С другой стороны

            Табаки посоветовал вести записи своих мыслей, а позже делиться с ним обязательно, ведь ему интересно, что там может твориться в чужой голове так быстро и суетливо. Навряд ли Македонский был готов показать их сейчас или через пару дней. Может, не хватило бы и всей жизни, чтобы признаться в своих записях хоть кому-то.             Заметка 1 «Аттракционы мне нравятся. Мы остановились у одного из них и почти весь вечер смотрели на закат. Никогда раньше Слепой не позволял мне увидеть, как солнце скрывается за горизонтом. Это удивительно красиво и ярко. Табаки снова заболтался, развлекая нас обоих смешными разговорами. Мне понравилось его слушать. Особенно сегодня. Он много рассказывал о том, что видел в этом городе. Мне даже начало казаться, что это место и есть то, что так долго искала Провидица».       Строчка была перечеркнута, словно автор побоялся собственных мыслей, постарался соскочить с темы или вовсе оказался чем-то занят.             Заметка 2 «Мы вынуждены остаться у большого колеса обозрения. После наступления темноты Шакал схватил горячку, всю ночи ворочался, хватался за ногу. Я снова перевязал его рану, однако в таком виде мы никуда не сможем пойти завтра. Табаки сказал, что это ничего, но впервые спросил, как выглядит его нога. Описывать местный разрыв страшно не хотелось, да и повезло, что отвечать не пришлось. В бреду он словно и сам не понял, чем поинтересовался. Я не хотел пугать его, особенно в таком состоянии … Всё ведь ещё заживёт. Помолюсь «Ей» за его здоровье, попрошу помочь пережить нашу дорогу до их стадиона.Такое странное слово. Но Шакал очень часто упоминает его и не просто упоминает, он постоянно рассказывает о том, какая там жизнь. У них есть постоянное электричество, тёплая вода и свои койки. И никто не знает там меня. Это главное: никто не попросит исполнить желание или отправить на другую сторону. Только до сих пор без понятия, что делать со шрамом. Он ведь бросится в глаза, а солдаты такого не потерпят. Мне нужно посоветоваться с Провидицей.»       Заметка 3 «Всё становится только хуже. У нас заканчивается еда и вода, тряпки и спирт. Я собрал всё, что сумел найти в этом здании, но навряд ли этого хватит, чтобы продержаться ещё пару дней. Мастерю стрелы, чтобы выйти на улицы города и собрать припасы.» «Шакал сильно бредит, но между тем иногда пытается меня отвлекать. Болтает про Русалку. И мне становится грустно. Не в плохом смысле грустно, просто иметь кого-то родного, наверное, так здорово? Какого им сейчас так одним порознь...»             Заметка 4 «Однажды Провидица не будет со мной так милостива, заставит ответить за всё, что я совершаю сейчас, но другого выхода нет. Материалов для перевязок больше не осталось, а рана Шакала начинает всё сильнее опухать и краснеть. Кажется, будто я ничем больше не смогу помочь. Разве что выйду за припасами? Табаки противится, говорит загадочное «Время сейчас неспокойное». «Да простит меня Провидица за ложь, которую я сотворяю с ближним своим. Всё в его благо. И этого хочу именно я.Ухожу сегодня ночью, когда Шакал уснёт, а до тех пор подготовлю всё необходимое на время моего отсутствия.»             Заметка 5 «Раньше я уже слышал описания Сиэтла от Табаки или Серафитов, что выплывали с острова, но никогда ещё не видел своими глазами, как же здесь бывает красиво. Всё действительно так, как мне рассказывали. Здания, пусть частично разрушенные и поросшие мхом, высятся так далеко, что в такие пасмурные дни, как этот, мне не увидеть даже их конца. Демонов нигде в округе не наблюдаю, но приближаясь к постам старых военных групп становится как-то неуютно. Будто бы кто-то наблюдает из окон тех высоких зданий. Провидица, вы ведь неоднократно писали, что демоны — это всё те же люди, но постигшие кару за свои деяния. Они отказались очиститься и уйти на другую сторону, но почему этому подверглись ещё совсем неокрепшие существа? В одном из постов, где я отыскал для Табаки лекарства, были умертвлённые дети. Они тоже поросли метками демонов. Разве они заслужили этого? Или то была расплата за деяния их родителей? Кажется, я начинаю путаться в том, что читал при жизни на острове. От здешних дорог всё превращается в кашу, но к вечеру я обязательно помолюсь. Обещаю.» «Ты пугаешь меня очень сильно. Я перечитал свои записи, где сомневаюсь в твоей власти и силах, но «Ты» всё равно сопутствуешь мне. Ни разу не повстречались мне ни большие, ни малые демоны. Даже враждебные солдаты не объявлялись в тех местах, где я искал припасы. Дай мне ответ: это всё кара за мои гнусные мысли или ты пытаешься что-то сказать таким образом? Знаю, я заслужил это всё, но то человеческое, чем ты наградила меня, всё ещё жаждет быть свободным.»       Карандаш вновь несколько раз прошёлся по последним строчкам, словно избавляясь от следов преступления. Македонский уже не раз ловил себя на том, что в его записях проскальзывают мысли Табаки, которые излагались в их диалогах по пути до колеса обозрения.             Заметка 7 «Пишу с утра, хотя вернулся ещё ночью. Шакал не спал. Весь побелел и, по-моему, даже истончился? Но на моё возвращение отреагировал так бурно, что чуть было не подскочил на обе ноги. Он тискал меня до посинения. Не помню даже: своего или моего. А потом так расчувствовался, что поцеловал в голову. Наверное, я весь раскраснелся так сильно, что даже с той стороны берега можно было бы увидеть! Он громко ругался и долго, трепетно обнимал, словно я был совсем родным. Только сейчас начинаю понимать, как это выглядело с его стороны. Я ни оставил ни записки, ни знака о том, что вернусь, бросив его здесь совсем одного с этой раной. Наверняка Провидица молила меня скорее возвращаться. И я вернулся, как только смог. Спасибо.» «Всю ночь просидели вместе. Сперва перевязывал рану потуже, потом пришлось обмотать лодыжку, чтобы боль не отдавала в ногу выше. Табаки не отпускал далеко от себя, хотя и уходить мне не хотелось. Вылазка в город оказалась такой утомительной, что в ночь я даже не успел помолиться, поэтому встал на рассвете, чтобы успеть загладить вину.»             Заметка 8 «В город больше не выхожу. Прошлой ночью мы слышали выстрелы где-то очень далеко. Табаки сказал, что их нельзя ни с чем спутать; попросил больше не пугать и не убегать далеко отсюда для нашей же безопасности. На миг показалось, будто Шакал совершенно не хочет возвращаться к солдатам. Он много рассказывал об их стадионе, но точно ли это были истории об этом месте? Русалка всегда сопровождала наши диалоги, словно... Неужели только она держит их там? И так уж сложно вырваться из военных? А сможем ли мы вообще добраться до убежища целыми?»             Заметка 9 «Сегодня меня разбудил Табаки. Впервые проснулся раньше меня и хозяйничал, пока не подскочила температура. Однако красоту он однозначно навёл: отрыл где-то странные игрушки и фигурки, железные и бумажные плакаты, даже приволок книги, совсем не похожие на те, что есть на острове. На страницах одни только картинки, но такие яркие и красочные, что я не могу оторваться. Мне страшно неловко за то, как хорошо может житься где-то вдали от тех людей. Они вырастили меня, воспитали, а я так просто променял их на солдата. Хотя нет, не на военного. На напарника. Или большее. Не знаю. Такого у меня ещё никогда не было.»       «Ему снова нездоровится. Лицо такое белое, похудевшее. После утренней перестановки он долго лежал на спальнике, отказывался от еды, а потом страшно замолчал. Не отзывался, не рассказывал ничего. Я подходил проверять, но Табаки даже не поворачивался. Что-то бормотал, царапая руку.» «Я увидел это. Нога вспухла слишком сильно, а рана стала расползаться по площади стопы, отёк поднялся к щиколотке. Разматывать повязку было тяжело и мокро. Не знаю, стоит ли рассказывать, что из раны начинает что-то сочиться... Когда тряпки спали, показалось посинение. Я уговаривал Шакала повернуться ко мне, ответить хоть на какой-то вопрос, но он просто корчился от боли, умоляя избавить от неё. Пришлось разорвать штанину, хотя лучше бы я этого не делал. Вся нога покрылась лиловыми и багровыми полосами, почти до самого бедра! Молитвы больше не помогают. Провидица отвернулась от него из-за того, что я недостаточно молился? Или она вовсе никогда не сопутствовала нам? Я больше не знаю, во что мне остаётся верить. Рану обмыл и поднял ногу повыше, потратил всё, что оставалось из лекарств. Сегодня ночью уйду за новой порцией. Великая, прошу, сохрани ему жизнь в моё отсутствие, не дай умереть ни в муках, ни в покое сейчас.»       В этот раз отсутствие Македонского было замечено сразу. Табаки кричал, звал его, умоляя просто побыть рядом, но никто не пришёл. Доползти до записки было слишком тяжело. Ногу словно прибило к полу, а мозги плавились от любой мысли. Солдата мотало из стороны в сторону, било притоками боли, заставляя сбиться с пути. Стопа становилась всё больше похожа на балласт, особенно, когда пришлось проползать маленькую ступень.       Резь растеклась по ране, заставив сдаться. Но Македонский ведь скоро придёт. Переложит на сухой спальник, перебинтует стопу, укроет. Лишь бы не попался никому на глаза. Выстрелы что-то подозрительно участились, прибавили в звуке. **       Военная группа направилась оцеплять новую зону. На этот раз буря сыграла в пользу их плана, заставила Шрамов отступить, прекратить войну на некоторое время, чтобы не терять людей зря. Дороги открылись для выезда, хоть и размылись под сильным дождём.       Указанием Ральфа было зачистить зону близ колеса обозрения. Оттуда могли поступать новые волны сектантов, поэтому не стоило пропускать такие сокровищницы.       Колёса затормозили у бездорожья, после чего солдаты повалили из машины. Волк, вымотанный продолжительными столкновениями со Шрамами, выполз из кузова в числе последних. Несмотря на несколько дней ожесточённых битв, старший лейтенант брался за любое поручение, данное главой фронта. Возвращение Кузнечика встало на первое место в том числе, от работы нельзя отлынивать. —Задумался о чём-то, Волк? Наши уже разбежались, - Чёрный вручил товарищу револьвер, после чего потащил за собой. —Здесь может оказаться Сфинкс, ну, или залежи этих сучат, - старший лейтенант прищурился, рассматривая местные постройки.       Внимание солдата привлёк треплющийся в далёком окне огонёк. Огнестрел в руках Волка сразу указал на находку. —Вон там, увидел? —Ага, мелькает, - Чёрный кивнул стоявшему неподалёку солдату с собакой, —Горбач, с нами.       Три силуэта замаячили на входе в жёлто-зелёную постройку. Собаку пустили вперёд, хоть хозяин и был против отпускать животное так далеко. —Хватит, брат, мы здесь не на выгуле, она должна приносить пользу, понимаешь? Мы рядом, ничего не станется, - Волк зажёг фонарь на рюкзаке и стал вести носом оружия по округе, как бы прощупывая обстановку. —Вы уже схватили так огоньку, зачем было втягивать ещё и животных? - Горбач уже собирался отозвать собаку к себе, как вдруг та сорвалась с места и побежала вверх по лестнице.       Солдаты рванули следом, прислушиваясь к доносящимся откуда-то издали мольбам. Волк вылетел вперёд, заряженный и напряжённый, окликнул Кузнечика, но на этаже встретил только знакомое тело.       Товарищ, в разорванных штанах, грязной майке и с кровавыми тряпками в ногах, лежал поперёк ступеней так, что даже лица не было видно. Но руки выдали сами. Плетёные браслеты помогли опознать ещё издали. Шакал не шевелился, даже когда собака стал облизывать щеку. —Обыщите тут всё, Сфинкс наверняка неподалёку, я чувствую это, - волчьи кулаки сжались непроизвольно.       Старший лейтенант подлетел к товарищу и попытался перевернуть одной рукой. Стал заглядывать в лицо, расталкивать и трясти. Соратник выглядел неестественно неживым, от чего Волку даже сделалось не по себе. Вдруг и с Кузнечиком они опоздали? Вдруг их пытали здесь и измучили до смерти? Такого позора солдат себе не простил бы. Они поклялись не разлучаться, значит должны выполнять.       Тощая рука выгребла старшего лейтенанта из анализа событий. Табаки сжал предплечье вооружённой руки Волка и криво улыбнулся. —Как здесь оказался? Где сейчас лысая кошка? —Нам помогли, сейчас тоже помогут. Нужно дождаться Македонского, - Шакал старался приподняться, чтобы оглядеть не успевших разбежаться присутствующих, но снова опал к полу, —Где вы потеряли Сфинкса? Неужели он до сих пор не вернулся... Затеял прятки по-крупному? Как всегда, водишь ты. —Что с ногой? От тебя пасёт хуже, чем от патрульных, в курсе? Не знаю, может, гнить начала? - с подозрением бывший лидер группы направил дуло револьвера прямо на товарища, —Заразился, да? Укусили?       Пёс Горбача тоже приблизился к раненой ноге, обнюхивая человека с любопытством. Наверняка от Шакала таким раньше не пахло.       Остриё стрелы вонзилось почти призрачно. Испуганный скулёж собаки раздался на всё помещение, оповещая о присутствии враждебного нарушителя. Волк тут же занёс пистолет и огляделся, приказывая сдаться самостоятельно. Стрельнул по лестнице без предупреждения. Ни звука. Только Горбач бросился к любимцу, пытаясь закрыть от опасности. Чёрный же распыляться не стал: подхватил раненого товарища и поспешил за поваленный шкаф, чтобы затем скрыться на нижних ступенях. По зданию эхом прошлось: «Оцепите! Внутри вооружённый враг!»       Горбача с собакой приходилось почти выпинывать, слыша, как свистят где-то под ухом стрелы. Волк палил не глядя, создавал суматоху, чтобы успеть выскочить на улицу без лишних потерь. Новых дыр в спине или груди ему уж точно не хотелось. Сфинкс не оценил бы метаморфоз.       Из здания мужчины вывалились уже все вместе. Шакала погрузили в машину с медиками, сторожевого пса рядом. Постройка напротив колеса обозрения стала превращаться в мышиную нору, откуда кошки своими когтистыми, огнестрельными лапами выуживали невидимую мышь. Волк не видел происходящего: автомобиль быстро рванул к убежищу, как и приказывал Чёрный. Не видел, но чувствовал: Кузнечик ближе, чем кажется. Зацепят и даже не заметят. С Табаки стоило бы переговорить иначе: подоходчивее. В добром здравии. Он знает, где Сфинкс. **       Никогда столы в госпитале не веяли смертью так, как сегодня. Руки совсем не держали пилу, дрожали, плясали под давлением страха. Под ножом лежал родной брат, превратившийся в совсем дикого. Русалка работала, не поднимая глаз выше зоны операции. Даже лицо Шакала закрыла полотнищем, чтобы не думать о плохом. Но о плохом только и думалось. Бинты красились кроваво-красным, гнойно-желтым и мутным. Стопа постепенно теряла опору в виде тела: отделялась от человека. Медсестры вокруг суетливо посматривали то на процесс, то на лицо девушки, искажённое немым отчаянием. Мозг не работал с руками в паре. Всё делал за неё опыт, пока мысли уносились далеко к брату, такому покалеченному и измученному, но хотя бы живому. Упустить его - не в целях Русалки, и тело её словно само это чувствовало, поэтому орудовало скальпелем, пилой и бинтами как большим механизмом.       Ампутация отняла много времени и сил, но дала надежду. Девушка ждала, пока брат придёт в себя, попросит о чём-то или позовёт. Специально села поодаль, чтобы не спугнуть. Но за штору заглядывали солдаты в форме: «Готов? Очнулся? Ральф ждёт его». И Русалка тянула время: то новые перевязки, то периодизация лекарств и обезболивающих. Надо было дотерпеть, пока придёт в себя. Наказать молчать о Серафитах и слушаться приказов, однако Шакала увели раньше. Цепные псы словно караулили, пока тот распахнëт глаза, чтобы тут же схватить и вывести в коридор.       Младшая бежала за братом до самого кабинета начальства. Умоляла дать Табаки время оклематься, перевести дух. Свыкнуться с мыслью о потери ноги. Только вот солдаты не слушали. Вели по привычному маршруту, пока не свернули на лестнице. Этажом выше ждали адские котлы: допросные комнаты заработали свою славу не на словах. Русалку бросило в холод, бесстрашные руки сами цепанули братские плечи и дёрнули на себя. Рядовой нахмурился: он был больше и сильнее, попытки медика ничего не стоили, но вот её наглость оскорбляла приказы и сам авторитет главы фронта. Крупный, грубый кулак зарядил по лицу девушки, мигом потерявшей равновесие на последних ступенях. Русалка схватилась за лицо, зажмурилась, хотя не прекратила выплакивать дать хоть минуту на разговор с братом. Но двери уже хлопнули. **       Война с Серафитами растягивалась и набирала всё большие обороты. Территорий, подверженных пламени и пальбе, стало чересчур много. Однако солдаты всё ещё не добрались до острова. Шрамы прорывались вперёд, давили своей слепой верой, напором и лозунгами о возвращении Красного дракона. Слепой не позволял себе покидать берег. Выжидал, когда все, умеющие держать хоть какое-то оружие, пробьются к фронту. Долгосрочное ожидание скрашивал пленный, теперь уже даже более свободный, чем многие из последователей. —И всё же... Мне кажется, что вы зря скрываете это место и своего, как говоришь? —Дракона. —Да, именно. Если это настолько спасительно, то почему бы не обеспечить этим всех людей? Этим вполне можно было бы поделиться, тем более что ваш Пророк именно этого и хотел, - солдат потянулся, присматриваясь к берегу острова, оставшегося позади. —Они сами не хотят этого, Сфинкс, мы же не против привести всех на ту сторону, были бы только силы, - Слепой держал бинокль перед глазами, хотя сквозь мутное стекло увидеть хоть что-то на линии сражений было сложно. —Ваш пророк хотел спасти всех, а вы калечите. .. - Кузнечик был мгновенно прерван многозначительным взглядом, —спасаете? Неужели только так можно получить это благословение? —Ты прочитал всё, я знаю, но нужно понять, ради чего это спасение. —Ради искупления. Вакцину не смогли создать и это посчитали дурным знаком, помню. Но про средства Цикад не мог знать никто, их всех перебили, - сморщившись, Сфинкс перевёл взгляд на Бледного, —как давно существуют Серафиты? —Тебе эта информация не нужна, достаточно знать, что о тебе тут готовы позаботиться, Кузнечик.       Неосторожно сказанная, вылетевшая по случайности фраза сбила солдата ВОФ с толку. Временные рамки не могли уложиться в голове. Шрамы ведь появились за пару лет до распада Цикад? Откуда они обладают такими знаниями, откуда взяли дневники, и кто их написал. В голове роилось страшное: их фракция всегда была на стороне Серафитов, а Волк, самый близкий и дорогой человек, сейчас где-то там воют с их союзниками, даже не подозревая о правде? Пускать партнёра под пули не хотелось, а заслонять ему глаза своим молчанием тем более. Волк выслушает, поймёт и сможет вернуться к нему. Нужно лишь достучаться. —У вас есть рации? Сгодятся любые. **       Угнаться за машиной, быстро исчезающей среди развалин и зарослей, казалось настоящим сумасшествием. И всё равно приходилось идти, ползти, а иногда и бежать. Солдаты забрали Шакала, чуть было не скормили кровожадному зверю, а сейчас увезли на стадион. Македонский пробирался за ними, не жалея сил, шёл всё время, пока дорога была видна. Ориентировался по зданиям: вот музей с характерной надписью, вот магазины и целая улица кафе. Как и рассказывал обо всём Табаки. А вот и солдаты, занявшие почти всё близ воды. Юноша стал чересчур часто встречаться с военными: не лицом к лицу, а издали, из укрытия. Прятаться он уже научился, по крайней мере, от ВОФ это было проще, чем от былых соратников. Проблемы возникли при приближении к зоне парков. Вокруг стали распыляться толпы людей в форме, с винтовками, пистолетами и самодельными бомбами. Вооружены были до зубов, но одно ли это вызывало затруднения. Македонский застал целый погром, побоище с Серафитами. Страх забился под ногти, забрался под куртку с эмблемой и прошелестел на затылке. Кругом сновали враждующие стороны, готовые грызть друг друга до полного уничтожения. Попасться можно было обоим, но ясно кому страшнее: вновь оказаться в золотой клетке, задушенным и окрылённым, волшебным для такого количества людей - гибель. От того на ум и пришла идея, предложенная Шакалом ранее. Из рюкзака пропавшего спутника оказалась извлечена маска, спокойно закрывавшая всё лицо. Оставалось только натянуть капюшон, застегнуться и спрятать лук. Последнее, что связывало Македонского с Серафитами оказалось загнано в потрёпанную бездонную сумку Шакала. Закутанный силуэт полетел от одного здания к другому.       И сразу наткнулся на группу солдат. Те что-то кричали и приказывали, оттягивали за разбитые машины, но тут же с немыслимой ненавистью рвались жечь, расстреливать сектантов. Зрелище стояло кровавое. Люди мешались в траве, бились в рукопашную, оказавшись слишком близко, а пули Македонского нарочно летели мимо, криво. Будь здесь поменьше людей, это вызвало бы вопросы, но в горячке сражения даже перебежки подозрительного солдата не смущали ровным счётом никого.       Из огня удалось вырваться лишь с темнотой, когда силы у враждующих поиссякли, а местность стала чуть более бугристой и труднопроходимой. Серафит немым призраком проскочил ожесточённый бой и перебрался в густо посаженные здания разных магазинов. Даже здесь можно было отыскать трупы солдат и членов культа. Маску снимать не стал: возможно, где-то поблизости бродят военные, готовые досмотреть любого, кто вызовет вопросы. Нужно было только не попасться. Добраться до холодных огней вдалеке, а дальше время покажет. Македонский ведь никогда не был на стадионе и, хотя столько наслушался от напарника, сейчас не имел представления, как обойти местную охрану.       Воцарившаяся война не сыграла на руку. Контрольно-пропускные пункты кишели солдатами, клыкастыми зверями и фонарями, под которые явно не стоило подлетать. Из кустов было слышно, как охрана переговаривалась, собираясь рассосаться по площади. Этим можно было бы воспользоваться. Первая стрела угодила в мясистую руку одного из солдат. Мужчина скрючился и зажал рану, почти закричал, если бы не получил ещё один деревянный стержень. Пора было менять локацию, иначе военные, которые заметят пропажу одного из бойцов, быстро сориентируются и начнут палить из ружей слишком метко. Казалось, перед лицом стоят уже не люди, заботящиеся об этом месте, помогающие встать на ноги и восстановить правительство, а те, кто взращивают клыкастых тварей, машин для убийств и захвата. Но даже это не останавливало перед молитвой после каждой метко выпущенной стрелы. Постепенно мольбы слабели. То ли от усталости, то ли после увиденных кровавых стрельбищ. Сошли на нет. Солдаты. Удалось освободить целый пост, приблизиться к забору и забраться на территорию стадиона.       Совесть не позволяла снять с мёртвого шлем, чтобы закрыть лицо чем-то другим. Провидица не простила бы подобного, она уже не прощает этого, но так ли оно важно, когда Табаки забрали прямо через пекло бессмысленных сражений, увезли, наставляя пистолет. Соратники так не делают.       Двигаясь тенью, Серафит нервно осматривался, забивался за поваленные ёмкости, мусор или контейнеры, пока не добрался до вытянутого сетчатого коридора, завешенного полотнами. Иного входа в помещениях никак не наблюдалось. И он побежал насквозь. Быстрее пройти, успеть, пока не объявился кто-то из местных. Шаги привлекли внимание. Вокруг вдруг раздался грозный лай, невидимые мохнатые силуэты приблизились к границам вольера и стали лупить когтистыми лапами по шахматам, грозясь разорвать своими зубами и заодно созвать сюда очередную порцию военных. Македонский сперва даже опешил, слыша вой одновременно слева, справа, со спины. Секунду помедлив, сорвался с места ещё быстрее, вылетел лицом вперёд и тут же оказался за грудой ящиков.       Прямо от вольеров двигался силуэт в куртке не по размеру, с миской в руках и совсем без оружия. Последний вагон, чтобы узнать, как ориентироваться в этом муравейнике. Шрам поднялся во весь рост, натянул тетиву и прицелился, после чего глухо заговорил: —Где Табаки? Я вас не обижу, не бойтесь, просто ответьте.       Человек, словно почувствовав опасность, мгновенно выронил миску и приподнял руки, после чего стал медленно оборачиваться. Но не успел Македонский опустить оружие, как солдат рывком накинулся прямо на шею, крича, что не позволит никого мучить, не пропустит никуда. Тонкий кулак ударил прямо по челюсти, оголив худые запястья в знакомых плетёных браслетах. Удары приходились слабые, но быстрые, уворачиваться было совсем сложно, поэтому Серафит стал сдирать с себя маску. —Русалка! - руки в веснушках на ощупь оттянули медицинскую маску с чужого лица, заставив замереть. —Ты? Что ты здесь делаешь? Уходи, пожалуйста, здесь не безопасно. Уходи, - женские руки толкнули от себя, после чего медик поднялась и отстранилась. —Мне ничего не нужно, просто пусть отпустят Шакала. Это совсем не то, что он мне обещал.       Напряжённый голос удивительно громко перебил: —Его задержали. Из-за того, что мы приняли твою помощь. А он, совсем будто тронулся, стал агитировать прекратить истребление Шрамов.       Русалка вдруг отвернулась, покачиваясь вперёд-назад, пряча руки, а после попросила вернуть сумку. Сопротивляться Македонский не стал, протянул рюкзак сестре напарника, на что девушка вытащила оттуда маленький пистолет и дрожащими руками стала перезаряжать. —Я заберу его из допросной, и мы уедем. Уходи и ты, пока не попался. Мы перед тобой в долгу... Поэтому иди, иди пожалуйста! —Его держат там? Проведи меня туда и я, - Македонский неосознанно завторил словам Провидицы, —переведу вас из этого ада.       Русалка смолчала, просто направилась вперёд, передав юноше свою медицинскую маску, чтобы скрыть шрамы.       Через военных проходили без происшествий. Девушка рассказывала о немом стажёре, о целях обхода и упрашивала пропустить, пока дело не дошло до верхних этажей. Ещё на лестнице пистолет в чужих руках сжался покрепче и спрятался за спину. На всякий случай. —Это только с обучения, дайте нам пройти в допросную, хорошо? Ральф послал нас сменить перевязку заключённому.       После упоминания некого мужчины слова Русалки обрели больше веса. Им вручили ключ и пропустили на чересчур прохладный этаж. По длинному коридору тянулись закрытые двери, из-за которых скрипели стонущие голоса. В голове рисовалось, словно парочку из них Македонский уже слышал на острове, но сестра напарника развеяла думу, когда распахнула железную дверь и влетела в сырое, грязное помещение. На полу была застывшая кровь, в тёмных углах забивалась плесень, а светом служило маленькое окошко под потолком.       По комнате были разбросаны столы, стулья, на одном из которых сидел, как тряпичная кукла, Шакал. Привязанный к спинке, повёрнутый к двери спиной, совсем раздетый и с бинтом на ноге. Точнее на том, что осталось от отпиленной ступни. Сестра бросилась к заключённому и горячо обняла, скрывая от холода и посторонних глаз. Затем принялась рассматривать, постепенно становясь всё спокойнее. —Почти живой, - растянулась в грустной улыбке, потянувшись к сложным узлам, —Я тебя заберу, и мы уедем. Плевать куда. Мы просто больше не будем с ними, я не хочу никого убивать, не хочу, чтобы убили нас или наших товарищей.       Дверь за спиной скрипнула. В проёме показался силуэт солдата, держащего в руке рацию. —Ральф не давал распоряжений, Русалка, о твоём нарушении уже заявлено. Он скоро будет.       Девушка поднялась от брата и вдруг подняла заготовленный пистолет, умоляя солдата убраться отсюда по доброй воле. Руки вспотели, но от того лишь крепче схватились за рукоять.       Македонский, скрывшийся за ближайшим столом, поджал губы. Вид у девушки был слабый и напуганный. Попавший в ловушку зверёк выглядел куда лучше, чем она. Не выстрелит. Стрела сама встала на место, приметила себе путь. Но мужчина в дверях опередил. Вдруг запалил из автомата по мебели. Пистолет с грохотом выпал из хрупких рук, но сама Русалка прикрыла брата. В допросную камеру прошли солдаты во главе с ним. Высокий, черноволосый и мрачный мужчина. Главный среди всех членов ВОФ - Р1. Приказ был отдан. Солдаты оторвали девушку от пленного и стали вязать к соседнему стулу, разрывать форму прямо на ней. Пошли шепотки. Так голодные псы искали третьего, пока Ральф не отозвал лишних. Дверь за ушедшими захлопнулась и в клетке остались только они: пленные, мрачный мужчина и двое смотрителей, словно чуявших, что понадобится подмога - выловили «стажёра» и задержали в углу.       Глава фронта побрёл до связанных родственников и остановился прямо между ними, задумчиво перебирая глазами то по одному лицу, то по-другому. —Я ведь предупреждал, что ты не должна быть допущена до заключённого, разве нет? —Он ни в чем не виноват, правда! Ему ведь всё почудилось, да? Табаки, да ведь? Он просто уйдёт с фронта и исчезнет из Сиэтла, - девушка испуганно наблюдала за начальством, будто могла подготовиться к предстоящему. —Ральф, остынь и освободи её, она тут не причём. Это я её принудил тогда, ясно? Я сказал, что мы теперь должны за спасение этому Серафиту, ты слышишь? Мы ведь можем разобраться, как солдаты, просто развяжи её и дай уйти, - договорить Шакал не успел, закричал, задергался.       На пальцы Ральф натянул металлический кастет и рывком зарядил Русалке в ключицу. Через гортанные крики просочился хруст кости. Стул с девушкой перевернулся, заставив удариться ещё и затылком. Но вооружённый кулак не остановился. Поднял медика за длинную косу и ударил под глаз. И ещё раз. И ещё раз. Русалка истерично визжала, дёргалась и пыталась отвернуться, но кожа уже разорвалась на щеке. Заблестела горячая кровь. За следующем ударом с громким треском ушла на бок челюсть, с губы потекла кровь. Уши стало закладывать от болезненных оров. Причём издавала их не только младшая. Табаки повалился подбородком вперёд ещё при первом ударе по сестре, завопил, что сделает всё, лишь бы «допрос» прекратился. Ральф с презрением пнул по чужому лицу, отталкивая первого заключённого подальше, но так, чтобы тот видел. Держал глаза на виду. В руках мужчины без парочки пальцев блеснул нож. Ветром полоснул прямо над макушкой, и волосы, сплетённые в косу, рухнули на пол, пропитываясь стекающей кровью. Бельё Русалки тоже испачкалась багряным ручьём. Но всевластные руки не пощадили. Продолжили лупить, пока изо рта не вылетел первый зуб. Схаркнулся на пол прямо с ошметками крови. Девушка страшно рыдала: билась в дрожи, стирала запястья о верёвки. Уже не могла смотреть: глаза залило кровью, дышалось тяжело, только через перекошенный рот.       Ральф отпустил заляпанный стул, когда услышал деревянный треск. Шакал так бился о полы в камере, что ножка стула не выдержала: растрещалась и лопнула, ослабила верёвки на здоровой ноге. Пришлось оставить пленницу на время. Но прежде, чем приняться за следующего, хищные глаза вцепились в висящую фигуру парня в маске. Грубый, запыхавшийся голос скомандовал: «Сдерите-ка тряпку с лица. Он мне не знаком». Медицинская маска, вымокшая от слез ужаса, больше не защищала. Она лишь устрашила сильнее. На лице главы фронта заиграла неизвестная эмоция, похожая на победоносную радость или какое-то осознание. Так выглядел по-настоящему проницательный взор. —Это ты их спас, да? И сейчас пришёл сеять смуту среди солдат? Русалка, что нужно делать со Шрамами?       Ответом были лишь рыдания, смешивающиеся с чавкающим звуком. Слова не могли нормально выходить с перекошенного рта, растворялись в крике. Брат отвечал за девушку агрессивными всплесками, дёргал освободившейся ногой и пытался подползти к сестре.       Ральф был вынужден оторваться от Шрама. Как большой клыкастый зверь подобрался к Шакалу и проехался по обрубку ноги. Запылившийся бинт поалел, а горло зарезало от крика. Р1 схватился за лохматые волосы на затылке Табаки и приподнял чужое лицо, словно спрашивая, дотерпит ли он до конца. Только ответа мучитель не дожидался. Сразу оттянул руку наверх и с усилием ударил вниз. Кровь брызнула из носа, размазалась вместе с соплями по лицу, а голова снова поднялась и с размахом прибилась к полу. Кровищи стало ещё больше, солдат кричал и извивался, пытался зацепить ногой главу фронта, не доставал какие-то жалкие сантиметры. А голова всё билась и подымалась, пока кровь не запеленила всё лицо. Тогда в ход пошёл уже нож. Полоснул прямо над ухом и повёл вниз, отделяя внешнюю раковину от головы. Шакал ревел, вырывался, оставляя всё более глубокий порез, пока «допросу» не помешала потасовка на фоне.       Македонский, весь страшно побелевший и механический, выбился из рук охраны и подцепил пистолет, брошенный Русалкой. И пока один из военных пытался выбраться из пыточной, второй уже схватил пулю в ногу. Дуло передвинулось на недовольного мужчину и было готово выпустить новый металл, но глава фронта поднял окровавленное месиво лица с пола и укрылся им. —Станешь стрелять? Давай, ему хуже уже не будет.       На Серафита смотрели перепуганные глаза. Табаки кашлял кровью и не шевелился, мямлил что-то про освобождение сестры и побег, обзывал мужчину за спиной. Перед лицом Македонского всплыла картина: руки незнакомца словно снова душили напарника, намеревались убить. И пистолет выстрелил, как когда-то выстрелил лук. Плечо Ральфа пробило насквозь. Тот отшатнулся и стал зажимать дыру, красящую свитер в красный. Серафит был готов кинуться освободить Шакала, но тот закричал, что Русалка должна быть первой, что она наверняка убежит. Не поддаться было сложно, поэтому верёвки спали в первую очередь с девушки. Она поднялась, зашаталась, но побрела помочь освободить брата.       Перед носом упавшего Табаки повалилось тело. Миловидное лицо сестры обезобразилось шумным выстрелом. Казалось, будто на кожу справа наложили кровавую, бурлящую маску, что открывала вид на кости и мышцы. Но всё было взаправду. Глазницу задело выстрелом, от чего оболочка яблока лопнула и наружу полилась белёсая жижа. У ранения закипала кровь. Патрон дробовика размозжил всё так, что кость раскололась и вылезла наружу. Русалка больше не дышала, не двигалась, даже не кричала. Зато кричал старший брат, осиротевший в одно мгновение. Перед глазами вторился кадр, как сестра ловит удар и замирает навсегда.       В ушах уже хаотично шумело и гремело. Слезы заливали обзор, а руки, неким образом освобожденные, тянулись к трупу сестры. Хотели обнять, оживить того, с кем рос всю жизнь, но со спины тянуло назад, что-то шептало и пыталось остановить. Македонский старался поднять Шакала, пока сюда не сбежалось больше солдат или пока Ральф не добрался до оружия посильнее, чем нож, но тщетно. Оттащить от тела Русалки было практически невозможно. Уговоры не помогали, а выдуманные или не очень шаги нагоняли паники. Исключительно рывками удалось оторвать напарника, подхватить и затолкать себе на спину, выбежать в коридор. Кровь стекала на Македонского то с лица, то с болтающего уха Табаки, обжигала напоминанием об увиденном и разжигала настоящее пламя. Пуль только осталось не много.