Тайная мечта о шоколаде

Покончив с беззвучной истерикой, Мира поднялась с пола, её тело ныло от напряжения и холода. Она прошла в ванную, умылась ледяной водой, которая не столько освежила, сколько болезненно стянула кожу. Глядя в зеркало на заплаканное, бледное лицо с тёмными кругами под глазами, она чувствовала себя абсолютно разбитой. Живот предательски и громко заурчал, напоминая, что последний раз она ела вчерашний ужин на фабрике, да и то почти не притронулась. Мысленно извиняясь перед Юной за вторжение, она поплелась на крошечную кухню, отделённую от гостиной барной стойкой. Чувство стыда горело в груди — она не только вламывалась в чужой дом, но теперь и собиралась рыться в запасах. Шкафы были пусты, кроме пачки соли и нескольких пакетиков соевого соуса. «Придётся идти в магазин. Воровать. Чудовищно», — пронеслось в голове. Но альтернатива — умереть с голоду в четырёх стенах — казалась ещё чудовищнее. Однако в её нынешнем виде — в коротких шортах и яркой футболке — она была как мишень. Зайдя в спальню, она открыла шкаф. К счастью, телосложение у неё и Юны было схожим, только Мира была чуть пышнее в груди и бёдрах. И тут же она нашла то, что нужно: старые вещи подруги, оставшиеся с времён «до похудения». Она достала просторный чёрный лонгслив из тонкого хлопка, тёмно-синие, почти чёрные, широкие шорты-бермуды, поношенную джинсовую кепку с чуть загнутыми полями и небольшую чёрную сумку через плечо из грубоватой ткани. Переодевшись, она почувствовала себя немного невидимкой. Одежда была простой, немаркой, кепка скрывала часть лица. Быстрым, решительным шагом она направилась к ближайшему супермаркету. Внутри магазина её охватила новая волпа паники. Она никогда ничего не воровала. Каждый шаг по ярко освещённым проходам давался с трудом. Голод сводил желудок спазмами, голова кружилась. «Сколько я уже не ела?» — думала она, подходя к стеллажу с лапшой быстрого приготовления. Дрожащей рукой она взяла одну пачку, оглянулась и, приоткрыв сумку, приготовилась положить её внутрь. — Воровать — нехорошо, ай-яй-яй, — раздался знакомый, теперь абсолютно трезвый и полный лёгкой насмешки голос прямо у неё за плечом. Мира вздрогнула и медленно обернулась. Перед ней стоял тот самый парень из кафе. Тот самый пьяный мажорик. Сейчас он выглядел… абсолютно обычным. Привлекательным, даже. Светлые, почти льняные волосы, аккуратно уложенные, чистая кожа без изъянов, серый худи на полумолнии, прямые тёмные джинсы. Он улыбался — улыбка была открытой, чуть озорной, с ямочкой на щеке. Ничего общего с тем жалким, помятым существом, которое пыталось к ней приставать. Мира виновато опустила глаза, сжимая пачку лапши в руке. — Я… я сама прекрасно понимаю, — прошептала она. — Но это… вынужденная мера. Её живот в этот момент громко и продолжительно заурчал, выдавая её с головой. Парень замер с приоткрытым ртом, явно собираясь что-то сказать, но тут к ним, словно маленький, смуглый вихрь, подлетела девушка. Она была чуть ниже Миры, с пышной шапкой чёрных непослушных кудрей, смуглой кожей и большими, карими, очень выразительными глазами. На ней была короткая юбка в складку и объёмный свитшот с мультяшным принтом. Она ткнула парня пальцем в грудь: — Лукас! Опять пристаёшь к незнакомым девушкам? Я же тебе говорила! — её голос был звонким и полным искреннего возмущения. Лукас (значит, его зовут Лукас) лишь ухмыльнулся, не отрицая, но и не подтверждая. Они принялись спорить — не агрессивно, а так, словно делали это каждый день на протяжении многих лет. Это было странное, живое, увлекательное зрелище. Их перепалка, возникшая якобы из-за неё, но мгновенно перешедшая на какой-то личный, привычный уровень, вызвала на усталых губах Миры слабую, непроизвольную улыбку. Пока она витала в облаках, наблюдая за ними, Лукас перевёл дух и снова обратился к ней: — Так что случи… — но не успел договорить. — Что случилось? — тут же перехватила инициативу смуглая девушка, поворачиваясь к Мире. Её взгляд был полон неподдельного беспокойства. — Ты выглядишь… как после апокалипсиса. В хорошем смысле! То есть… не в хорошем… ой. Мира вздохнула: — Я не могу рассказать. Слишком долго и… странно. Если… если мы когда-нибудь ещё встретимся, я обязательно всё объясню. Лукас, похоже, горел любопытством. Он напоминал ей саму себя в моменты неудержимого интереса к чему-либо. — Ну хотя бы намекни! Может, помощь нужна? Мы можем… — Лукас, хватит! — девушка цокнула языком, и в её тоне прозвучала такая привычная, почти сестринская строгость, что это было одновременно смешно и умилительно. — Видишь, человеку некомфортно! Мира, решив взять ситуацию в свои руки, сделала шаг вперёд и протянула руку. — Мира. Меня зовут Мира. Лукас с сияющей, как солнце, улыбкой тут же схватил её руку и принялся трясти её вверх-вниз с невероятным энтузиазмом. — Лукас! А это Бриджит! Мы… — он кивнул на подругу. — Которой уже хочется тебя придушить, если ты не прекратишь молотить бедной девушке руку, — с ноткой раздражения, но беззлобно сказала Бриджит, мягко высвобождая руку Миры из его хватки. — Привет, Мира. Прости за этого идиота. Они так хорошо относятся ко мне, после эмоциональных качелей Вонки они кажутся такими... живыми? В такой момент? Это казалось невероятным. Лукас, понизив голос до доверительного шёпота, спросил: — Слушай, а номер телефона дашь? На всякий случай. Вдруг опять мой «дурацкий брат» будет приставать? — он подмигнул Бриджит, которая в ответ лишь закатила глаза. Мира печально покачала головой: — Я… я потеряла телефон. И денег нет совсем. На их лицах появилось одинаковое выражение — острое, искреннее сочувствие. Они переглянулись, и между ними прошёл какой-то беззвучный диалог. Затем Лукас полез в карман худи и достал не самый новый, но явно рабочий iPhone 7 в простом чёрном чехле. — Держи. У меня запасной. — Нет, нет, я не могу… — начала отказываться Мира. — Можешь! — хором сказали они. Бриджит мягко, но настойчиво вложила телефон ей в руку. — У него таких три штуки валяется. Правда, Лу? Повернув телефон экраном вниз, Мира увидела, что между задней панелью и чехлом была аккуратно вложена хрустящая пятитысячная купюра. Она ахнула, пытаясь вернуть деньги. — Это что… нет, ребята, это слишком! Лукас закрыл её ладонь своими руками. — Это не подачка. Это помощь другу, который попал в переделку, — сказал он уже без тени шутки, его голубые глаза были серьёзны. — Мы рады помочь. Правда, Бри? Как-то странно всё идёт: фабрика, вонка, побег, ребята — слишком много событий за столь короткое время. Может, это что-то значит? Например, то, что я в коме? Бриджит кивнула, улыбаясь. — Он иногда говорит умные вещи. Раз в год, но говорит. Бери. Купи себе еды, чего-нибудь нормального. — Она взяла телефон, быстрыми движениями открыла приложение «Заметки» и вписала два номера. — Мой и этого болвана. Звони, когда будет свободная минута. Или если что. Мира чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз — от странной, щемящей теплоты. — Я… я потом обязательно всё верну. И отблагодарю. Обязательно, — выдохнула она, сжимая в руке телефон, который казался сейчас самым ценным грузом на свете. — Главное — держись, — сказала Бриджит, а Лукас просто улыбнулся и махнул рукой. Они попрощались, и Мира, с новым чувством — не такой всепоглощающей безысходности — набрала в корзину уже не воруя, а оплачивая (с полными руками у кассы), продуктов: пару пачек лапши, хлеб, колбасу. Нужно было экономить. Вернувшись в тишину квартиры Юны, она разобрала пакет, наскоро приготовила лапшу и съела её, стоя у окна, глядя на пустынную улицу. Это был самый вкусный, самый насыщенный вкусом обед в её жизни. Горячая, солёная, простая еда наполняла не только желудок, но и как будто по капле возвращала её к реальности. Мысли, однако, не отпускали. Что теперь? Найдёт ли её Вонка? Через сколько? Сможет ли он выйти за пределы фабрики? Что он сделает, если найдёт? А эти новые ребята… не подосланы ли они? Нет, их реакция была слишком искренней. Или она уже совсем перестала разбираться в людях? Настолько фабрика затуманила разум. Усталость, накопившаяся за эти сумасшедшие дни, накрыла её с головой. Едва её голова коснулась прохладного дивана, "просто чтобы перевести дух", сознание поплыло, и она провалилась в глубокий, беспробудный сон, где не было ни снов, ни кошмаров — только тёмная, безмолвная пустота забвения.