишь то, что отдаёт.       Мысли бегут новостной строкой, пока он проходит коридор. Бакуго дал себе секундную проплешину слабости, но сейчас — ни шага назад, никакой показухи эмоций, пока ему это не играет на руку. Ничего лишнего и личного.       Выбитая простой фразой истина залезла обратно, скрылась под удобной маской. Он не даст увидеть её никому лишнему. Она — лишь для одного человека, знающего больше, чем другие. И эти ублюдки — не он.       Бакуго стучится твёрдо и решительно — три раза с короткими интервалами, чтобы не дать подумать. Входит сразу, без приглушёного толщиной дерева разрешения. Оно ему не нужно. Они на равных, и Тодороки уделит своё бесценное время, если ему потребовалась личная встреча.       Тишина накрывает, оглушает собственной тяжестью, давит на барабанные перепонки. Воняет сандаловым деревом, хочется чихнуть. Бакуго дёргает носом, чтобы сбить настрой.       В кабинете холодно, кондиционер всегда включён на максимум, — это мгновенно отрезвляет, отрезает от других наплывающих мыслей. Заземляет и возвращает в жестокий корпоративный мир, напоминая на чьей территории находится. И что надо сыграть в чужую игру, навязывая свои правила. Он не будет плясать под чужую дудку.       Тодороки не отвлекается от своих дел, не поднимает взгляда долгие секунды. Видимо, сразу понимая, кто к нему пожаловал.       Бакуго внимательным, но мимолётным взглядом отмечает вылизанную чистоту. Обыкновенные порядок на огромном дорогущем столе. Он блестит лакировкой в утренних солнечных лучах. Окна в пол дают на это прекрасную возможность.       Чистота. Стерильность. Пустота. Ничего лишнего или личного. Всё по делу. И эта профессиональная вышколенность раздражает. Сразу ясная мысль: Тодороки Шото — не человек, а робот. Сдержанный, неживой, полностью покрытый маской безупречного работника японского общества.       Дипломат. Идеальный до дрожи, аж зубы скрипят. Стойкий. Эксперт. И эта контрастность с ним гнетёт. Бакуго вражеский вторженец в этот стерильный мир, исходящий во все стороны дымным шлейфом. Под ладошками печёт.       Секунды кажутся вечностью, и Бакуго не ждёт приглашения. Сразу же избавляется от насущного груза: отчёты не оставляет у себя, а бросает на дальний угол стола Тодороки. Только объяснительную записку для Шинсо оставляет у себя под подмышкой.       Широким шагом доходит до ближайшего кожаного кресла и валится, ничего не стесняясь. Ненужную бумажку кидает на журнальный столик. Позже. Кожа скрипит под его весом, и он устраивается поудобнее, закидывая ногу на ногу. Это не защитный жест, это жест превосходства. Контроля ситуации.       Они молчат, и это безмолвие расходится невидимыми линиями инея. Бакуго не отпускает себя, а начинает внутреннюю подготовку к предстоящей баталии.       Сейчас начало привычной игры в слабака, у кого сдадут быстрее нервы, кто захочет первым начать бой. Или кто захочет первым сделать шаг для сложного сотрудничества. Но никто его не делает. Они оба занимают выжидательную позицию.       Чтобы скрасить ожидание, Бакуго внимательно наблюдает за работой Тодороки. Как тот дотошно сверяется с данными на бумаге и в мониторе. Свет от него высветляет кожу двумордого до белизны, настоящий живой мертвец. Его взгляд разноцветных глаз скользит по строкам на экране и цепляется за кривые напечатанные иероглифы. Он хмурится, и Бакуго нравится, что тому что-то не нравится.       Это «что-то» — не сходится с его желаниями, с выточенным законом мыслями. Кто-то в его отделе не оправдал его ожидания, подав халтуру. И ещё пару баллов настроения добавляет просочившиеся в бумагу нервы — слегка загнутые уголки, неровно сцепленные скобой степлера. Эта незначительная деталь может щекотать педантичную натуру Тодороки. Прекрасно. Просто отлично.       Наблюдение за оппонентом прошло успешно. Доклад: враг недоволен, возможно, сбит с толку. Расслаблен и кажется разоруженным. Продолжаем наблюдение.       Бакуго наскучивает смотреть на него, и он отрывается: безынтересно пялится в окно. Высотки зданий растут сорняками до небес, заслоняя друг друга, словно в гонке, кто выше и сильнее. Конкуренция чудится даже в архитектуре их страны. Каждый стремится быть сильнее, известнее, и, конечно, богаче.       С двадцать первого этажа всё становится маленьким и незначительным. Бакуго со своего момента не видит ни дорог, заполненных машинами и общественным транспортом, ни толп людей, спешащих на работу и учёбу. Ни посаженных в рядочки деревьев сакур, только набирающихся сил. Он может об этом только догадываться, так как недавно находился в самом низу, не внутри офиса-скороварки под названием «UA Risk Management & Logistics».       Из этих окон видно только гордую высоту многоэтажных офисов из стекла, арматуры и бетона. Бакуго внутренне хмыкает, когда понимает, что с места Тодороки отлично видно огромную вывеску, что венчает здание соседней компании — «Endeavor Company». Старатель. Папаша Тодороки.       Бакуго нравится мысль, что тот видит её и постоянно злится, не находя покоя от папашки даже в своём офисе. Бакуго ненавидит семейные драмы. Но эта драма, что тенью следует за фамилией Тодороки повышает градус его настроения. Ну прям не встреча, а песня. Всё как надо.       Бакуго пропускает всю немую борьбу Тодороки с отчётами и обращает на него внимание, лишь когда тот ставит своё ханко в углу для подписи. Движением резким, но не грубым. Просто и сдержанно, без тени эмоций. Не как Бакуго — со всей экспрессией на этот счёт. Ему приходится увести взгляд в пространство кабинета. Сейчас начнётся.       Бакуго чувствует бегущее по венам предвкушение от приближающегося начала разогревающего спора. Это всё ещё уныло и не очень-то рационально, но как минимум даёт шанс побороться словесно, выпустить накопленный за утро негатив. Это маленький вызов для них обоих. И он даёт кнутом по нервам. Готовиться. Это ритуал проверки на прочность. И только от него зависит — выйдет ли он из неё победителем.       Тодороки откладывает документы в соседнюю стопку, становящуюся всё выше и выше. Складывает уголок к уголку, очевидно, больше в желании потянуть время, чем действительно навести порядок в без того идеальном пространстве.       Здесь начинается их борьба — ступенька за ступенькой, складывающаяся в их немой поединок. И внутри ещё не раздражение, лишь подстёгивающее чувство напряжения.       Бакуго наконец-то чувствует на себе взгляд и отвечает той же монетой. Нарочно медленно отводит взгляд от угла комнаты и поднимает бровь в безмолвном вопросе. Он не начнёт первым диалог, даже если ему в первую очередь нужна эта встреча. Тодороки приукрашено горько и тяжело вздыхает, закатывает глаза (ну конечно), и негромко, но сухо начинает: — Бакуго, — он останавливается на совершенно незначительную долю секунды, но раздражение уже начинает вскипает внутри него. — -Качо, — добавляет он совсем неохотно, вымученно, но оставаясь в пределах этикета.       Начинает с подначивания, чтобы он не загорелся с полоборота, лишь обратил должное внимание. Однако, видимо, забывает с кем общается, ведь Бакуго хватает и этого. Это начало. Холодное признание того, что они видят друг друга. Ладони разогреваются со скоростью тления дерева на углях. Уродец. — Доброе утро. С чем пожаловали на этот раз? — и ходит на грани.       Вежливость в Тодороки вынужденная, выстраданная, выходит неохотно. Она острая и специально подчёркнуто резкая. Одно неправильно подобранное слово, и он первым нарушит кэйго. А он этого избегает, чтобы не перевалиться, поэтому делает многозначительные паузы, тщательнее выискивая слова.       Разговор — как хождение по минному полю. Надо правильно подбирать шаги-слова, чтобы показать свои чувства и сдержать обязанности этикета.       Бакуго на это бестактно фыркает, смотрит глаза в глаза, нарушая выточенные грани. Нарушает сдержанность политеса. Нарушает и даёт свой ответ в их поединке: — Вот. — Бакуго указывает тыльной стороной ладони на принесённую бумажную стопку. Он не даёт ответного приветствия, и видит телесный ответ: в расширенных глазах раздражение. — Мои сотрудники выполнили свою работу, теперь ваша очередь.       Слова тянутся как резина. Бакуго умышленно стегает словесной плёткой, выводит потихоньку из себя. Зарождающаяся ухмылка тянет уголки рта в стороны, но он подавляет их. Добавляет также неспешно: — Сделайте одолжение, отсмотрите их, — и небрежным движением руки двигает стопку на несколько сантиметров ближе.       Бакуго сознательно, без извинений и раскланиваний, просит одолжение — выполнить свою работу. Тодороки не может ему отказать, не может явно показать своё неудовольствие его грубой манерой поведения. Бакуго также ходит на грани, не давая себе перевалиться за кэйго, чтобы не потерять свой статус, чтобы не показать лишние эмоции. Он играюче манипулирует словами, отвечает тем же отношением.       Стопка бумаг далеко, за ней придётся тянуться. Нет, даже больше: встать из своего насиженного дорогого кресла, слегка наклонить корпус, — почти в поклоне ему, — и взять всё. Это маленькая-маленькая месть. Тодороки лишь слегка щурит глаза и поджимает губы в явном недовольстве, но всё ещё молчит.       Они сражаются на мечах в немом поединке, где никто не хочет сдаваться и уступать друг другу — проявлять искусственную вежливость больше положенного. Им приходится отламывать от себя кусочки, собирать их в грани этикетного разговора. Физически будто чудится на языке сухая крошка мела. В их поединке они отдают должное в отношении друг друга.       С Шинсо так не получится, а вот с Тодороки — пожалуйста. С ним можно разговаривать молча, реагировать мимикой, вместо удушливых слов. Можно мелкими движениями показать недовольство, выразить даже позой своё мнение, не мучая себя словами.       Часть их разговора наедине — это отражение телом атак друг друга. Они считывают подсознательный язык тела, подстраиваются, вальсируют, создают нужную эмоцию молча, пока не приходит время разговора.       Тодороки закатывает глаза и некультурно тянется через весь свой длинный стол к стопке документов. Он специально не встаёт, считав заранее мысленное желание Бакуго. Поэтому со всем достоинством и элегантностью забирает одной рукой документы.       Бакуго цепляется за напряжённые мышцы предплечья, проступающие под тканью рубашки, когда тот поднимает пачку. Отмечает, что сделан вид, будто эта маленькая пакость — ничего. Хотя он помнит, как нелегко было держать всю эту макулатуру даже двумя руками.       Тодороки с глухим стуком кладёт её перед собой, оправляется, чтобы висящий на плечах пиджак не слез. И снова принимается за работу. Только бросает напоследок предупредительный взгляд. Бакуго знает: он сделал свой шаг, и сейчас время Тодороки.       Тот осматривает написанное взглядом истинного профессионала, анализирует вереницы фраз, ищет недочёты. Задерживается в некоторых местах, обдумывает, листает дальше. Берёт ручку со стола и крутит в руке, готовясь подчеркнуть что-то неудовлетворительное.       Пока — придирчивый осмотр, взгляд коршуна, выискивающего хотя бы мелкую ошибку или неточность, некрасивое или неграмотное описание инцидентов. Он хищник, выслеживающий добычу, где добыча — это оплошности оппонента. Эта игра работает в обе стороны: сделать хорошо, чтобы выйти победителем.       Но Бакуго прочитал всё, что осталось от ночной смены, перепроверил, зная, как дотошен будет Тодороки. Но практически ничего изменять не приходилось, «ночники» отрабатывают свои деньги полностью.       Большинство текстов сухие, с правильными формами изложения, без излишеств. Не то что было с утра, но это особенный случай. В целом — у него нет нареканий. Он знает законы, и знает, что знают другие. В первой десятке всё чисто, не подкопаться.       Тодороки отсматривает один за одним, откладывая в сторону. И Бакуго нравится, как постепенно стопка растёт. Она — его маленькая победа в этом сражении. Результат его отдела, сделанный на отлично. На твёрдую сотку баллов.       Мелькает мысль, что он проспорил себе же сотню йен. Видимо, с утра Тодороки более мягок, чем в течении дня. Вероятно, напряжение дня сказывается, он запомнит эту деталь. Возможно, их утренние встречи будут более плодотворными, чем в конце дня.       Их накрывает, словно пыль, кристальная тишина. Она висит, забивает ватой уши, разбивается лишь о шуршание перелистываемых страниц и гудение кондиционера. Ладони охлаждаются под холодом воздуха. Пока тихо. Солнечные лучи утра оставляют на его лице мягкое тепло.       Докладываем: операция проходит успешно. Оппонент проигрывает по всем фронтам.       Бакуго, можно сказать, даже наслаждается этими мгновениями тишины. Он знает, что скоро обязательно рванёт. Не было ни разу, чтобы они не завязали спор. Всегда есть что-то до чего можно докопаться. Просто до некоторых ты либо не хочешь, либо проглядел. Возможно, и есть моменты, когда не придерёшься, как ни крути. Но не в их случае. Им всем приходится быть внимательными.       Он не может уйти, не убедившись, что всё соответствуют педантичности двумордого. Если уйдёт раньше, придётся повторять процедуры. И Бакуго сдвинется отсюда лишь в случае вызова. Никакой двойной работы. Он посидит в тишине и подождёт вердикта. Или дискуссии. Или того и другого, очевидно.       Это мгновение спокойствия в чужом отделе так же напускно, как и ценно, потому что не знаешь, когда они начнут препираться из-за какого-то мелкого несоответствия. Несоответствия, которое может стоить им денег. Огромных, безумных денег. Нулей, которые в случае чего полезут не в его карман, а из него.       И из кармана Тодороки. И Шинсо, ведь как же так, проглядел, что они допустили ошибку. Но ошибки не будет. Именно для этого они создали даже тут стратегию встреч. И она работает. И будет.       Это молчание — ожидание ответа оппонента. Ход, который повернёт игру в чью-то пользу. Сейчас Бакуго в режиме ожидания.       Но стоит только вспомнить их первые встречи, где не были установлены правила. И они могли делать отчаянные ходы, чтобы выяснить, где лопнет терпение другого. Один только случай с чаем стоил им обоим нервов. Это было рискованно. И в высшей мере глупо.       Бакуго же не держит свою ладонь перед лицом двумордого. А тот так и поступил. Стоит сказать, что они не понравились друг друга с самого начала, поэтому не мелочились в действиях. Но ублюдок поступил низко.       Когда они были знакомы куда меньше и ещё выясняли, где триггерные точки друг друга, Бакуго попался на мину. Но на такую уловку он больше не поведётся. А Тодороки и не сделает, ведь не глуп.       Но тогда они были наивными щенками. Вошли в должность почти одновременно. И подгадить друг другу после особо сложных встреч хотелось ну очень сильно. И этот остолоп решил предложить ему выпить чая за разговором, выражая мнимую заботу и внимательность.       Стоило уже тогда напрячься. Когда это между ними мог появиться мост к пониманию. Не компромисс. А искреннее понимание. Никогда.       Поэтому Бакуго до сих пор помнит, как сильно болел несколько недель распухший от кипятка язык. Ему стоило титанических усилий, чтобы выдержать это, не прорычав череду оскорблений и проклятий. За него это сделала причуда, буквально взорвавшаяся на его ладонях. Дым в кабинете тогда стоял удушающий.       Возможно, на подлокотнике одного из кресел тогда появилось прожжёное пятно. Однако это кресло — достаточное доказательство оплошности Тодороки быстро исчезло. Бакуго хотел видеть, как этот ублюдок выносит его из офиса.       Тогда тот мощно подгадил ему своей причудой. Подогрел и так горячий чай до такой температуры, что керамика почти треснула. Если бы его ладони не были такими толстокожими, он бы почувствовал подвох ранее.       Но двумордому повезло, что его сервиз стоил достаточно йен, чтобы чашка не лопнула, иначе скандал вышел бы отменный. Бакуго не поленился бы устроить его. Однако материальный ущерб — ответная услуга за умышленный вред здоровью. Придурок. Вообще берега не видит.       И Тодороки повезло. Он просчитал всё заранее, сделав упор на его характере и манере поведения. А Бакуго, ещё не догадываясь о его грязных уловках, просто не преминул использовать возможность скрасить итак неприятную встречу.       Но как же он ошибался. Они оба.       В желании поддеть его за расфуфыренный сервиз и точно дорогущий чай, стоящий баснословных денег, он отпил. И поддел. Но комментарий, конечно, получился особенно едким. Он даже не постарался смягчить его, поэтому прошёлся и потоптался по кэйго как только мог. Отличный был момент высказать всё, что думает. Но пожалел. И ладно.       Вот с того момента их встречи поменялись, став больше молчаливыми и без резких движений. Тактика сменилась.       Больше подобного не случалось, но урок был выучен. И он стал куда внимательнее, сделав выводы. Какое проявляешь отношение — такое и получаешь.       От воспоминаний крошечные взрывы посылают щекотку и зуд по ладоням, но Бакуго осторожен в своих движениях. Специально небрежных, чтобы полудурок не заметил, но аккуратных — он естественно складывает руки в кулаки и кладёт на скрещенные колени.       Если от него и исходит едва уловимый дым, то он его игнорирует. Только разносит мелкими движениями плеч, чтобы противник не заметил его реакции.       Бумаги заканчиваются быстро, и Бакуго доволен собой полностью и целиком. Он может выйти победителем. Пока, естественно, Тодороки не замечает его отчёт.       Взгляд долгий, немигающий, задерживается на одном из пунктов. Он понимает, кто его написал. И это хорошая возможность найти до чего докопаться и сравнять шансы на выигрыш. Его текст в пределах допустимого (нет смысла делать двойную работу), но более бескомпромиссный в описаниях. Он режет правду-матку.       Бакуго начинает непроизвольно хмуриться, не сдерживаясь, потому что знает, что расписал всё по фактам. Грубо и правдиво, всё как и есть на самом деле. Однако Тодороки не упускает шанс сделать свой ход. Из-за упавшей на глаза чёлки видно, как краткий излом полуухмылки оттягивает ему уголок рта. Вот ублюдок.       Докладываем! Тревога! Код красный. Кажется, что-то идёт не плану. Противник слишком довольный. Стоит напрячься. Боевая готовность! — Бакуго-качо, — с нескрываемым довольством. Он непроизвольно напрягается. — В пункте 7-Б вы указываете «халатность менеджера» как первичную причину…       И Бакуго, несмотря ни на что, хочет его перебить, потому что знает правду. Он читал изначальный вариант отчёта, он знает о чём пишет.       Тодороки едва не поднимает руку, чтобы остановить, и Бакуго расширяет глаза в очевидном раздражении, так и посылая приказ: «Не смей». Он — не его подчинённые. Тот прекращает движение, складывая их на столе, продолжая говорить: — У нас нет доступа к внутренним HR-отчётам клиента. Вы не можете это утверждать без приложенной справки из отдела Шинсо. Это основание для иска о клевете.       Ну всё. Стартуем. Вот с этой секунды и начинает спор. И если до этого была томная прелюдия, то сейчас начинается настоящая ебля. — Написано так, как есть, потому что это — правда. Если бы их менеджер лучше делал свою работу, инцидента бы не случилось. Вы не смотрите правде в глаза: плохо выполненная работа — причина, вышедшая из-под контроля причуда — следствие. Если причина есть — она будет написана в отчёте. — Тодороки качает головой в отрицание сказанного, Бакуго сжимает зубы. — Вы предугадываете. Делаете выводы на основании собственных домыслов, это не подходящая причина для указания в отчёте. Мне нужна истинная причина случившегося, чтобы заверить документ.       Он расчётлив, оставляет паузы, словно робот. Создаёт мины на концах предложения, чтобы поймать в ловушку.       Бакуго знает, что прав. Но проблема в том, что отчасти прав и двумордый. Бакуго видит правду инцидента, а Тодороки — правду документа, что выживет в суде. Это столкновение двух видов эффективности: тактической (спасти сейчас) и стратегической (защитить компанию в долгосрочной перспективе).       Бакуго понимает это, ведь он не глуп. Однако не может перестать кипеть. Это не Шинсо, что отмечает психологическое состояние, а Тодороки, которому на это глубоко плевать, потому что для него важнее оспорить то, что можно было бы и принять.       Он смотрит шире, лезет в каждую дырку и находит несоответствие в законах, чтобы суметь перешагнуть и найти верное решение. Полезное. Эффективное. Что принесёт больше прибыли. Прозорливый шут.       Тодороки успешно с этими делами справляется, потому что имеет силы противостоять и ему, и всем недовольным. Поэтому он и занимает должность Качо.       Ладони пощёлкивают тише, чем обычно, потому что здесь нельзя показывать слабость. Сейчас не о ней. Однако Бакуго уже на взводе от переливчатых граней раздражения. Пускай эти щелчки будут предупреждением для Тодороки. Это не слабость, это решение для пущей эффективности слов. — Взгляните, — он заставляет себя перейти на уважительный тон; это физически тяжело, — на отчёт заново, — указание, без расшаркиваний, без пожалуйста, без унижения. Он не примет его позицию, пока не объяснит свою. — У нас есть все основания полагать, что их компания заставляет сотрудников работать на износ.       Тодороки, не сдерживаясь, в удивлении даже, поднимает брови. Бакуго не успевает полностью ощутить волну радости, как говорит дальше. Будто припечатывая, резко и жёстко, заполняя паузы подавленными хлопками, исходящих от ладоней. Фонит дымом. — Это не первый случай, когда компания вызывает нас разобраться с ситуацией. Я сам курировал некоторые инциденты. И я уверен, что половина из них просто не доходила до нас, потому что на сотрудников оказывали дополнительное давление, чтобы присмирить и не дать взорваться. Вызовы, что мы получали — лишь верхушка айсберга.       Бакуго не делает пауз, говорит на одном понятном языке — языке фактов. Не смущаясь того, как звучит. Тодороки хмурится, незаметно сглатывает, — кадык дёргается и задевает край закрытой наглухо, на все пуговицы рубашки, — вдыхает, переваривая сказанное. Вертит ручку в руках. — И если покопаться, собрать воедино все данные с прошлых случаев в этой компании, соединить все, — он проглатывает «блядские», так и просящееся на язык, — ниточки, то будет не просто основание полагать, а доказательство того, что компания эксплуатирует работников.       Он делает короткую паузу, чтобы вдохнуть побольше, и непоколебимо продолжает: — Они перерабатывают: больше, чем на сорок пять часов в месяц, и, очевидно, больше, чем на триста шестьдесят часов в год. — Ему приходится добавлять числа в монолог, чтобы Тодороки вдумался в сказанное. Статистика делает аргументацию железобетонной.       Предпоследний аккорд: — Я могу добыть эти данные, чтобы подтвердить написанное. — Он проглатывает: «до которого ты так филигранно решил доебаться и прибавить мне работы, утырок». — И у вас будут все данные, и выдуманный иск о клевете будет лишь в ваших, — влажных, — фантазиях.       Бакуго не говорит этого вслух, но подразумевает: «Именно Вы подадите иск на компанию. Придумаете, как обыграть это. Вы, конечно, сыграете нечестно, но получите стратегическую и репутационную выгоду. Я даю тебе ебучую возможность, невозможный ты дубоклюй».       Бакуго отворачивается на секунды, прерывая зрительный контакт. Он выдыхает монолог и бесцельно оглядывает вид за окном. Это не спасительная пауза, это тактический перерыв для генерации новых мыслей.       Ему есть что ещё сказать. Тодороки хочет начать его оспаривать, но Бакуго не даёт. Последнее слово не сказано, мать его. Он выскажет всё, что думает.       Финальный аккорд: — И у вас наконец-то будут всё, что нужно, чтобы заверить отчёт. Потому что убедитесь, что их менеджер определённо точно, — на языке так и вертится: «хреново», «хреново», «хреново», — плохо выполняет свою работу.       Вот теперь всё. Он договорил.       Приходится отвлечься от изматывающего разговора на холод комнаты, чтобы ослабить натянувшиеся канаты нервов. Бакуго видит как ручка, что крутил Тодороки в руках, покрывается кружевными линиями инея.       Докладываем: оппонент анализирует позицию. Готовность к победе? Три…       Шутки в сторону. Он прав. И если для этого ему придётся выполнить больше работы, он её, блять, сделает. Если ледяного урода не устраивает эта причина инцидента, он соберёт все факты, чтобы заверить его в ней. И своей неумолимой правоте. Придётся поработать больше, собрать лишние факты, заняться ненавистной монотонной удручающей работой, но он ей займётся, если его величеству что-то не нравится.       Разговор занял не больше пяти минут, а по ощущениям у Бакуго начали подгорать предохранители. Он щурит глаза, вытирает руки о штаны, но короткие мощные хлопки всё равно из него лезут. Он даже не пытается их заглушить.       Его раздражение усугубляется всплывающим так не вовремя образом из лифта — тот спокойный взгляд на его руки. «Почему некоторым так хочется открывать свой рот. Никакого инстинкта самосохранения».       Лицо Тодороки накрывает мыслительный процесс. Брови хмурятся, между ними залегает глубокая мимическая складка, губы поджимаются в задумчивости.       Даже на расстоянии полметра Бакуго чувствует, как крутятся шестерёнки в чужой голове. Как происходит трудоёмкий анализ сказанного и расщепляется до конкретных фактов.       Бакуго уверен, что Тодороки знает, о чём он говорит. Знает, что это компания обращалась к ним не раз, потому что владеет всей юридической информацией на этот счёт. И ему придётся признать его правоту.       И когда он это сделает, то всё равно будет доволен, что повесил на него ещё больше бумажной работы. Ему же совсем нечем заняться.       Докладываем: возможен компромисс?       Тодороки возвращается в состояние спокойствия быстрее, чем Бакуго. Он откладывает резким движением в сторону ручку, точно в желании её бросить, но не смея показать этого. Он взвесил все за и против, пришёл к решению. Наконец-то. Давай уже, рожай.       Короткий тяжёлый выдох. Тодороки откидывается на кресле и смотрит прямо в глаза, вынуждая себя проиграть в этом сражении: — Исправленный вариант — к 15:00.       Бакуго не скрывает своего ликования и отсвечивает гордой ухмылкой. Не надо с ним спорить. Он отвечает за всё головой, и он ещё не готов класть её на плаху.       Тодороки поджимает губы и быстрыми, уверенными движениями проштамповывает все документы.       Это не одобрение, это не победа. Это вынужденное согласие с определённым условием.       Бакуго видит в его глазах проблеск тщательно скрываемой выгоды, уже маячащей на берегу. Возможно, они и вправду играют немного нечестно, но работать надо по закону.       Ладони чешутся от частой череды прошедших хлопков. Ему приходится вытереть их о штаны, чуть сильнее вдавив в ткань, чтобы прекратить жжение и разбавить жар.       Докладываем: обе стороны остались при своём, но достигли компромисса. Встреча прошла плодотворно.       Бакуго встаёт медленно, поправляя пиджак, и забирает со стеклянного круглого столика свою объяснительную. Пропечатанный ханко отчёт забирает с того же угла, где и оставлял изначально. Ещё бы, никакой милости. Просто ответная услуга.       Надо не забыть обсудить переделанный вариант этого, будь он неладен, отчёта с Шинсо. Бумаги кладёт друг на друга и суёт под подмышку. Он ещё не остыл до конца, чтобы хватать ценные документы потными ладонями. Не дай бог ещё подпалина останется из-за случайной искры.       Они почти незаметно кивают друг другу, не говоря ни слова. Никаких «Спасибо за потраченное время» или иных расшаркиваний. Уважение — это принятие позиции друг друга и приход к компромиссу.       Бакуго почти доволен прошедшей встречей, если бы не брошенное напоследок: — И в следующий раз, если будете применять несертифицированные газы постфактум, подготовьте, пожалуйста, для меня черновик оправдательной речи с прокурором. Это сэкономит нам обоим время.       Вот ублюдок! Бакуго выходит, громко хлопая дверью. Мелкий засранец! Прошла уже неделя, все документы заверены, эта тема обмусолена сверху до низу, а он всё никак не заткнётся. Видимо, пришлось много попотеть на этот счёт. Урод. Лишь бы последнее слово оставить за собой.       Он скорым шагом, не обращая ни на кого внимания, направляется не к лифту, а к расположенной рядом с ним дверью, ведущей на лестницу.       Ему нужно выпустить пар. Если он задержится хоть на секунду в этом чёртовом отделе, то взорвёт его к чертям.       Бакуго уходит, чувствуя себя в меньшей степени победителем, и в большей степени воином, прошедшую неприятную, но необходимую процедуру.

***

      Бакуго выходит на лестничную площадку и захлопывает за собой дверь пинком. Успевает поудобнее поправить документы под подмышкой и достигает предела своей выдержки: взрывается.       Не простым одиночным хлопком, а громогласным, настоящим фейерверком. Искры летят в стороны, дым удушливым облаком валит с ладоней, и Бакуго закусывает от боли губу.       Он старается, правда старается избегать сильных эмоциональных порывов, потому что после всегда болезненные последствия. Руки трясутся, горят, будто он искупал их в кипятке, и пальцы ноют, взрываются уже изнутри. И от предплечий по мышцам идут болезненные прострелы. Терпи.       Ему приходится заставлять себя расслабиться, чтобы негнущимися руками развеять столб дыма, махая как идиот из стороны в стороны. Не дай Бог сигнализация пожарной системы включится, это будет настоящим позором, что повлечёт ещё больше разномастных слухов.       И их обязательно донесёт первым порывом ветра Шинсо, а это приведёт за собой ограничения, тесты, проверки. Ещё одну головомойку, которая ему не нужна. Надо успокоиться и взять себя в руки. Он не слабак.       Не слабак. Просто этот год начался тяжело, и так же тяжело продолжает идти, проверяя на прочность его нервы. Ему кажется, что все в сладком ожидании, когда он наконец-то сорвётся. Особенно блядский Шинсо.       С ним у него ещё тяжелее отношения, с ним надо быть всегда настороже, всегда на пределе, чтобы не ошибиться. Надо всегда быть в форме, чтобы показать себя в расцвете сил. С ним никаких игр, как с Тодороки. Никакой показухи эмоций. Потому что это сыграет против него, превратив в злую шутку.       Возможно, он немного, совсем немного, сдаёт позиции. Но точно не настолько, чтобы оказать существенное влияние на его работу. После «золотой недели» вся пиковая активность сезона спадёт, и он, как и его команда, сможет дышать полной грудью.       Просто сейчас такой период. Он в порядке. Возможно, внутри себя он может признать, что не совсем. Возможно, он мог бы подумать о сказанном парнем из лифта. Но не хочет. Он в порядке.       Бакуго вслушивается в царящую тишину, перепроверяя на наличие неожиданных слушателей его маленького нервного срывы. Это просто перенапряжение, которое уйдёт. Он справлялся и с большими проблемами, ему надо взять себя в руки и подышать по системе «квадрата», которую ему посоветовал терапевт. Ничего страшного, сейчас соберётся с силами и пойдёт дальше.       В этом нет ничего страшного, просто надо «выплюнуть» скопившийся в отделе двумордого стресс и выразить причудой. Она ему зачем-то дана, она уравновешивает его, заземляет и выражает через дебильные щелчки и хлопанье его стресс. По крайней мере пока он не взорвётся по-настоящему. Надо не допустить этого. Это важно.       Редко, когда его причуда переходит в настоящие взрывы. Почти никогда, потому что он не ребёнок и может держать себя в узде. Сейчас взрывы всё ещё маленькие, но достаточно травмоопасные. Надо насторожиться, просто быть сильнее. Потому что сейчас это не сила — это сбой системы, который калечит его самого.       Это всё просто череда неприятных обстоятельств, которая сложилась в такое же неприятное тяжёлое время. Это временно. Он справится. Да.       Бакуго проходит пару ступеней вверх и садится в начале следующей лестницы. Надеется, что уборщица тоже достойно выполняет свою часть работы, и его костюм не будет грязным.       Он садится прям перед дверью в другой отдел. Не показушно, просто сейчас совсем некуда деться. Это отличное место, чтобы подготовиться к ещё одной тяжёлой встрече.       И вообще, ему должны отдать должное: он использует свою причуду не на ком-то, а в пустом помещении, где нет ничего взрывоопасного. И где не будет материального ущерба. Пускай скажут ему спасибо за его стальные нервы. Мало кто смог бы справится с его работой и причудой. Он отлично контролирует происходящее и собственное тело. Всё нормально.       Даже если Шинсо и отметит, что он просиживает штаны перед его отделом, Бакуго найдёт причину, чтобы отмахнуться. Например, «Восстанавливает уровень психической выносливости до ста процентов для более эффективного управления отделом». Нечто такое. Импровизация всегда была его сильной стороной. И он только что доказал это на примере с двумордым придурком.       Однако с Мешками под глазами надо быть более аккуратным в словах, если тот же Тодороки и проигнорирует его несдержанную грубость в редкие моменты, то этот заметит и обязательно выговорит. Внутренняя полиция Айзавы никогда не дремлет.       Бакуго выпускает из тисков тела документы, и те веером плавно валятся на пол рядом с ним. Главное — не повредить, иначе будет слишком позорно ходить к Тодороки заново просить его ханко. Ему не объяснишь, и молча выбраться из ситуации не получится.       Спокойно. Предельная концентрация на максимум. Бакуго сосредотачивается на собственной причуде, выдаивает из неё всевозможные взрывы, щелчки и хлопки, которые были погребены в сжатых кулаках.       У Шинсо каждый его «хлопок» — это минус балл в отчёте о психической уравновешенности. Там ему нужно по максимуму сдерживаться, потому что он всё ещё является Качо — умным, дальновидным и сдержанным сотрудником, что получил своё место не за красивые глазки и начисто вылизанное очко начальство.       Метафорическая тошнота от этой мысли подступает настоящей желчью к горлу. Нахер такие мысли.       Ладони исходят потом и щёлкают маленькими фейерверками. Бакуго внимательно наблюдает за крошечными всполохами, всё больше стихающими и стихающими. Пока те не превращаются в ничто.       Он промаргивается, чтобы согнать перед глазами яркие рыжевато-красные взрывы. Будто посмотрел на сварку, ей-богу. Зато теперь он спокоен, насколько это возможно. Готов к ещё одной пытке.       По крайней мере он продержится этот неприятный разговор и сможет вернуться в родной отдел. Там он обратно войдёт в рабочую колею. И никаких дебильных встреч по пустякам в ближайшее время. Хватит с него этого дерьма. Сами пусть разбираются, если так надо.       Подходит время. Чем быстрее отмучается, тем быстрее освободится. Приходится оглядеть себя, чтобы не осталось никакой прожжёной дырочки или разводов пота. Пора прекратить вытирать о себя ладони, и завести упаковку сухих салфеток. Не маленький же.       В юности это было полезно. Тогда ещё были трудности с контролем причуды, и каждый день казался судным. Поэтому приходилось использовать тканевые одноразовые платочки, чтобы промакивать кожу от излишков пота.       Надо вернуться к этой идее, когда поедет домой. Пока рабочие будни выходят на новый уровень садизма по отношению к нему, ему стоит снова использовать их. В этом нет никакого стыда, лишь профессиональное отношение к ухищрениям его причуды.       Когда Бакуго удовлетворён своим внешним видом (на высоте!), он подбирает отчёты, встаёт и поднимается до двери. Если бы вера хоть в какого-нибудь божка закрепилась в нём, он бы обязательно помолился. Сейчас — Босс этого уровня. И у него нет точки сохранения, чтобы переиграть. С первого раза, мощно, быстро, точно и чётко пройдёт все испытания. И снова выйдет победителем.       Хочется верить. Лишь бы всё было как всегда, и повлекло за этим как можно меньше последствий для него. Да и вообще, зачем ему Боги, если он верит в себя — это главное. Верит в собственные силы, собственный стабильный и никогда не подводивший его успех по контролю своей причуды.       «Кажется, вы слишком усердно работали. Это опасно». Да пошёл ты нахуй. Нашёлся тут, самый умный. Вон, не до тебя сейчас. Позже. Дома о тебе подумаю. Или не буду. Потом решу. Не сейчас.       Ручка под его ладонью ослабляет жар ладоней. Он готов. Ни шагу назад. Металлическая дверь под его усилиями пригласительно распахивается. Бакуго входит.       И его накрывает. Тишиной. Не успокаивающей, она буквально давит, вынуждает дышать через раз. Давит на уши страшным, могильным безмолвием. Он вытерпит.       Бакуго идёт уверенным, выверенным шагом только вперёд, к главному кабинету Шинсо. Оставляет позади себя вереницу закрытых звукоизоляционных кабинетов по бокам, игнорирует въедливый прогорклый запашок проводки. Не даёт себе и шанса для мыслей.       Жёлтый свет ламп создаёт ощущение асфиксии, похороненных надежд и отчаянья. Для многих здесь кончалась их карьера в «UA». Для многих начиналась. Его тоже. Но курировал тогда не Шинсо. Тогда бы он поплясал. Как уж на сковородке. Повезло же.       Хватит. В этом отделе не стоит тянуть время. Так же, как и давить на противника, потому что это обращается против тебя в большинстве случаев.       Это простая манипуляция, знакомая всем с детства. Чем дольше затягивается молчание, тем более неловко становится. И хочется говорить. Вытаскивать из себя ядовитых тараканов-мыслей. Всегда — вне воли, никогда — по настоящему желанию.       И этот придурок Шинсо обожает играть в это с другими работниками, потому что они привыкли подавлять и унижать себя, приглушая и заталкивая внутрь всё недовольство. Поэтому они раскалываются: вываливают всю неудобную правду, всё замолчанное, оставленное перевариваться в кислоте желудка. И Шинсо рад, он рад слышать правду, о которой не говорят. Которую оставляют только для семей в родном доме или друзей в идзакаях.       Но на Бакуго это не действует. Если ему что-то не нравится, он об этом скажет прямо, он попросит исправиться, он попросит переделать, он заставит послушать его и сделать, как ему надо. Потому что если ему что-то надо — это и есть рабочая задача для UA.       Бакуго говорит устами начальства. Возможно, немного грубее, чем предполагается. Но так более эффективно. Его сотрудники уже привыкли, а до других дел нет. Так лучше, потому что ему приходится переваривать через себя помойку недовольства вышестоящих Бучо. И надо доносить иначе, но прямым текстом, что нужно не только ему, а их боссам. Что нужно не только им, не только отделам. Что нужно клиентам. Людям.       «Запустить успокоительный газ в сектор С. Ущерб их здоровью дешевле…». Ага, людям.       Поэтому Шинсо, кажется, обожает его терроризировать. С появлением нового Качо в отделе «Горячей зоны», он по-настоящему заинтересовался. Потому что Бакуго оказался не обычным проходняком, а новой, неожиданной деталью. И её интересно изучать и вертеть под микроскопом, чтобы понять в каких ситуациях она подойдёт, а в каких упрётся углами. В какой ей потребуется изменить себя, заставить играть по его правилам.       И Бакуго ненавидит Шинсо, ненавидит его отдел, ненавидит эти полезные, — с профессиональной стороны, — тесты и методики управления персоналом. Он ненавидит, когда тот с ним играется, потому что когда лишь одному весело — это уже не игра, это пытка.       Бакуго стучится отмеренных три раза, но не вслушивается. Это бесполезно, все комнаты в этом отделе звуконепроницаемые.       Здесь хранятся, нет, лучше сказать оберегаются чужие секреты, словно врачебные тайны. И они собираются в углах тёмным осадком, вносят в атмосферу офиса темноту и удушливость.       Стены давят, пронизывают невидимыми взглядами под кружочками глазок-камер. Здесь нечем дышать. В пизду. Мысли его тут съедают. Поедают прямо заживо.       Бакуго открывает дверь резким порывом, но отмеряет силу достаточно, чтобы это казалось естественным, без налёта ненужных эмоций. В этом отделе он убивает в себе крутой нрав Бакуго Кацуки. В этом отделе он, словно актёр, надевает маску истинного японского Качо — сотрудника, управляющего целым отделом. — Бакуго-качо. — Шинсо улыбается, — нет, скалится, тянет тонкие углы губ в стороны, показывая угрожающе зубы. Волоски встают от повеянного искусственного дружелюбия. Урод. Урод. Урод. — Доброе утро. Я вас ждал, — и Бакуго закрывает дверь за собой.       Мышеловка захлопнулась — крыска поймана. Ловушка сработала. Деваться некуда.       Шинсо приглашающе протягивает руки к стулу перед своим столом. Бакуго садится, контролируя собственное лицо и тело: спокойное, без мимической морщины между бровями или поджатых губ, без скрещенных в защитном жесте ног или рук. Контроль. Нужно контролировать всё. От мелочей до самых важных деталей.       Приходится играть роль покладистого японского работника. Возможно, с налётом его темперамента и натуры, но без этого никуда. Полностью себя Бакуго изменить не может, но он может сгладить углы своего характера, чтобы полностью удовлетворять придуманной классификации «психического состояния».       Ему надо получить сто баллов в этом выдуманном опросе. Он выстрадает, но получит их.       Бакуго напоминает себе, что какую бы атмосферу таинственности или ужаса Мешки под глазами не создавал, он его не боится. Он ничего не боится. Это просто ещё одна проверка на прочность, которых было миллион, которые все он успешно прошёл. Он — Бакуго Кацуки, Качо отдела ЦУКС. Лучший. И он справится с этим навязанным бредом. Шинсо всего лишь человек, такой же как и он, поэтому опасности не существует. Он справится. Он готов.       Шинсо улыбается, подмечает его выстроенное спокойствие. И ставит первую пометку в своём планшете. Легче лёгкого. Всегда сложно начать, но в процессе можно подстроиться и вовремя исправиться.       Они кивают друг другу со всем выдуманным почтением. Не встают, кланяясь по пояс, а медленно качают головой, выражая хоть какое-то, добытое кровью и потом, уважение.       Бакуго просит себя, больше свою причуду, чтобы молчала. Никаких хлопков и щелчков, никакого дыма, никакого пота. Один фейерверк — и глаза напротив зажгутся восторгом от полученного эмоционального отклика. Но его не будет.       Он только пытается каким-то неведомым образом перенаправить пот в центр ладони, чтобы концентрировался именно там. Главное уберечь зажатый в пальцах отчёт, чтобы не промок, оставив следы-доказательства. — Что у нас на повестке дня, помимо проведения оценки эффективности вашего отдела? — Шинсо отвлекается на лежащий рядом планшет и проводит пальцем вниз. Может быть, выискивая что-то в своих заметках. Бакуго их не видит. Намеренно не смотрит.       Он спокоен. Спокоен, мать твою. Контролируя дыхание, продумывая каждое слово, Бакуго отвечает: — Готова объяснительная записка на тему увольнения… — Бакуго задумывается над именем того тупицы. Оно вертится на языке, но застревает на полпути и портит его стройное предложения. Он выкручивается: — Прошлого сотрудника, — Шинсо хмыкает и с предельным вниманием кивает на бумаги в его руках. — Кроме того, появились новые вопросы по поводу ночного инцидента с причудой «мимикрии эмоций». Отдел юриспруденции заинтересовался частотой повторения происшествий в этой компании.       Красноречие Бакуго льётся весенним ручьём, так же скоро и весело. Он умеет вертеть словами, и за словом в карман не лезет, знает как обыграть их практически безмолвную баталию с Тодороки в одно предложение. — Хорошо, я обеспечу всеми необходимыми данными для этого дела, — Шинсо кивает и молча, взглядом просит необходимые документы.       Бакуго не может вырвать из себя даже доброго слова и этикетного «Прошу», молча протягивая документы.       Шинсо прищуривается в мелком довольстве, а Бакуго внутренне хмыкает. Он настолько филигранно использует кэйго, насколько возможно. Но мелкие и незначительные детали может позволить себе отпустить. Боже, это бред — судить его за неиспользование всех раскланиваний. Он уже проявил себя на 75 баллов из ста как хороший работник.       Маска не трещит по швам, он успешно справляется. Молодец, Бакуго Кацуки. Продолжай в том же духе. Не облажайся.       Шинсо забирает бумаги и сразу же начинает просматривать. Его устрашающие лиловые глаза бегают по линиям иероглифов, и Бакуго даёт себе послабление в этом маленьком перерыве.       У него почти не метафорически болит голова от взгляда Шинсо — он всегда смотрит в точку на переносице. Никогда в глаза — соответствует всем правилам, никогда в пол — они равны. А в это, чёрт его побери, место, так и посылая разряды тока или отправляя в полёт невидимые пули. Приходится себя остановить, чтобы не потереть переносицу. И просто молча ожидать вердикта. — Меня устраивает, — Бакуго сдерживает рвущийся из него хмык, — ваша проделанная работа над объяснительной запиской. Я принимаю её, — и показушно ставит своё ханко.       Это маленькая победа в их разговоре. Не то чтобы он сомневался в своих силах. Просто в этом случае, как и с Тодороки, никогда не знаешь, что может не понравится Шинсо. Мерзкий интриган.       Бакуго кивает, сдерживает себя от желания пригладить воспалённую кожу на нагревающихся ладонях. Он может многое сделать, но на этикетные прелюдии у него не хватает сил, это просто выше него. Шинсо это прекрасно знает и делает ему эту поблажку, потому что справляется успешно — это Бакуго знает и без его тестов. — Отлично, раз с одним делом разобрались, давайте перейдём к разговору о том, какие всё-таки точно данные вам необходимо получить от моего отдела. — Тон голоса ровный, безэмоциональный, спокойный. Любой буддийский монах позавидует.       Бакуго ужасно хочется закатить глаза, потому что придурок и так прекрасно понял, какая информация от него требуется, но хочет его подольше помучить. — Как заметил Тодороки-качо. — В горле першит от складываемых звуков и их произнесения. Он уверен, что если ещё хоть раз произнесёт фамилию придурка с весомым качо на конце, он заработает ангину. — Во избежания иска о клевете, для новой версии отчёта требуются данные из внутренних HR-отчётов клиента. Прошу вас. — Он почти кусает себе язык от этой просьбе.       Бакуго обожает загружать работой своих коллег, потому что они зарабатывают таким образом себе на онигири и кварплату. Но просить кого-то по поводу других дел, касающихся только его — ненавидит. Однако в этом случае выбора нет. Он не выдержит две сессии садизма в «Ледяном отделе». Выговаривай, даже если сквозь зубы, ну же: — Отправьте по почте необходимую справку.       Шинсо скалится, безумно довольный его просящим уважительным тоном. Бакуго хочет дать ему по лицу, чтобы скрыть этот отвратительный оскал с глаз долой. Ведь наслаждается, ублюдок. Ни перед кем так сильно Бакуго не будет раскланиваться, но когда назревает оценка эффективности, то приходится играть в чужие игры. Но он начинает гореть. Блять. Боже. Ещё немного. Отвлекись.       На своей территории в следующий раз он ответит ему «со всем почтением». Только дождись, Бакуго устроит ему такое кэйго. Надо просто подождать. Это небольшое испытание, которое он уже наполовину прошёл. Половина. Пятьдесят процентов уровня пройдено. И столько же вероятности, что он проиграет.       Хватит. Без предположений. Он переживёт этот тест и вернётся к истинной сущности Качо в лице Бакуго Кацуки. Но сейчас придётся наступать себе на горло и идти на уступки. Никакой подмоченной репутации. Терпи, мать твою. Спокойнее. — Прекрасно, я вышлю к двенадцати утра всё необходимое, — и задерживается взглядом на его ладонях.       Бакуго чувствует, что близок к провалу, поэтому сжимает кулаки со всей силы, сдерживая зуд причуды. Никаких провалов, — вдох, выдох, неглубокие, лишь едва заметные по движению крыльев носа. Тише.       В следующий раз уже Шинсо будет играть по его правилам. Утырок. Под пристальным взглядом Бакуго картинно расслабляет ладони. И чертовски благодарен себе за то, что от них не идёт дым. — Тогда перейдём к оценке эффективности вашего отдела. Начнём с вас, Бакуго-качо. Проведём данную процедуре в формате устного вопроса-ответа. Я задам несколько вопросов. Весь разговор будет записан. Вопросы?       Да нет, блять, нет их. Быстрее задавай и закончим с этой каторгой.       Бакуго отрицательно качает головой. Он не произнесёт его фамилию. Сегодня — не заслужил. Возможно, это убавляет баллов уважения в глазах Шинсо, но ему уже всё равно.       Раздражение колючей спиралью закручивается в мышцах его предплечий, нагревая ладони. Давай, хоть что-то. Продолжай держать планку, ты же Бакуго-качо: — Всё понятно. Я готов, — кратко, по делу, без окраски.       Быстрее, скотина, быстрее.       Шинсо щёлкает по записывающему устройству. Такие обычно используются полицией, и ему приходится сдержать в себе рвущийся смешок от иронии. Ну да, да, как он там раньше сказал? Внутренняя полиция Айзавы? В точку. — Запись двадцать два. Пятнадцатое марта NN-го года. Десять тридцать. Производится оценка эффективности отдела Центра управления кризисными ситуациями, сокращённо ЦУКС. Возглавляет Бакуго Кацуки.       Пружина в животе сжимается. Апогей достигнут. Тошнота проворной змеёй ползёт от желудка к пищеводу. Желчь и кислота смешиваются в одно колюче-кислое месиво, опаляя пищевод. Ему приходится подавить усилием воли лезущий из ладоней взрыв. Расслабься. Дыши. Ублюдок. Ненавижу. Ненавижу. — … Оценка производится главой отдела кадров и трудовых отношений Хитоши Шинсо.       Всё. Началось. — Бакуго-качо, вы подтверждаете, что возглавляете отдел Центра управления кризисными ситуациями? — Да.       Мышцы сводит от тревоги всё сильнее и сильнее. Поясница напряжена, и спина изгибается в идеальную осанку — прямо, с раскрытыми плечами. Тихое, медленное дыхание. Ему стоит усилий не взорваться. Он ненавидит эти процедуры. Ненавидит до дрожи. Но это — начало, дальше, дальше — хуже. — Хорошо. Расскажите, сколько инцидентов было успешно, — он вдавливает это слово в воздух. Бакуго чувствует его на коже, — улажено, благодаря вашему отделу в этом месяце?       И здесь начинается это. «Момент, когда дыхание замедляется, и с каждым выдохом ты выпускаешь весь свой запас кислорода, и всё замирает».       Шинсо использует свою причуду.       И ты не можешь ей противиться.       Бакуго, не чувствуя себя собой, непроизвольно отвечает: — Сто двенадцать. Включая инциденты, произошедшие в ночную смену, — и его отпускает. Он выплёвывает эту фразу из себя против воли.       Сука. Какая же ты гнида, Хитоши Шинсо. От ладоней начинает идти дым. — Превосходный результат. Испытываете ли вы какие-либо трудности, находясь на руководящей должности? — О, любимый вопрос Бакуго. — Нет. — Быстро, резко, не думая. Почти не сопротивляясь действию причуды. Он уверен в себе. И этот вопрос заставляет расслабиться. Всё в порядке. — Это замечательно. Что вы скажите по поводу кратковременной потери сознания на рабочем месте во время улаживания инцидента в Синзюку?       Всё, блять. Конечная. Поезд останавливается на станции «Пиздец», просим выйти из вагонов. Пожалуйста, будьте внимательны, не забывайте свои вещи, — все секреты вываливайте на этом вопросе.       Бакуго взрывается. Ладони хлопают. Глаз дёргается. Дым валит от его ладоней не струйкой, столбом. У Шинсо расширяются глаза, будто горящие лиловым светом из-за причуды (возможно, так и есть? Или ему кажется?), и он выгибает бровь. Бакуго даже не хочет расшифровывать немой вопрос. — Ничего, — он сопротивляется.       Он не сдаётся, просто взорвался. Ну взорвался — и ладно. Все нервничают на подобном опросе. Хотя двумордый подонок, возможно, как глыба льда — такой же непоколебимый. И его это злит, что кто-то может быть лучше него. Кто его сдал. Кто. Кто крыса.       И в мыслях мигает красным: «Тебя не надо сдавать, ты сдал себя ещё тогда. По камерам было видно, как Киришима панически тебя зовёт. Как все напрягаются. Как в комнате уровень стресса — в максимум». — Ничего, — он давит, повторяет, сопротивляется. Ничего он не скажет. — Я просто был в поисках наилучшего решения для улаживания ситуации.       Хотя инцидент плёвый. Просто фигня. Любой дурак смог бы решить его за доли секунд. Он не сдаёт позиции. Это просто… — Услышал. Как вы оцениваете свой уровень стресса? — вопрос с очевидным подвохом, даже не скрытый. Шинсо уже увидел, что ему надо. — Низкий. — А думает другое: «Соответствующий уровню нагрузки. Будто ты не знаешь. В зеркало когда последний раз смотрелся? Твои мешки под глазами видно из соседнего офиса, тупица». Бакуго добавляет, припечатывает: — Я справляюсь с возложенной на меня ответственностью и успешно курирую проведение операций. — Хорошо. Как вы оцениваете работу собственных подчинённых? — Он, блять, играет с ним. Выбирает вопросы на грани: ходит по канату его нервов, балансирует между холодом и жаром. Посылает противоречивые сигналы. — Все сотрудники в моём отделе прекрасно справляются с возложенной на них ответственностью. Работа всегда выполняется быстро, чётко и в срок. Я не сомневаюсь в собственных работниках, — он не юлит, не уходит от ответа. На этот раз даже не сопротивляется.       Шинсо кивает. — Записано… — и повторяет всю информацию по кругу. Нажимает на выключение записи.       Они стараются сдержать себя. Но оба тяжело дышат. Бакуго от сдерживаемого гнева, от противоречивых эмоций. Шинсо от использования причуды.       Они смотрят друг на друга краткое мгновения, а потом оба отводят взгляды. И сдаются. Шинсо совсем как маленький ребёнок трёт глаза, оглаживает горло. Бакуго не знает, как физически работает его причуда. И ему уже всё равно. Бакуго держится за переносицу, а другую руку кладёт на подлокотник. Спасительный холод металла ослабляет жар его ладоней. Шипение наполняет комнату.       Они молчат долгие мгновения, оказывая друг другу немую дань уважения. Шинсо знает, как выматывают эти тесты и себя, и других. Но они обязательные. И они нужные. Бакуго думает о том, что никогда не сможет заниматься такой работой. У него не хватит ни сил, ни нервов.       Шинсо лучший в своём деле. И его отвратительная причуда — это монета с двумя сторонами о «худшем» и «лучшем». Он полезен в этом отделе с профессиональной точки зрения, однако худший в личном общении с людьми.       Его причуда оставляет отпечаток на его личности. Вызывает соответствующую — пугающую и совершенно не располагающую для общения репутацию. — Бакуго, — и даже без «-качо». Но этот раз не как с Тодороки. Это не неуважение, это другое обращение. Больше как коллега к коллеге. — Ты хорошо справился. Но Айзава-бучо уже знает о произошедшем, не было смысла врать.       Бакуго сразу же ощеривается, даже не дослушав. Какой-то даже животный инстинкт. Он понимает всю ответственность. Бакуго понимает, что облажался.       Море эмоций бушует в нём. Он не сдерживается, хлопки взрывов летят от его ладоней, искорки отщёлкиваются по бокам. Дым окружает его. Ему приходится раздражённо махать ладонью, чтобы развеять его. — Я знаю, но это… — он останавливается, ищет нужные слова. — Не то. Всё нормально. Мне не нужно ничего из того, что ты мне можешь предложить. Я в порядке, я справляюсь, — без фонящего раздражения, скорее даже вымученно, с долей искреннего отчаянья. Он вынуждает себя сказать: — Этого больше не повторится. — Брать перерывы нормально, — и Бакуго беззвучно хмыкает. И это говорит ему Хитоши Шинсо и его титул Мешков под глазами, идущий впереди него.       Он перебивает его. Сейчас никакого кэйго. Это личное. — Себе это скажи, — Шинсо устало кивает, но глаза всё равно закатывает. Засранец. — Я знаю, что происходит со мной лучше других. И это не то, о чём вы все думаете. — Усталость?       Выгорание.       Нервный срыв.       Бесполезный.       Место у окна.       Нет. — Я долго отсматривал материал с того дня. Я знаю о чём спрашиваю, и почему мне пришлось провести оценку эффективности. Не от большого желания, естественно, — Шинсо смотрит на руки перед собой.       В воздухе, кажется, повисает невысказанное: «Я не забочусь, но волнуюсь. Не как сотрудник отдела контроля за сотрудниками. А как человек за человека. Потому что знаю, что это такое». Бакуго чувствует это и отвечает предельно честно: — Я справляюсь. Нет никого лучше меня на это место. Это… просто случилось. И это больше не повторится.       В воздухе кажется повисает невысказанное: «Если я пойму, что не справляюсь… Я не приду к тебе и не скажу об этом. Я дам знать по-другому. И уже тогда будет решаться вопрос по-другому. Но я справляюсь. И буду справляться дальше».       Шинсо кивает, понимая. — Айзава-бучо послал меня решить этот вопрос с глазу на глаз с тобой. Это была его идея, но и это моя работа. — Как будто: «Я не от большего желания тут провожу с тобой сессию садизма». Бакуго кажется, что не всегда. Но, возможно не в этот раз. — Это заняло столько времени, чтобы проследить за твоей работой и найти ещё какие-то знаки, что ты… — «Устал. Не справляешься. Говори своими словами, Хитоши Шинсо, твою мать. Ты же такой крутой, Качо своего отдела. Я не фарфоровая кукла, за кого ты меня держишь, блять».       Шинсо замолкает. И Бакуго тоже молчит, обдумывая сказанное. Его эмоции перемешались в кашу. Давненько его так не потряхивало на рабочем месте. Сегодня прям апогей дерьма. — В общем, за твоей работой будут следить ещё пристальнее. — Это понятно. — Молчаливое «Я справлюсь» в прямом агрессивном взгляде глаза в глазе. Шинсо с достоинством на него отвечает. Это не вызов. Это чтение и понимание. — Ещё что-то? — Он устал. И хочет в свой шумный отдел к своим раздражающим громкоголосым коллегам. — И последнее. В ваш, — меняется, сразу меняется, — отдел сегодня будет переведён новый сотрудник. Айзава-бучо лично одобрил его кандидатуру после изучения дела. — Дела? Какого дела? — настороженно. Неужели к нему всё-таки послали крысу, чтобы та и следила за его работой? — Мидория Изуку. Уникальный кадр. Ноль причуд. Семь рекомендаций с прошлых мест, включая сталелитейный комбинат в Осаке, где он, судя по документам, получил производственную травму, предотвратив крупную аварию… Интересная психологическая устойчивость. И шрамы… весьма показательные.       «Ну и почему такой ценный кадр — в его «Горячую зону», а не в отдел к Шинсо или хотя бы к Тодороки?».       Пауза. Шинсо наблюдает, как Бакуго напрягается. Он не говорит, что «это мой человек». Он говорит: «С ним связано много вопросов. Я буду наблюдать за его адаптацией… очень внимательно» и невысказанное: и твоей работой через него.       «Какого хрена такой уникум к нам, на передовую? Шинсо что, решил подкинуть мне не крысу, а целого дикобраза?».       Ага, значит мы вернулись в строй, да. Никакого больше доверительного «Бакуго». Многого захотел. Момент их бессильной ярости и усталости развеивается, как дым с ладоней. Теперь мы снова Качо двух соперничающих отделов.       Бакуго игнорирует мысль о ноже в спине.       Отлично. Хорошо.       Он кивает, отвечает небрежным: — Услышал, Хитоши-Качо, — с нескрываемым раздражением в поджатых губах после слов.       Бакуго протягивает руку, чтобы забрать отчёт Тодороки. Ему отдают, глядя в глаза. Бакуго не смотрит.       Он молча суёт бумагу под подмышку и выходит из комнаты, тихо закрывая дверь. Направляется снова к лестнице. Его личному пространству для сброса давления.       Бакуго вымученно, но ухмыляется: подтекст, посланный в конце, он услышал. «Я внедряю в твой отдел ходячую загадку, за которой буду следить. Один твой неверный шаг в его сторону — и у меня будут основания к тебе придраться. Он — моя мина замедленного действия под твоим креслом, и ты об этом знаешь». Ладони взрываются чередой хлопков. И они — ответ.       Вызов принят.

***

      Бакуго снова выходит на лестницу. В пятидесятый раз за этот проклятый день. Боже, сейчас же до сих пор только утро. Пиздец.       Его потряхивает — и внутренне, и внешне. Будто прокатили на эмоциональных горках. Сегодняшний день похож на его персональный ад. Сегодня всё что можно было пошло не по плану. И началось с хрена из лифта. Возможно, без его дрянных слов он бы чувствовал себя гораздо лучше.       Бакуго не ощущает, он знает: контроль треснул. И в эту пробоину залезли чужими гадкими взглядами, потрогали за нутро, распространили червями разномастные эмоции. Ему нужно успокоиться.       Он с удовольствием сейчас бы ушёл домой. Мелькает уязвимая мысль, но он злится на неё. Злится на Шинсо. Злится на Тодороки. Злится на лезущего не в своё дело мужика из лифта. На новичка в его отделе. На всё происходящее за эти блядские два (серьёзно?) часа, что выжали его досуха.       Эмоционально. Бакуго чувствует себя опять уязвлённо и ранено. Он не привык себя чувствовать так. Это разрушительные чувства, расползающиеся ядом.       Его трясёт, ладони дымятся, взрываются чередой хлопков и щелчков. Это ранит, ранит, что его вытрясли, как куклу. Что все знают о его оплошности. И что за этим последовали очевидные последствия. В висках пульсирует толчками кровь, он задыхается. Каждый в этом ебучем офисе сошёл с ума.       Он драматизирует. Он просто перенапряжён. Он устал.       Но эти мысли не помогают, они только давят на заново вскрытую рану, что только начала заживать. Ему стоит успокоиться. Он сыграл по чужим правилам. Он сумел достичь победы в сражении, но проиграл в войне. В войне с Шинсо, с системой, с Айзавой. И в целом — с собой.       Неправда. Его просто вскрыли, как хирургическом столе. Это очевидная реакция на стресс. Сейчас он снова вернёт контроль и всё станет как прежде. Дышим.       Бакуго замирает, пытается контролировать сбившееся дыхание. Вот сейчас, наконец-то, он сможет психануть. Может показать, что зол и недоволен, что расстроен и разочарован. Всеми. И в большой степени — собой.       Он не совершал никаких ошибок по мере работы в отделе, по мере роста в должности, по мере работы в роли Качо. И эту досадную, мелкую оплошность заметили и, естественно, не переминули использовать против него. Он показывает высокие результаты, его отдел работает на сто процентов эффективнее под его руководством. Бакуго это знает. Они все это знают, все видели статистику. Он заслуживает своей должности.       Но он ошибся. Но не должен был. На кону стоит намного больше, чем деньги или работа в UA. На кону стоит его гордость. И по ней неприятно потоптались.       Его эмоции выходят из берегов, всё кроют и кроют его, как цунами. Бакуго не может взять себя в руки — ладони протестующе ноют, даже огрубевшая за года кожа неприятно стягивается. И горит. Снова горит адским пламенем. Он будто купается в лаве, ему режет глаза от собственных взрывов, всё больше и больше набирающих силу.       И Бакуго видит, как вместо мелких искр они раскрываются громогласными взрывами. Он должен взять себя в руки. Он в ёбаном UA — как будет смешно, если его отделу придётся решать проблему с его причудой и её неприятными последствиями. А они будут, если он не возьмёт себя в руки. Ему не пять. Не пятнадцать. Не двадцать пять. Хватит хуйнёй маяться. Бери яйца в кулак, слабак.       Кажется, в ушах звенит. Он в ограниченном пространстве с эхом. Естественно, звенит. Придурок. Ему что, снова десять? Где он вышел из себя в спортзале, почти подорвав свои руки. Глаза непроизвольно закрываются. Тёмное время. Прошли десятки лет с того случая. Были повторы, но они редкие. Настолько редкие, что можно сосчитать по пальцам двух рук. За его-то года это мало. И вот сейчас — снова. Блять. Отвлекись.       Бакуго обдумает всё. Обдумает все разговоры сегодняшнего утра, что прошлись по нём армией в стальных ботинках, отбивших на коже раны. На его, блять, душе раны. Каждую деталь проанализирует. Отрефлексирует. Чтобы понять, как двигаться дальше. Но сначала надо дожить этот день.       Дым заслоняет всё пространство собой, приходится разгонять свободной рукой спешными движениями. Не дай боже сигналка взрвётся. Пизда котятам.       Когда дыма становится меньше, а воздуха больше, он отвлекается на саднящие ладони. Слишком непривычно. Что-то не так. Они не просто покрасневшие. Кожа на костяшках пальцев лопнула, как пересушенная земля, обнажив ярко-красную плоть.       Из трещин под большим пальцем сочится сукровица, мгновенно прикипая к коже едкой плёнкой. И эти чёртовы корочки язв под ногтями, которые он две недели мазал той вонючей мазью, — половина из них теперь сорвана, превратившись в рваные, мокрые ранки. Опять двадцать пять, все старания к чёрту. Уроборос.       Пальцы непроизвольно дёргаются, сводящей судорогой, от которой горят предплечья. Он с силой упирается ими в холодный бетон стены, пытаясь задавить боль давлением. В висках стучит в такт пульсации в руках — единый, изматывающий ритм расплаты. Расплаты за следы амортизации, да.       Когда был ещё совсем мелкий, вот почти с горшка ему пришлось учиться управлять собственной причудой. Она слишком травмоопасна. Как для него, так и для других. Медицина медленно развивается, всё больше узнавая о причудах и подбирая для каждого индивидуальное лечение. Которое и не всегда помогает. Его причуда раскрылась чуть раньше положенных четырёх лет, на год раньше.       Вообще нет конкретной статистики, во сколько проявляются причуды, но к четырём годам часто уже видны какие-то новые особенности. И не только во внешности. Причуды — странная мутация, едва подконтрольная, требующая многих усилий со всех сторон. Но ребёнку сложно объяснить такие вещи. Особенно если этот ребёнок это он. Особенно, если его причуда зависит от эмоций. И тем более если она такая опасная.       Поэтому его руки грубые, с буграми затвердевших мозолей. Ему пришлось тренироваться с раннего детства, чтобы защитить собственное тело от причуды. Пока все остальные наслаждались детством, он учился подчинять себе своё же тело. Ожоги, саднящие неделями, от яркости его детских эмоций до сих пор напоминают ему фантомной болью.       Бакуго пришлось натренировать мышцы рук, чтобы суметь брать над собой контроль и научиться переживать судороги в предплечьях. Но с возрастом добавилась ещё и ноющая боль в пальцах не только от эффекта причуды, но и от профессиональной деформации — постоянная работа руками, даже если и сидя в кресле.       Давление на пальцы помогает не на много. Зато ладони охлаждаются на ура. Вот дерьмо. Этот день просто не мог стать хуже.       Он должен быть на уровне профессиональных геймеров, чтобы вовремя реагировать на происходящее на экране. Нужно сохранять высокую скорость реагирования и анализа ситуации. Необходимо успевать переключаться между разными показателями на четырёх мониторах. Не только с камер наблюдения, но и отслеживать данные, посылаемые его сотрудниками.       Надо уметь сохранять холодную голову, даже если ситуация критическая и достигает пика. Надо уметь слушать и слышать всех и каждого, чтобы менять план действий от новых данных.       И его причуда не помогает в этом. Бакуго должен был взрастить в себе нужную координацию движений и выносливость. Суметь игнорировать боль и вовремя брать над собой контроль, чтобы не спалить весь отдел до тла. Одной искорки хватит для пожара.       Вот так. Отлично. Концентрация. Концентрация на физической боли, в сторону эмоциональную. Нет, лучше в размышления о чём угодно, лишь бы не боль. Боль на недели. Опять. Снова.       В его голове отлично покопались, вывернули наизнанку, как тряпку, и теперь все швы торчат наружу. Вскрыли наружу гнойники. Он должен быть ещё лучше, он должен сделать ещё рывок.       Они хотят лучшего качо в «горячей зоне»? Они получат самого лучшего. И достойного ещё большего уважения. А не того, что получает сейчас.       Бакуго достигает состояния качающегося, плавающего равновесия, благодаря мыслям обо всём, что произошло. Но он прошёлся лишь по верхушке айсберга, чтобы отвлечься. Он не поленится, он вместо сна обдумает, в чём проиграл, а где вышел победителем. Какие понёс потери, и что теперь стоит во главе угла. Он всё ещё на работе, и под куда более пристальным наблюдением. Теперь ему точно нельзя облажаться.       Надо вернуться в отдел. Вернуться в строй. Вспомнить о том, что насущно. Проглотить исходящий гарью и смрадом клубок разочарования. Надо было продержаться дольше, суметь задержаться на этой планке, не показать ублюдку Шинсо свои истинные эмоции. Ведь не упустил случая ударить в самое уязвлённое место, которое вовремя не защитил.       Новый работник? Беспричудный? Семь рекомендаций? Да клал он на них, если тот будет работать так же плохо, как и прошлые тупицы. И Айзава может подавиться собственным выбором, если тот окажется неэффективным. Уж Бакуго оценит того по достоинству. Пускай возьмёт свои яйца в кулак и готовится.       Бакуго снова сосредотачивается на руках. Нарывы беспощадно ноют, пот заливает раны, вызывая ещё большую боль. Руками двигаться невыносимо больно, а ему работать и работать. Не дай бог сейчас прилетит какой-то вызов. Надо найти обезболивающее. На зубах трещит отчаянье. Надо посетить врача. Может быть, у него в столе ещё лежат остатки мазей с прошлого года. Приходится потрясти руками, сбросив лишние выделения, чтобы не портить штаны.       Глубокий вдох. Вот так, пара ступеней — и он в родной среде. Он почти готов. Просто… ещё пару секунд дыхания, чтобы прийти в себя. Это была пытка. Пытка, которую он пережил.       С потерями. С огромными потерями. И последствиями своего выбора — болезненным психом. Учился все года, чтобы в своём возрасте сдаться из-за какого-то тухлого перенапряжения. Вот же слабак. Ничего не укрыл, не защитил, не спас. Вышел обозлённым, надломленным, с поломанными заново руками. Как же всё-таки больно, ёб вашу матушку.       «"Кажется, вы слишком усердно работали. Это опасно", — спокойным, ровным и приятным голосом», — и внимательный взгляд зелёных глаз.       Мудила. Мудила. Мудила. Пошёл он, пошёл к чёртовой матери. Не дай Бог появится ему на глаза. Выколет своими же пальцами его огромные зелёные глаза. Зелёные? Выдох. Выдох. Выдох. Забудь.       В носу свербит из-за забитости дымом. Шаг. Бакуго втягивает в себя поглубже воздух, избавляясь от лишнего. Второй. Ступень за ступенью в знакомую, его, атмосферу. Где уже он устанавливает правила. Где ему не надо подстраиваться. Не надо выкраивать из себя того, кем он не является. Где всё ему знакомо. Это его стихия, и он там главный.       Ручка под ладонью ощущается морозным льдом. От неё его почти бьёт током, из-за пронизывающего импульса боли. И вот он. Вот его отдел. Терпи. Плохой день — не значит плохая жизнь. Всё у него будет заебись, даже если не сегодня.       Тепло. Здесь знакомо и тепло, его накрывает тёплым воздухом и уши заполняются разнообразным гамом, слившимся в один ком из мелких деталей. Стрёкот ручек, звук степлера, отрываемый скотч. На его лицо не лезет даже уставшая улыбка. Он слышит в отдельных звуках причуды его подчинённых. Все здесь, все на месте.       Бакуго чувствует, как внутри расслабляются стиснутые на его рёбрах тиски. Тело расслабляется: безопасная зона. Его «горячая зона».       Он задерживается у двери, наблюдая за отделом. Все разговаривают, что-то обсуждают, щёлкают мышками, что-то печатают, всё одновременно. Здесь нет давления, кроме единственного, которое он может принять. Все они могут.       Здесь нет стерильности, здесь нет ползающего мурашками ощущения ужаса. У каждого на столах не только нужное для работы, но и личная мелочёвка, и это добавляет его отделу живости. Каждая мелкая деталь воспринимается не только как привычный фон работы, а как доказательство, что он всё ещё тут, всё ещё держится.       Дверь за ним наконец-то захлопывается, и все сразу оборачиваются к нему. На мгновение замолкают, и в отделе остаётся только гудение техники. Бакуго хмурится — видит на лицах подчинённых смешанные эмоции от его вида. Ему это не нравится. Какие-то неровные заломы бровей, закушенные губы, частое хлопанье ресниц. Что за чёрт.       Бакуго находит взглядом Киришиму. Тот выглядит искренне взволнованным, полным переживания в направленном прямо к нему взглядом. От других это кажется ненужным и уязвляющим сочувствием, от него — привычной заботой. Это восстанавливает ему дыхание, заземляет.       Возможно, он выглядит просто немного хуже обычного. Не на много. Сейчас как скажет, и всё пройдёт. Эти гримасы уйдут с их лиц. — Что зависли? Работы мало? — и ребята возвращаются в строй, выпускают из себя непроизвольно задержанный вздох. Непривычно напряжённый, не такой. Он знает их слишком долго, чтобы отличить грани эмоций, понять, когда это что-то иное. — Бакуго-качо, я доделал анализ вчерашнего дела, скинул на почту. Пару минут и закину отчёт, — Каминари улыбается и показывает два поднятых вверх больших пальца.       «Жёсткий день?». — Можешь же, когда хочешь. Ставишь новый рекорд, Пикачу, — Бакуго дарит скупую, но заслуженную похвалу. Однако не даёт расслабиться, и добавляет: — Но бери пример с Мины, она первая в отделе по скорости.       Каминари не сильно сокрушается, но часто-часто кивает, нудя под нос что-то вроде: «Да-да, босс». — Да, да! Это про меня! И я почти закончила «чистку» по тому делу, — взрывается Мина восторгом. Бакуго помнит, какое «то дело» — дрянь.       «Видимо, правда тяжёлый день». — Молодец, — бурчит он.       Серо не заставляет себя ждать и со всей привычной ему простотой заявляет: — Я приложил к письму несколько вариантов 3D карт по недавнему происшествию, отсмотрите, пожалуйста. Расчёты тоже приложены, в них можете не сомневаться, — Бакуго хмыкает. Ещё бы. Но за то время, пока его не было, это хорошие результаты. Результаты, заслуживающие уважение. — Хорошо, — не сниходительно, но одобрительно. Однако промолчать не может: — Продолжай в том же духе, осталось ещё десять штук. Я помню.       Серо расслабленно качает головой, подтверждает. В любом случае это его работа. Бакуго не замечает кроткий взгляд на его ладони и поджатые губы.       «Лишь бы ребята не заметили. Иначе наступят на мину — и пиши пропало».       Они выдерживают направленный на них взгляд. Улыбаются, ухмыляются, кажутся привычной действительностью. Они разбавляют лижущие волны колких эмоций от прошедшего шторма. Они напоминают ему, что в них он может не сомневаться, что они на его стороне.       Бакуго неспешно начинает проходить мимо каждого стола, показушно заглядывая в мониторы. Кто-то хмыкает, все возвращаются обратно к рабочему процессу.       Открытые документы, специализированные программы моделирования пространства, карты разнообразных районов, сводки последних новостей, редакторы исходных кодов, внутренний чат отделов, настройки оборудования. Никаких лишних вкладок, всё по работе. Бакуго может гордиться собственной командой. В его отсутствие они уже заняты полезным делом, а не развлечением.       Бакуго не признается, но они радуют его и возвращают в привычное состояние. Хоть на пару секунд, но он перестаёт думать о крутящихся на периферии эмоций из-за прошедших встреч. Ладони благодарно молчат. Это должно казаться хорошим знаком для ребят. Он почти неслышно хмыкает. Вот она — его зона спокойствия.       Никаких новых переменных.       Пока Бакуго не обращает внимание на свой стол. То есть на человека, что стоит около него. Того самого, которому он клялся внутри себя выколоть глаза.       Тот самый ублюдок. Лифт.       «Кажется, вы слишком усердно работали».       Это он. Именно он — подосланная крыса Шинсо. Новый беспричудный работник.       Его глаза непроизвольно расширяются, а ладони, которые только что затихли, снова начинают тлеть. Боль простреливает их от мышц предплечий. Обостряется. Судорога дёргает палец. Тик под глазом. Сжатые челюсти. Его тело кричит. Мужчина облизывает губы, наблюдая за его руками. Руками. Ладони. Как будто проверяет: «Ты всё ещё горишь?».       Ему хочет гаркнуть: «Посмотри мне в лицо, сукин сын. Посмотри мне в глаза».       Он сдерживает внутренний хохот от сошедшихся в единую картину линий.       Этот поганец — живое напоминание о его слабости. Орудие Шинсо для дальнейшего наблюдение. Полное комбо. Спасибо большое. Не надо, заберите, ради всего святого, обратно.       Бакуго вспоминает, что теперь правила игры изменились. И эти изменения напрямую коснулись его отдела. Против воли параноидальные мысли наполняют его: «Что этот урод здесь делает? Что Шинсо ему нашептал? Он смотрит на мои руки. Он ждёт, когда я сорвусь?».       Это не перевод сотрудника. Это — установка камеры наблюдения прямо в его голову. Этот… Идзука? Изуку? Деку. Теперь не просто новичок. Он — материализованный стыд Бакуго, который будет ходить по его отделу.       Деку здесь — не просто новый сотрудник. Он — символ. Он видел Бакуго в лифте. И именно он сказал правду. Он теперь внутри его системы. И он будет наблюдать, хочет того Бакуго или нет.       Из него вырывается едкий, сквозящий ноткой отчаяния смешок. Это просто смешно. Почему именно этот парень? Вселенная даже свела их раньше, а он даже не догадывался. Как будто тут часто ошиваются новые лица. Безумие.       Это просто какой-то прикол. Шутка вселенной, да. Вот это ирония. Вселенная была бы отличной стендапершей. Полный зал хохота, аплодисменты. Смейтесь. Но Бакуго не смешно.       Киришима кажется сбитым с толку его реакцией. Он видит его состояние, слышит надломленные хлопки, видит сыплющиеся, как из рога изобилия, искры с ладоней. Он видит последствия его срыва — даже мелкую судорогу, открытое мясо из разломов кожи. Пот. Боль.       Его глаза. От Киришимы в то же мгновения посланный взгляд: «Блять, что произошло, Бакуго?».       Бакуго знает, что тот увидел больше остальных. Он уже заметил, что случилось что-то выходящее вон.       Это заметил каждый, но лишь он — больше. Не открытые раны, но и скрытую боль в уголках поджатых губ, некрасиво измятый, зажатый в тисках тела документ. Киришима может сложить все детали.       И он их складывает, но не высказывает вопросов, ищет взглядом ответы на его лице, ищет подсказку от Бакуго. Что случилось. Почему ты в таком состоянии. Как я могу тебе помочь. Но Эйджиро всё понимает и без слов. Просто замалчивает и так немой разговор и переводит внимание в другое русло. Пора сосредоточиться на главном.       Бакуго становится рядом с ними. Киришима звучит с неподдельным интересом, но слова его теряются во всплывающей растерянности на концах фраз: — О, Бакуго! Познакомься, это Мидория Изуку, наш новый аналитик. Только что из кадров, но, говорят, Айзава-бучо лично его выбрал! Парень, я тебе скажу, интересный…       Он бессмысленно кивает. Мужчина рядом в стеснении тянет губы. Бакуго бесстыдно осматривает того — его позу, расслабленную и открытую, без заломанных пальцев или нервного пота на лбу. Он до безупречного спокоен, в отличие от Бакуго. Буддийские монахи в ужасе от конкуренции.       Бакуго ищет слабину, притворство, угрозу. Не ведётся на улыбку, посланную Киришиме.       Он задерживается взглядом на зелени кудрей волос, россыпи ярких веснушек, огромных глазах, в которых спрятано что-то глубокое. Аналитический ум. Ум, который признал Айзава. Его глаза — как два колодца, и Бакуго целенаправленно ищет ответный взгляд. Он хочет видеть в них скрытые мысли, его скрытые мотивы.       Он хочет видеть в этих глазах хоть долю разумной мысли. Если он будет полезен — Бакуго… подумает. Он может иметь необузданный нрав, но он не идиот. За полезных людей надо держаться. Но этому новичку ещё надо доказать свою полезность. Всё докажут реакции, молчаливые действия, его, в конце концов, работа. Однако нельзя расслабляться.       Лицо напротив простое, но интересное. Без гримас, без глупой доверчивости, не искажённое наивностью. Просто есть какой-то странный шарм. И это у него была производственная травма? Стоит как ебучий буддийский монах и в ус не дует.       Бакуго раздражает это спокойствие. Ему приходится искать невысказанные мысли на его счёт в языке тела. Хоть в чём-то помимо лица. Больше, ему нужно больше деталей, чтобы знать, как правильно повести себя. Чтобы не обжечься и не обжечь. Чтобы он был главным в его отделе. Чтобы именно он расставлял камушки го правильной стратегии и оказался победителем.       Он уже принял вызов.       Деку поворачивается к нему. Бакуго ожидает. Ожидает этого сладко надушенного наигранной радостью и показным уважением «Я так рад работать под вашем началом!» или «Спасибо! Это честь работать в вашем отделе!». Но снова получает не это. — Бакуго-качо, — обращается безупречно вежливо, аж зубы скрипят. — Мидория Изуку. К вашим услугам. Готов приступить к работе, — но зубная крошка слетает, и челюсть расслабляется. Не подобострастно.       И наконец видит.       Он видит его. Ответ.       Бакуго во все зубы ухмыляется.       Мидория Изуку смотрит ему прямо в глаза.