Тайная мечта о шоколаде

Дни сменялись ночами в тягучей, монотонной последовательности. С того самого рокового побега прошло чуть больше недели, и всё это время Мира не выходила из квартиры Юны. Сначала это было спасением, потом — тюрьмой. Скука, острая и разъедающая, точила её изнутри. Даже любимые карандаши и блокнот не приносили облегчения — линии выходили нервными, беспокойными, и она каждый раз с досадой отшвыривала их. А самое главное — из её головы никак не выходил магнат. Он преследовал её не только в редких, прерывистых снах, где образы фабрики смешивались с его ледяным взглядом, но и в бесконечные часы бодрствования. Она вспоминала каждую его колкость, каждый оттенок его голоса, ту мимолётную, почти нереальную теплоту прикосновения в его кабинете. Это было недолго — их знакомство, — но этого хватило, чтобы он глубоко, подобно корням ядовитого, но прекрасного растения, вросся в её сознание. Мира отказывалась это принимать. «Глупость, — твердила она себе. — Идиотская, наивная, подростковая глупость. Он — тюремщик, идиот, манипулятор». Но почему же тогда её мысли так навязчиво возвращались к нему? Она ловила себя на том, что строит в воображении альтернативные сценарии: а если бы она не убежала тогда из сладкого леса? А если.... Даже во сне он был не столько мучителем, сколько центром загадочной, манящей бури. Как будто он на расстоянии выкачивал из неё силы, а она даже не замечала, как истощается. Она продолжала переписываться с Бриджит и Лукасом. Эта виртуальная связь стала тонкой нитью, связывающей её с нормальным миром. С радостью, которой было больше, чем она чувствовала на самом деле, Мира рассказывала им о жизни до фабрики — о колледже, о рисовании, о мечтах стать кондитером. Эпизод с золотым билетом, фабрикой, побегом и воровством в магазине она, конечно, опускала. Как ни старались ребята деликатно выведать, что же её так потрясло, она держала оборону. Наступил вечер. Продукты подходили к концу. Она съела последнюю пачку быстрозаваримой лапши, и пустой холодильник уставился на неё немым укором. «Нужно закупиться нормальной едой, — с решимостью отчаяния подумала она. — Иначе желудок взбунтуется окончательно». Надев чёрный, неброский худи с капюшоном, она натянула его почти на глаза, быстро оценила пустынную улицу из окна и выскользнула наружу. В магазине она двигалась быстро, не поднимая головы, сжимая в потной ладони несколько купюр от Лукаса. Набрала макарон, дешёвых сосисок, чая, овощи — того, из чего можно что-то приготовить. Обратная дорога казалась вдвое длиннее; каждый шорох, каждый дальний звук двигателя заставлял её внутренне сжиматься. Вернувшись, она с облегчением захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сбросила капюшон. Тяжёлый пакет упал на пол. Она стянула худи и бросила его на диван, собираясь вздохнуть полной грудью. — На удивление практичный выбор продуктов. Хотя макароны этой марки слишком быстро разварятся. Голос. Бархатный, пронизывающий, окутывающий с головы до ног, прозвучал прямо за её спиной. В душе что-то ёкнуло — не страх, а странное, предательское облегчение, смешанное с ужасом. Она слишком измотана этими однотипными днями, чтобы испытывать животный ужас. Жизнь за эту неделю будто растянулась в годы бесцветного существования. Но сердце, вопреки всему, отозвалось резким, болезненным толчком. Медленно, будто под водой, она повернулась. Вилли Вонка стоял посередине комнаты в гостиной. Не в своём фирменном бордовом сюртуке, а в тёмно-сером, почти графитовом костюме, который делал его фигуру ещё более строгой и неземной. Он не выглядел разгневанным. Скорее… наблюдательным. Как коллекционер, нашедший потерянный экспонат в неожиданном месте. — Незапертая дверь, — тихо констатировала Мира, не в силах выдать больше ни звука. — Недостаток, который следовало бы исправить, — парировал он. Его фиолетовые глаза скользнули по её лицу, задержавшись на синяках под глазами. — Особенно если вы намерены вести жизнь отшельницы. Хотя, судя по всему, она вам не слишком идёт, судя по скудному набору продуктов и отсутсвия денег. Мира глубоко вздохнула, собирая остатки воли. — Как бы вы ни пытались, у вас не получится забрать меня обратно. Я не вернусь. Вонка приподнял одну бровь. — «Забрать» — какое драматичное слово. Я напоминаю, мисс Ванголд, что у вас остались невыполненные обязательства. Отработка. Кроме того, — он сделал лёгкий, ироничный жест рукой, оглядывая пустую, запылённую комнату, — посмотрите на себя. Вы чахнете здесь в одиночестве, ваше поведение и настроение, судя по всему, деградировали. Как тяжело, оказывается, без социума. Взаперти. Иронично, не находите? Его слова, как всегда, били точно в цель, но сейчас они не вызвали вспышки ярости, а лишь горькую усталость. Мира позволила себе расслабить плечи, сдаваясь под напором этой невыносимой правды. — Если вы пришли только чтобы поиздеваться, то можете идти нахер. Это из-за вас я вообще в этой дебильной ситуации. — Из-за меня? — он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось. — Вы сами себя загнали в угол. Причём с завидным постоянством. Кто велел вам бежать? Пытаться вырваться? Цепляться за каждую возможность «поймать приключение на мягкое место», как выражаются в ваших кругах? — А как по-другому? — голос Миры начал набирать силу, в нём зазвучала накопленная за неделю злость. — Если бы я этого не сделала, вы бы стёрли меня в порошок! Кого бы вы послушали — меня или своего «невинного» драгоценного наследника? — В запале она ткнула пальцем в его грудь. Вонка аккуратно, но твёрдо убрал её руку. — Зачем же переходить на физические аргументы? Мы, кажется, в цивилизованном веке. Камеры, в конце концов. Умпа-лумпы. Они бы всё рассказали. Они, в отличие от людей, не врут. Я давно разобрался во всей этой истории с пропажей, может, за хорошее поведение, я вам раскажу как-нибуть и.. Мира не дала ему договорить, её слова вырывались лавиной: — Если вы всё разобрались, зачем я вам тогда нужна? Зачем вы пришли? Чтобы силой забрать на отработку? Или снова вспомнили про власть и решили поиграть в кошки-мышки? Знайте, я заеблась Она увидела, как его дыхание — всегда такое ровное, контролируемое — на миг сбилось. Грудь под строгим пиджаком приподнялась чуть резче обычного. Он… волновался? Решившись на отчаянный шаг, Мира подняла голову и, преодолевая внутренний трепет, встретилась с его взглядом. И мир перевернулся. В его фиолетовых глазах не было привычного льда или насмешки. Они были… глубокими, тёмными, как ночное небо перед грозой, и в них плескалось что-то невысказанное, тревожное и бесконечно уставшее. Это был взгляд, который она бессознательно искала все эти дни — взгляд, в котором была та самая, убаюкивающая и одновременно будоражащая сложность, недостающая ей спокойная, необъяснимая уверенность. Он потянулся к ней. Не резко, а медленно, давая ей время отпрянуть. Она не отпрянула. Их губы встретились. Это не был поцелуй от злости или вызова. И не насмешливая проба. Это было что-то совершенно иное. Чувственное, неизбежное, как падение после долгого полёта. Абсурдность ситуации — что он, всемирно известный затворник, предмет обожания и страха, явился сюда не для обвинений или поимки, а для этого — растаяла в этом касании. Он, казалось, сбросил тонкий слой позолоты со своей ледяной маски, обнажив под ней нечто живое и уязвимое. Он приобнял её за талию, сильной, уверенной рукой. Его трость с глухим стуком упала на пол, но сейчас это не имело ни малейшего значения. Мира, привстав на носочки, обвила его шею руками, вцепившись в мягкие волосы у его затылка. Было тепло. Неожиданно тепло. От него исходил густой, знакомый аромат — тёмный шоколад, дорогой виски с дымком и теперь, отчётливо, лаванда. Он был твёрдым, сильным, но его прикосновения, его губы были на удивление мягкими и… почти неуверенными, будто он сам был шокирован этим прорывом чувств. Казалось, в этот миг им обоим хотелось, чтобы время остановилось. Но воздуха не хватало, мир плыл, и они, почти одновременно, оторвались друг от друга, чтобы перевести дух. Вонка отстранился первым. Он отвернулся, прокашлялся — сухо, в кулак — и, когда заговорил, в его всегда идеально чистом голосе слышалась лёгкая, неприкрытая хрипотца. Он не смотрел на неё. — Что ж… Принимаю ли я это как согласие вернуться? На сей раз — на добровольных началах? Мира, всё ещё ощущая на губах его вкус, медленно растянулась в улыбке. Простые, физические вещи — учащённое сердцебиение, дрожь в коленях, жар в щеках — вгоняли в краску куда сильнее любых его саркастичных реплик. Ей отчаянно хотелось повторить это, хотя с момента, как они отлипли друг от друга, прошли лишь жалкие секунды. Она ответила с невероятной, новой для себя уверенностью, глядя на его профиль: — Получается так Кажется, он только что на собственном примере показал ей, что происходит, когда слишком долго пытаешься контролировать всё, включая собственные чувства, — рано или поздно они находят лазейку и вырываются наружу с утроенной силой. И, судя по его всё ещё слегка сбившемуся дыханию и разбитой трости на полу, он и сам это осознал. Теперь её ждали не побеги и отчаяние, а совершенно новые, пугающие и головокружительные приключения. И её проводником в них снова будет он. Вилли Вонка. Человек, который только что доказал, что даже в самом безупречном, холодном механизме может биться живое, пылающее сердце.