amuse-bouche

I’ve seen myself before

It's not me anymore

I broke myself

For you

Glass Tides — Shattered Glass

      — Бокал шампанского? Минхо резко обернулся, едва не подавившись вполне себе неплохой закуской, которую только впихнул себе в рот, не гнушаясь светского этикета на этом вечере. Нежная пряность горгонзолы захватила его рецепторы, морская свежесть сдобренной лимонным соком устрицы все еще цвела на языке, и разбирать по нотам приятные закуски были куда интереснее, чем вести на первый взгляд непринужденные беседы с коллегами по ремеслу. Любой разговор требовал вовлечения, игры, правила которой люди принимали, только переступив порог большого, оформленного в стиле ар-деко зала, но Минхо по правилам играть никогда не любил. За это его не переносили фотографы, сценаристы, продюсеры, число которых за последние несколько лет сменилось с однозначной цифры до двузначной. Минхо не конфликтный человек, просто говорить и делать то, что предписано сценарием, а не внутренним порывом, всегда противоречило его натуре, как и нахождение здесь, в нынешней точке, когда толпа знакомых и незнакомых лиц весь вечер обтекала его по касательной с прохладными формальными улыбками, приклеенным ко ртам лишь потому, что того требует игра. Он бы здесь и не оказался, если бы три года назад его физическое совершенство, возведенное в абсолют танцевальной практикой, не было случайно замечено директором по маркетингу одного крупного бренда. Минхо привычно ставил танец, направлял юные умы, жаждущие расцвести в своей карьере, и команда смм-щиков в агентстве, где было его основное место работы хореографом до сих пор, просто сняла этот момент, а он взял и завирусился. Так заговорили про лицо Минхо, пропорции, чарующую силу, которое источает его тело и манеры, и предложили стать амбассадором. Он долго не соглашался, игнорировал звонки, письма и встречи, которые ему настойчиво назначали, потому что быть направляющей тенью куда интереснее, чем светить собственным лицом на обложках журналов и в крупных аккаунтах бренда, но в конце концов согласился просто от скуки и на условиях, что его коты получат брендовую одежду в первую очередь. А потом вспышки фотокамер, перелеты, светские вечера и… — Сынми… — Минхо вовремя одернул себя, когда выросшая из-за спины фигура, протянувшая ему бокал, обрела среди мутных сливающихся лиц знакомые черты. — Ким Сынмин. Сынмин, не отрывая взгляда от его лица, передал бокал. Небрежное со стороны касание отозвалось мурашками в затылке. Сынмину перед вечером уложили волосы так, чтобы открыть его лоб, и Минхо с недовольным прищуром подметил, что черты его лица стали острее и выразительнее. Пристальный взгляд из-под резкого разлета бровей взметнул внутри волнение, забурлившее пузырьками, как в бокале с шампанским, который Минхо с нечитаемым выражением лица принял и поднес к губам. Сынмин не улыбался ему, но в темных глубоких глазах мерцала недоступная никому в этом зале улыбка — незаметная, неуловимая, скрытая в тонких искорках, обрамляющих бездонные карие радужки. — Ты непривычно формален, — поддел его Сынмин и незаметно встал ближе, скользнул рукой будто в карман белоснежных брюк, но на самом деле перед этим невесомо, легко и привычно коснулся кончиками пальцев бедра Минхо. — Удивляешь. Минхо закатил глаза и отошел к следующему столу с закусками. От первого глотка шампанского стало жарче, брендовый костюм, пошитый из плотных материалов, плотно прилег к коже, подобно второму слою, и столь же плотная лента, повязанная на его шее аккуратным небольшим бантом, показалась на мгновение невыносимо тесной, сдавила горло, и Минхо захотел так же, как на сцене, резко сорвать ее и отбросить в сторону, как аксессуар, лишь мешающий свободным движениям, но пока не мог себе этого позволить. С незаинтересованным видом он схватил первый попавшийся амюз-буш — нечто, напоминающее тартар из тунца в плотной тарталетке, — и надкусил, стараясь не смотреть в сторону вновь приблизившейся к нему высокой фигуры. — Тебе нечем заняться? — резко спросил Минхо, когда Сынмин с невыносимым безразличием оглядел заставленный закусками и шампанским мраморный столик. Краем глаза Минхо уловил, как он потянулся к переносице, но тут же медленно отнял руку — видимо, вспомнил, что сегодня домашних очков на нем нет. — Журналисты только и ждут возможности крупным планом отснять твои блестящие цацки. Сынмин тихо хмыкнул. — Хочешь рассмотреть поближе? Минхо не хотел, но взгляд все равно скосил. На открытой из-за широкого выреза груди качалась, как маятник, тонкая золотая цепочка с нанизанным на нее кольцом, завораживала. Желание намотать эту цепочку на кулак и притянуть за нее к себе ближе запульсировало в сжатых руках, которые Минхо тут же спрятал в карманах, и забилось в голове навязчивой мыслью. Чужое присутствие рядом ощущалось острее из-за нескольких недель разлуки. Плотный график выматывал, отнимал последние силы, и встречаться в общей квартире не получалось из-за разницы расписания. Когда Минхо был дома, Сынмин уезжал на очередные съемки. Когда съемки заканчивались и Сынмин возвращался, Минхо не вылезал из студии, закаляя очередных новичков, изъявивших желание построить непростую карьеру. Ирония жизни была такова, что свела их снова на общем светском мероприятии — не на кухне за спокойным ужином, не в гостиной за просмотром очередного нового бестолкового фильма, не в спальне, когда, укрывшись для удобства разными одеялами, они в ночи друг к другу жались, и Минхо, по обыкновению спавший всегда неспокойно, забрасывал на Сынмина ноги и утыкался ему в спину, дергал чужое одеяло на себя и просыпался в привычных уже объятиях Сынмина, который спал всегда дольше него. Не дома, а здесь — в помпезном зале с высокими потолками, где дорогие закуски терялись среди мрамора, зеркал и мягкого, почти интимного света, распадавшегося на зелено-белые отражения. — Не неси чушь. Цепочка отражала мерцающий свет, тянула к себе взгляд, и Минхо едва держался. Сынмин ничего не ответил, только едва заметно вздохнул, словно извиняясь, и явно без желания скользнул обратно в толпу. Элегантный от природы, высокий, с проникновенным взглядом и широкими ладонями с длинными пальцами, на которых золотились дорогие и тонкие кольца, он дико раздражал — тем, что не был сейчас рядом, не закатывал глаза на шутливые претензии, не прижимался со спины словно невзначай, с напускным одолжением не позволял себя дергать и забрасывать на себя ноги и руки. Минхо опрокинул в себя остатки шампанского и откинул голову назад, сглотнул, вздохнул тяжело и драматично, зная, что никто не обратит на него внимания, и рукавом дорогого пиджака небрежно обтер сладкие от шампанского губы, которые совсем не к месту запекло, как и затылок. Минхо обернулся. Только Сынмин смотрел на него с другого конца зала, блеклый свет упал на его лицо, и Минхо вздрогнул. Его пронзило, раскачало жаром чужого взгляда. Сынмин нисколько не изменился в лице, но Минхо знал, что скрывалось за едва приоткрытым ртом, вздернутым вверх подбородком и взглядом сверху вниз, долгим, томным — он оставлял на коже ожоги ярче настоящих. Бант удавкой сильнее сдавил горло, и Минхо резко его одернул, сглотнул и отвернулся, уши предательски запекло. На мгновение он представил, что все люди из помпезного зала исчезли, ритмичная музыка сменилась тихим шелестом джазовых перезвонов, а сам зал обратился их общей спальней. Запах постельного белья, впитавший ароматы их кожи, любимых парфюмов, казался реальным, как и Сынмин, который, уложив Минхо на бок, медленно и сильно сжимал его бедро и направлял к себе, проникая все глубже и точнее, целовал плечо, заставлял, вплетая в волосы пальцы, откидывать голову на себя и шептал, шептал, шептал, задыхаясь и мыча, когда Минхо особенно сильно его сжимал и издавал совсем тихие, но хриплые, преисполненные наслаждения стоны. — Громче, хён… Я знаю, что ты можешь… Внезапно тесный пиджак стало нести на голой коже невыносимо. Чтобы отвлечься, Минхо огляделся, и небольшой зеленый островок, предназначенный для фотосессий, а сейчас уединенный, привлек его внимание. Высокие ветви эвкалипта с матовыми листьями, отражающими яркие блики, аккуратные композиции из оливы и лавра, минималистичные акценты из папоротника — глубина проработки деталей поражала. Каждого, кто заходил в зеленые объятия тихой зоны, окружала выверенная роскошь, противоречиво спокойная в сравнении с главным залом, где золоту подносов вторило золото свисающих драгоценных нитей с потолков. Минхо с тяжелым вздохом опустился на скамью, откинулся на стену, широко расставив ноги. Хотелось как можно скорее оказаться дома, стянуть с себя тесный, плотный костюм и переодеться в свободную домашнюю одежду — футболку с растянутым, надорванным воротом и шорты такого вида, что после их совместного с Сынмином похода в магазин у дома Минхо еще долго выслушивал, как репутация его бренда оказалась подпорчена за считанные минуты фееричного выхода. В уединении цветов и свежей мерцающей зелени Минхо планировал отсидеться до начала афтерпати и уехать домой, но планы изменились, когда ему открылся прекрасный обзор на весь забитый людьми зал. Откинувшись на спинку скамьи, Минхо лениво прикрыл глаза, и взгляд его сам собой вновь нашел Сынмина. Где бы он ни был, во что бы ни был одет — Минхо всегда видел его, смотрел на него, хищно сощурив глаза, тянулся к нему, как тянется стрелка компаса к магниту, когда корпус сжимают в ладони и нарочно уводят в сторону. Даже спустя два года окрепнувших чувств, притирки и страсти волнение не исчезло и мягко щекотало изнутри каждый раз, когда Сынмин мягко улыбался, уязвлено поджимал губы, обнимал со спины или смотрел ответно — как сейчас, на расстоянии, сквозь тесные толпы красивых, роскошно одетых людей, так, будто никого вокруг не существовало — только Минхо, в очередной раз бросивший вызов, чтобы вкусить сладость долгожданного поражения. Он достал из кармана брюк телефон.

lee know:

твои цацки рассматривают чаще, чем твое лицо

kim seungmin: тебя это беспокоит?

lee know:

не больше, чем странное высыпание на твоей груди

стоило оставить тебя одного, как сразу подцепил заразу

kim seungmin: тебя то есть рассматриваешь мою грудь?

lee know:

из врачебного интереса

может, у тебя аллергия на золото? или на тунца?

закуски сомнительного качества, я приготовлю лучше

kim seungmin: не столь ярко выраженная как твоя на мое нахождение вдали от тебя

lee know:

лгать ты мастер

какое из несъедобного дерьма на столе зацепило тебя больше?

kim seungmin: несъедобное дерьмо, которое ты попробовал со всех столов, называется амюз-буш с французского переводится как развлечение для рта

lee know:

нахуя мне эта информация

могу предложить другое развлечение для твоего

kim seungmin: удиви меня

lee know:

передумал

kim seungmin: тогда я придумаю для твоего признай, что скучаешь

lee know:

у меня аллергия на твое присутствие

симптомы обостряются каждый раз, когда ты открываешь рот

kim seungmin: интересно, что все симптомы у тебя всегда проявляются в одном и том же месте сильно давит?

lee know:

отвали

kim seungmin: твоей фантазии должно было хватить на что-то креативнее, чем сыпь на груди в прошлый раз ты поставил мне криптозооспоридиоз не уверен, что наши коллеги хотели на съемках знать, какими извращенными способами ты пытаешься привлечь к себе мое внимание но должен признать, это было неплохо

lee know:

с барского плеча услышать похвалу от говорящей собаки

у твоей задницы одно предназначение

чесать мою ладонь, а не быть достоянием общественности

kim seungmin: занятно

lee know:

не попадайся мне на глаза

kim seungmin: как скажешь

lee know:

послать тоже могу

kim seungmin: еще претензии? можешь высказать мне их в уборной лично С сомнением усмехнувшись, Минхо вновь столкнулся глазами с Сынмином, который смотрел на него, опустив свой телефон, с другого конца зала, окруженный щебечущими женщинами и улыбчивыми мужчинами, и отвернулся вновь. Его это не волновало. Абсолютно. Ни желание побыть наедине спустя долгое время, ни чужая недосягаемая привлекательность, за слоями которой скрывалось тихое и понимающие спокойствие, объемное и полнотелое молчание, доступное не каждой близости. Ни даже усталость, вызванная толпами картонных людей, — им Минхо уже не улыбался, только отстраненно кивал, не стараясь скрыть раздражение, пока вновь исследовал столы с закусками, пытаясь отвлечься от последнего сообщения Сынмина. Его это все еще не волновало. Абсолютно. В уборной Сынмин уже ждал его, небрежно оперевшись бедром о край раковины из темного мрамора и откинув голову назад. Белоснежный пиджак, наброшенный на обнаженные плечи, оттенял медовую кожу груди, не скрытой приталенным жилетом. Ловкими длинными пальцами Сынмин лениво дергал весь вечер не дающую Минхо покоя золотую цепочку, и профиль его лица в холодном полумраке особенно тянул к себе взгляд — Минхо скользнул им по носу с горбинкой, поджатым губам, острой линии челюсти и фыркнул, хлопнув дверью. Сынмин не двинулся с места, только лениво скосил глаза в его сторону. В уборной было прохладно, но недостаточно, чтобы освежить разгоряченную кожу — ее продолжало печь не то от разогнавшего кровь алкоголя, не то от взгляда Сынмина, который Минхо чувствовал, даже когда не смотрел ответно. Он дернул повязанный бантом галстук и ослабил узел, перевел дыхание, прежде чем преодолеть расстояние, которое казалось спустя две недели разлуки невыносимым. Замерев напротив Сынмина, Минхо небрежно поправил край чужого белоснежного пиджака и, подняв взгляд, увидел, как в зеркале за спиной Сынмина отразилось его собственное лицо, мягко освещенное холодным светом. Уложенные локоны растрепались, упали на глаза. Уши невыносимо пекло, и Минхо трижды пожалел, что очередному амюз-бушу предпочел уборную. — Пришел, — тихо сказал Сынмин и наклонился чуть вперед, чтобы заглянуть Минхо в глаза. От него приятно пахло — собой, теплом кожи, домом, — мягко блестящий в полумраке взгляд неторопливо скользнул по чертам лица, и Минхо, цыкнув, отвернулся. — Я не к тебе, — он демонстративно показал ладони, пошевелил пальцами. — Руки пришел помыть, раковину освободи. Сынмин с места не сдвинулся, только бросил равнодушный взгляд на свободную раковину — ту, что была ближе к выходу, — и вздернул бровь. Прохлада вокруг густела, как и тишина. Минхо рассматривал пуговицы белоснежного приталенного жилета под пиджаком Сынмина, скользил взглядом выше к глубокому вырезу на груди, но упрямо стоял на месте. Хотелось дернуть Сынмина на себя или впечататься в него всем телом, оставить ожог на медовой шее, но сильнее хотелось оказаться в объятиях их общего дома — вдвоем, в тишине, мягкое присутствие которой нарушали бы только коты, вечно скребущие дорогие когтеточки, купленные Минхо. Мысль об этом подмывала Минхо сдаться, устало вздохнуть и прижаться, но Сынмин его опередил — качнулся вперед, улыбнулся краешком губ и носом уткнулся Минхо в шею, притянул к себе за поясницу, и Минхо ответно скользнул ладонями под полы пиджака, не удержавшись, опустил их к ягодицам и сжал. Сынмин тихо хмыкнул. — Ты скучал, — сказал он, слегка коснувшись шеи губами. Его тон Минхо не понравился — слишком самодовольно и уверенно звучал, будто не существовало сейчас более очевидной вещи, чем эта. — У тебя мания величия, если ты в этом уверен, — пробормотал Минхо и с облегчением вздохнул аромат дома, Сынмина, хищно уткнувшись тому в ключицу. — Не видел бы тебя еще столько же. — Это взаимно, — сказал Сынмин, и Минхо услышал в его голосе улыбку. Они стояли, обнявшись, в тишине и прохладе мраморной уборной. Сынмин задумчиво водил носом по чувствительной шее, Минхо всеми силами сдерживал внутри себя нарастающуюу дрожь. Он слишком близко знал это чувство и знал, что если не позволить ему проявиться, выйти, позже оно разгорится еще сильнее, станет мучительным. — Как тебе вечер? Чужая близость мучила, томила, как и напускная ленность, с которой Сынмин говорил, касался, двигал своими губами, едва затрагивая ими кожу — так, будто прикосновения не было, так, будто единственной его целью было проверить выдержку Минхо на прочность, и это беспокоило, раздражало. На смену приятной расслабленности, обретенной в знакомых объятиях, пришло томительное ожидание, напряжением застывшее в животе, как если бы Минхо готовился к прыжку, но так его и не совершил. Совершил. Не думая о последствиях, он вжался в чужие бедра своими, сипло выдохнул Сынмину на ухо, губами коснувшись родинки и ощутив, как ладони на его пояснице сжались сильнее, крепче, пустив по телу волну жара даже сквозь одежду. — Скучный вечер, — хрипло выдохнул Минхо и попытался дразняще отстраниться, но Сынмин не позволил, вцепившись пальцами в его поясницу только сильнее. — Здесь тоже не особо интересно. — Вот как, — пробормотал Сынмин и двинул бедрами навстречу — резко, с чувством, пронзившим Минхо насквозь так, что он дернулся и прикусил губу, чтобы в тишине резонирующей эхом уборной не проронить ни звука и не доставить Сынмину особенное удовольствие услышать его вот так сразу. Это было позорно — реагировать так отзывчиво, стыдясь собственной чувствительности, но сдерживать себя еще больше казалось невыносимой пыткой. — Кажется, твои слова расходятся с тем, что ты думаешь на самом деле. Не сдержавшись, Минхо дернул край его пиджака в сторону и грубо вцепился зубами в обнаженное плечо, скользнул рукой по крупным пуговицам жилета вверх — до груди, чтобы наконец пальцами коснуться золотой цепочки и притянуть за нее к себе ближе. Сынмин уткнулся губами ему в шею, и Минхо с нарастающим раздражением ощутил, как они изогнулись в улыбке. — Я думаю, что ты вырядился, как идиот, — пробормотал он. — Без этих шмоток тебе идет куда больше. Снимай. — В следующий раз можешь просто сказать «мне нравится», — губы Сынмина лениво коснулись чувствительной кожи, невесомо, почти ласково, но это было не тем, чего хотел Минхо, притираясь к нему все сильнее и чувствуя, как знакомо теплело между их телами. Одежда злила — и своя, и чужая, — как и невозможность оказаться прижатыми друг к другу не в мраморной, вылизанной роскошью уборной с холодными полами и незапертой дверью, а в спальне, где приятно пахло, где прохлада чистого и хрустящего постельного белья с трудом остужала бы разгоряченную кожу и где Сынмин перестал бы медлить, растягивая удовольствие. — Но если это твоя попытка флирта, то она предсказуемо агрессивная. — Не беси меня, — Минхо тяжело вздохнул и потянулся к ремню собственных брюк, поднял взгляд и — лучше бы он этого не делал. Сынмин, чуть откинув голову назад и приоткрыв свой блядский рот, смотрел на него в упор, и в его потемневших блестящих глазах Минхо нашел отражение своего нетерпения, жар, поднявшийся из развороченного разлукой нутра, обжигающий на расстоянии. Не нужно было ни касаний, ни поцелуев, ни укусов, чтобы нечто внутри Минхо скрутилось с новой силой, отозвавшись чужой жадной тьме, и подтолкнуло схватиться уже за шлевки ремня Сынмина и подтянуться ближе, вжаться с новой силой — бедрами в бедра и губами в ключицу. — Я… — Оставь так, — хрипло прошептал Сынмин и отнял руки Минхо от своих брюк. Опустил взгляд на его шею, и Минхо ощутил, как вновь сдавила горло уже ослабленная удавка галстука. Потянувшись к нему одной рукой, другую Сынмин уложил Минхо на затылок, вплел пальцы в уложенные пряди и резко потянул к себе, к своим губам, впечатавшись их жаром в чувствительное ухо: — Двигайся. Или хочешь, чтобы я сделал это сам? Минхо дернулся. Шепот обжег мочку, а губы неспешно обернули одно из колец на хрящике его уха. Оказавшись в ловушке, он попытался отстраниться, но рука на затылке сжалась сильнее, не позволила отпрянуть. От чужого тела тянуло жаром, легким парфюмом с древесными свежими нотами, который от осевшей на коже влаги раскрылся еще больше — так притягательно и маняще, что Минхо ткнулся носом в обнаженную кожу груди, глубоко вдохнул и резко двинул бедрами вперед, впечатывая Сынмина в раковину, потерся, прикусив губу. Чужой несдержанный вздох снова обжег ухо и вызвал неконтролируемое желание двигаться так отчаянно и беспощадно, чтобы стереть это выражение надменного превосходства, которое с лица Сынмина не сходило даже дома — когда он читал, ел, отвечал на сообщения, приносил Минхо кофе с таким видом, будто делает одолжение, но Минхо знал, помнил, каким может быть это лицо, если оседлать бедра Сынмина, вжать его запястья в постель и насадиться. Принять в себя до гортанного стона и не дать ни минуты собраться, сжать в себе и кусать чужую шею, ощущая, как все сильнее сжимаются на бедрах пальцы и темнеет плотоядная глубина чужих зрачков. Набирать до предела возможного скорость, напрягать мышцы, двигаться вверх и вниз, управляя собственным телом, как во время последнего танца, когда нужно выложиться на полную, и смотреть, как накатывающий оргазм отражается на чужом лице, смягчает его, мерцает влагой в уголках приоткрытого рта и рвется наружу — с тяжелым дыханием, мычанием, отпечатком его, Минхо, имени на губах, влажным оттиском хриплого указания не останавливаться. Сейчас, в этой точке, когда они наконец оказались рядом, когда Сынмин жадно притянул его к себе и несдержанно выдохнул, стоило Минхо потереться своим возбуждением о его, когда музыка перестала быть слышна за прикрытой дверью уборной и когда Минхо так глубоко упал в свою жажду, в свою одержимость любимым человеком, что волна дрожи прошлась по всему его телу, в этой точке хотелось отдаться только животному желанию плоти и заставить Сынмина рассыпаться, но… — Хён, — прошелестел глубокий и вкрадчивый голос Сынмина у уха, и Минхо дернулся, наваждение спало. На смену пришло желание иное. Минхо попытался его подавить, оттолкнулся от тела Сынмина, но бежать было уже некуда. Нарастающим трепетом оно запульсировало внутри, жарко разлилось в паху. — Если ты так, — Сынмин опустил руку вниз, сгреб Минхо в ладонь, — реагируешь на собственные мысли… боюсь представить, что будет, когда я решу тебе помочь. — Заткнись, — сипло выдохнул Минхо, зажмурился, толкнулся в ладонь, сжавшую его. Весь накопленный жар, раскрученный в его теле, заискрился от чужого касания, мурашками стек по ногам, и Минхо резко скользнул руками под чужой жилет, огладил теплую кожу, пытаясь пробраться выше, к груди, но тесно прилегающая ткань мешала. Он оскалился и дернул пуговицу на себя, когда Сынмин разжал руку и огладил его член ребром ладони. — И не воображай себе лишнего, это всего лишь… Он прервался, когда Сынмин сжал его ягодицу и резко развернул, животом прижав к раковине. Сам устроился позади, вжался бедрами и с тихой ухмылкой выдохнул на ухо: — Повтори, — Сынмин скользнул рукой обратно, небрежно тронул и, дождавшись, когда Минхо вцепится в его запястье и притянет руку снова, резко укусил за ухо. — Повтори столько раз, чтобы я поверил, что это не потому, что ты скучал, — Минхо задушенно вздохнул, когда рука сжалась сквозь ткань крепче, сильнее, так, что боль смешалась с острой вспышкой облегчения. — Ну же, посмотри на меня и скажи это. Минхо упрямо не поднимал взгляд, жмурился, чувствуя, как Сынмин вжимался в него сзади, держал у горящего уха губы и оглаживал его там, внизу, сжимал сквозь плотную ткань брюк, и Минхо плавился. В том, как Сынмин обращался с ним сейчас, угадывалось нетерпение, такая же невыносимая жажда, покорность, только ему, Минхо, принадлежащая, ведь Сынмин весь вечер не смотрел ни на кого, кроме него, возвращался, вставал рядом, волновал одним своим присутствием, и Минхо со злорадным довольством подумал, двигаясь навстречу его руке, что не он один здесь в уязвимом положении, поэтому, усмехнувшись сквозь тяжелое дыхание, повернул к Сынмину голову и хрипло сказал: — Ну так заставь меня, — он двинулся назад, ощутив, насколько тверд Сынмин позади него, и услышал, как Сынмин цыкнул, вздохнул глубже. — Тявкать просто так и я могу весь вечер. — Ты этим занимаешься каждый день, — пробормотал Сынмин. — Развлекаешься, пытаясь вывести меня из себя. — Ты заводишься от этого, — сипло выдохнул Минхо. — Даже шпиц из соседней квартиры давно понял, что ты мазохист и извращенец. — Не больше, чем ты, — внезапно Сынмин прервался, отнял руку и с тяжелым вздохом уткнулся Минхо в плечо. Минхо удивленно поднял голову и увидел в отражении зеркала перед собой взлохмаченную макушку. Сынмин обнял его поперек груди, повернул голову и нежно коснулся губами его шеи. — Поехали домой? Минхо замер. Он едва стоял на ногах от того, как наполняла их дрожь, жар, охвативший все его тело и концентрацией напряжения отозвавшийся в паху, не позволял трезво думать. Проморгавшись, Минхо отстранился и, поправив растрепанную челку Сынмина, лениво бросил: — Ты платишь. В такси было душно. Минхо весь извелся, дергая воротник черного пальто и рубашки, несмотря на то что в машине работал кондиционер. Сынмин, закинув ногу на ногу, сидел через широкий подлокотник из кожи и смотрел на ночной Сеул, размытый за тонированным стеклом, как рисунок, растертый углем. Минхо хрустнул шеей и уложил на подставку локоть, придвинулся ближе. Сынмин заметил его движение и уложил собственный локоть рядом. — Не жмись, и без того душно, — невнятно пробормотал Минхо, расслабившись от того, каким правильным показалось чужое прикосновение. Сынмин повел плечами — идиотская привычка, ему будто всегда с его широченными плечами было мало места, — и отнял локоть, но Минхо схватил Сынмина за предплечье и не позволил отодвинуться. В тишине салона, прерываемой лишь тихой ненавязчивой музыкой, Минхо с нарастающим в ушах жаром услышал, как тихо и довольно хмыкнул Сынмин. Свободной рукой он потянулся к щеке Минхо и костяшками пальцев огладил разгоряченную кожу. Водитель не отнимал сосредоточенного взгляда от дороги, пока на задних сиденьях Минхо жался к прохладной коже руки Сынмина и пальцы своей вплетал в чужой затылок, скользил ниже к тонкой золотой цепочке, свободно свисающей с шеи, наматывал ее на пальцы, водил кончиками по коже, с незаинтересованным видом разглядывая носки своих начищенных до блеска туфель, мерцающих, когда из окна на них ложился свет ночного оживленного Сеула. В лифте, не сдержавшись, Минхо распахнул полы пальто Сынмина и вжал его в стену, запустил руки под ткань жилета и мстительно укусил Сынмина за губу, поймав чужой довольный вздох. Рукой Сынмин удерживал Минхо за затылок и смотрел стремительно темнеющими глазами, выворачивая напряжением наружу. Оно рвалось, как ненасытное чудовище, через жадные прикосновения, кожа к коже, бурлило на кончиках пальцев, обжигало жаждущие поцелуя губы, и когда Минхо открыл рот, попытался прижаться им к чужому, Сынмин резко оттянул за волосы Минхо от себя и медленно провел языком по его нижней губе, не отнимая темного взгляда. Минхо сипло вдохнул, ощутив, как подкосились ноги, и рванулся вперед, лизнул чужой язык и тут же впустил его в свой рот. Двери лифта распахнулись на нужном этаже. Цепляясь друг за друга, они слепо вышли. Сынмин прижал Минхо к двери, втиснув между его ног колено, и стал медленно перебирать в своих карманах мелочь — Минхо слышал, как шуршали купюры и мятные леденцы, стукались пластиком банковские карты и едва различимо, с ленью звенели ключи, которые Сынмин не торопился доставать, пока вжимал Минхо в стену не только телом, но и взглядом. — Я оторву тебе руки, — пробормотал Минхо и облизнул пересохшие губы. Сынмин с наслаждением вдавил колено в его пах сильнее, и Минхо откинул голову назад, зажмурился и сжал губы, двинул бедрами навстречу, потерся, вспомнив, что камер в их доме, к бесстыдной радости, не было. — Пригодятся, — бросил Сынмин и наконец втиснул ключи. Дверь открылась с щелчком — тихим, но в ушах Минхо он зазвенел оглушительным выстрелом. Спущенный курок и отлетевшая в его нетерпение безжалостная пуля, поэтому Сынмина в квартиру он буквально втащил, наспех снимая обувь и срывая с чужих плеч тяжелое пальто. В темноте коридора Сынмин непоколебимо над ним возвышался, и от этого что-то внутри Минхо перевернулось, скрутилось по-новой, обожгло невыносимым жаром. — Хён. Минхо с чувством выругался под нос и откинул голову назад, сразу ощутив, как к шее прижались горячие губы, как чужая рука натянула удавку галстука. Язык влажно скользил по его коже, пускал мурашки, развращал, как и проворные пальцы, дразняще расстегивающие пуговицы его рубашки. Сынмин обращался к нему формально лишь в особых случаях. Самодовольный сопляк, что был младше его на два года, не уважал правила, несмотря на то, в какой строгой, чтящей традиции семье вырос. В этом было нечто, резонирующее ненасытной тьме внутри Минхо, отзывчиво реагирующей на хриплое хён — приказное, глубокое, томное. Отвратительное. Безжалостно вцепившись в плечи Сынмина, Минхо держал голову откинутой и сжимал губы, чтобы тихие звуки, что с них срывались, не тешили чужое раздражающее самолюбие. На середине рубашки пальцы Сынмина замерли. Напоследок укусив Минхо в шею, он отстранился и отошел, двинулся спиной в сторону спальни и опустился на край кровати, откинувшись на руки. — Раздевайся. — Заставь, — Минхо лениво хрустнул шеей и небрежно спустил рубашку с плеч. Она повисла на локтях, открывая островок прохладно мерцающей в темноте кожи, крепкую грудь, к которой взгляд Сынмина тут же притянулся, отпечатался ожогом — таким, что позорно, как от холода, затвердели соски. Минхо безразлично растер их между пальцами и двинулся Сынмину навстречу. Галстук болтался на его голой груди. — Интересно, сколько еще ты сможешь продержаться без жалоб, — коротко и сдержанно хмыкнул Сынмин, держа взгляд на Минхо так, что тот невольно дернулся, хотя старался сохранить бесстрастность. — Выдержки у тебя немного. — Закройся, — огрызнулся Минхо и, остановившись напротив Сынмина, потянулся пальцами к своей ширинке, дернул молнию вниз, медленно стал спускать брюки, ощущая, как чужой взгляд касается его на расстоянии, мурашит, нежит, обожает. Скулы обожжено запылали, и Минхо уже не смог остановиться. Он отбросил в сторону брюки, оставшись только в белье, галстуке и повисшей на предплечьях рубашке. Медленно намотав галстук на кулак, потянул его вниз, ослабил и собрался избавиться и от него, но замер под по-новому заблестевшим взглядом Сынмина и поспешил отвести свой. — Извращенец, — тихо выругался Минхо, щеки запекло только сильнее. Сынмин откровенно наслаждался его смущением, и это раздражало так же сильно, как заводило. Под обожающим, темным взглядом член предательски натянул белье и край его рубашки. Возбуждение скручивалось внутри, пробивало мурашками, постепенно становящийся невыносимым зуд могли ослабить только чужие ладони, но Минхо упрямо стоял на месте и плавился, слишком гордый, чтобы попросить. — Минхо, — мягко и с хриплым придыханием позвал его Сынмин, — иди сюда. — Может, на колени еще перед тобой встать? — пробормотал Минхо, сделал шаг к постели и замер у разведенных ног Сынмина. Растрепанная укладка обнажила чистое желание на чужом лице. Сынмин рассматривал его, не отрывая взгляда: медленно скользнул по шее, обнаженной груди, мягкому торсу, насмешливо замер ниже и тут же опустился к бедрам, горящим отпечатком лег на кожу — всем своим естеством, душой, чувствами, преданный только лишь одному человеку и всей его сути. Сев на край постели, Сынмин подцепил галстук Минхо и дернул на себя. От неожиданности Минхо потянулся следом, и Сынмин тут же завалил его на кровать и навис сверху, намотал на кулак галстук и наконец поцеловал — со всей накопленной жадностью, таким напором, что Минхо задохнулся, вцепившись руками в чужие плечи то ли в попытке оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе. На Сынмине все еще была уйма одежды, и когда, полностью одетый, он прижимался к обнаженному телу Минхо, Минхо разгорался от контраста еще сильнее, будто совершенно беззащитный и открытый чужому жадному обожанию, чувствуя, как холодит кожу чувствительной груди ставшая за вечер ненавистной золотая цепочка. Минхо попытался перехватить цепочку, сжать и притянуть Сынмина за нее к себе, но чужая рука не позволила — Сынмин вжал его запястье в постель над головой, не прекращая кусать и зализывать его верхнюю пухлую губу. Минхо дернулся, приподнял от напряжения бедра и с тихим стоном впечатался в бедра Сынмина, тут же жадно вдавившие его обратно в постель. Сынмин двинулся ему навстречу, потерся, и Минхо пробило, выкрутило от того, как среагировало его чувствительное тело на минимальную ласку. Накопленное в паху напряжение вместо того, чтобы ослабнуть, взвинтилось с новой силой, и Минхо с очередным тихим стоном вдавил собственный член в чужой, твердый, скрытый под слоями тесной одежды, и Сынмин сипло выдохнул ему в рот, не прекращая целовать и двигаться навстречу. Перед полуприкрытыми веками расплывалось лицо Сынмина. Минхо принимал влажность и голод чужого языка, зубов, губ, скользнувших по его подбородку, шее — к ключице и затем к чувствительной груди, замершие в жаркой близости от сосков. Отняв свободную руку от плеча Сынмина, Минхо вцепился ей в затылок и притянул к себе, поддавшись мороку нетерпения, рубашка болталась на его локтях, сковывала движения, но важнее было другое. Чужое влажное дыхание обжигало, Минхо с дрожью чувствовал, как губы едва-едва касались его — дразняще, в миллиметре, идеальное расстояние, чтобы взволновать только сильнее, но не дать нужного облегчения. Опустив глаза вниз, Минхо столкнулся с чужим дьявольским взглядом — Сынмин со своим блядским приоткрытым ртом замер над его грудью с ухмылкой и ждал. С раздраженным стоном Минхо откинулся назад и силой попытался за затылок притянуть его вновь, но Сынмин напрягся и не сдвинулся с места. — Просто попроси, — хрипло протянул Сынмин, — я хочу услышать, как ты просишь, хён. Свободной рукой Сынмин скользнул по его торсу, огладил кончиками пальцев, сжал кожу и опустился к бедру, дразняще подцепил край боксеров. Минхо дернулся ему навстречу. Тело его не слушалось. Напряженные бедра затряслись, и Сынмин мягко накрыл его член ладонью, невесомо сжал сквозь намокшую ткань. Минхо выгнулся со стоном, и его пробрало, когда Сынмин наконец накрыл теплым влажным ртом его грудь, обвел языком и прикусил. Минхо на мгновение задохнулся и зажмурился до цветных пятен перед глазами, двинул бедрами снова, и снова, и снова, вбиваясь в чужую ладонь. Сынмин сжимал его осторожно — недостаточно, чтобы ослабить нетерпеливый зуд возбуждения, но достаточно, чтобы раскалить еще больше, до того, что сквозь сжатые губы Минхо замычал. Сынмин ребром ладони огладил его член и двинулся ртом ниже — к торсу, прикусил кожу, нежно поцеловал и тут же резко сжал Минхо в своей ладони, вырвал задушенный стон и не сдержал собственный — он ударил по Минхо сильнее прикосновений. — Сынминни, — шепотом позвал Минхо и, опомнившись, резко распахнул глаза, не решаясь их опустить ниже. Приподняв колено, он толкнул им чужое плечо и просипел: — Может, ты уже наконец разденешься? — Ты допустил в слове «пожалуйста» больше десяти ошибок. — С трудом соображаешь, чтобы посчитать точно? Я разочарова... — Сынмин сжал в ладони его член сильнее, повел рукой вверх, и Минхо запнулся, откинувшись на подушки и толкнувшись бедрами. С тихим стоном протянул: — Вот так… Коснувшись губами бедра Минхо, Сынмин отнял руку под тихий разочарованный стон, поднял взгляд. Практически полностью обнаженный Минхо с влажно блестящими глазами лежал, запрокинув голову и вцепившись пальцами в простынь, расстегнутая рубашка продолжала болтаться на его локтях, на ткани белья темнело влажное пятно, и Сынмин вновь дразняще коснулся его кончиками пальцев, провел ими по всей длине. Еще немного, и Минхо попросит — сквозь смущение, стыд, гордость. Еще немного и прикусит язык. Еще немного — и вся его внешняя смелость сменится робостью и желанием доверить себя чужим рукам, принять все, что Сынмин готов был ему дать. Откинув пиджак в сторону, Сынмин потянулся пальцами к пуговицам жилета и стал медленно их расстегивать, не отнимая от Минхо взгляда. Красивый. Полностью его. Смущенный и открытый, яркий, необычный. Удивительно, как, оказавшись однажды на одном показе, они притянулись друг к другу. Сынмин помнил, каким неловким был Минхо, когда у него пытались взять интервью, и каким испуганным стало его лицо, когда он понял, что интервью будет на английском. После Сынмин осторожно поддел его и столкнулся совсем не с осторожным, грубым ответом, и он мог бы проигнорировать, отойти, но то, как в контраст резким словам застенчиво заблестели чужие глаза, стало преследующим Сынмина воспоминанием. После нескольких встреч Сынмин между делом, не показывая интерес, через менеджера узнал номер Минхо и не решался писать — долго думал, сомневался, ведь в мужчинах Минхо мог быть не заинтересован, вечерами набирал сообщения с приглашением выпить кофе и стирал их, но в конечном счете решился, и, к его удивлению, Минхо согласился, ограничившись емким и ясным готовь свою карту. А теперь они здесь — в общей постели, квартире, и Минхо, распаленный возбуждением, доверчивый и открытый, ждал его. — Что ты возишься, — Минхо резко приподнялся, сдернул расстегнутый жилет с плеч Сынмина и тут же избавился от своей рубашки, почти ненавистно содрав ее со своей влажной кожи и кинув комом на пол. Он потянулся и к галстуку тоже, но Сынмин перехватил его запястья. — Тебя серьезно возбуждает эта удавка? — Меня возбуждаешь ты, — ответил Сынмин. Минхо выдернул руки и упал снова на подушки, закусив губу, отвел взгляд и осторожно вдавил стопу в пах Сынмина. Сквозь ставшие тесными брюки касание отозвалось приятной дрожью. Сынмин шлепнул Минхо по бедру. — Нетерпеливый. — Сынминни, — тихо и сипло позвал его Минхо и накрыл предплечьем глаза, — если ты сейчас же не сделаешь со мной что-нибудь, я тебя убью, — Минхо судорожно вздохнул. — Пожалуйста… Хрипло и томно, из самой глубины. Минхо задрожал и вцепился в простынь пальцами сильнее. С мягкой улыбкой Сынмин стянул брюки, оставшись в белье, и склонился над лицом Минхо, осторожно поцеловал его, поймал тихий стон и сжал двумя руками его грудь, подушечками больших пальцев обвел соски и скользнул языком глубже, коснувшись чужого. Минхо отвечал ему лениво, больше держал рот приоткрытым, задыхался, возился и дрожал не в состоянии успокоить собственные ноги — с сильными упругими мышцами и противоречивой мягкостью кожи. Сынмин потянулся к его бедрам пальцами и сжал сильнее, чем следовало. Минхо укусил его за язык, скользивший по нижней губе, и замер, откинувшись назад с тихим проникновенным стоном. — Ты так хорошо звучишь для меня, — прошептал Сынмин ему на ухо и укусил за мочку, — хён. Минхо судорожно вздохнул, и Сынмин резко стянул с него белье, склонился и сразу обхватил твердую и влажную плоть Минхо губами, схватившись за тут же задрожавшие бедра, чтобы припечатать их к постели. Минхо с хриплым стоном выгнулся навстречу, податливо лег на язык, попытался жадно толкнуться глубже, и Сынмин ему позволил, ослабляя хватку и расслабляя горло. Минхо нетерпеливо и слепо зашарил руками по постели, дотянулся до прикроватного комода, но пальцы соскальзывали, не могли подцепить ящик, и он нервничал, дергался, сипел и мычал, когда Сынмин брал глубже, втягивал щеки, собирая языком влагу и его дрожь. Челка лезла в глаза, но разбитое наслаждением и жаром лицо Сынмин все равно видел и подавался ртом все активнее. Наконец Минхо открыл ящик и нащупал смазку, тут же швырнул ее к ногам, едва не попав ей Сынмину в лицо, и снова откинулся на подушки, поднял бедра выше, вошел до горла, и с его губ сорвался хриплый стон, громче обычного, пробравший Сынмина так, что он зажмурился, едва не сжал себя сквозь белье, но сдержался, все внимание переключая лишь на Минхо. — Какой… ахуенный… а… а-амюз-буш… К-Ким Сынми-ин… — протянул Минхо и резко задрожал. Сынмин тут же выпустил его изо рта и сжал у основания. Минхо затрясся сильнее, выгнулся и снова громко выругался себе под нос. Распахнутые глаза влажно и ошалело заблестели. — Ты… — Рано, — хрипло прошептал Сынмин и шлепнул Минхо по бедру. — Повернись. Минхо раздраженно и уязвленно замычал, дернул ослабший галстук, но развернулся, опустившись на четвереньки. Сынмин склонился над его широкой спиной, на мгновение прижался к его ягодицам, потерся с тихим стоном и потянулся рукой к комоду — прикроватное овальное зеркало на подставке очень кстати попалось на глаза. Сынмин развернул его в сторону Минхо и, сильнее притеревшись к нему, наклонился к уху. — Смотри, каким ты становишься из-за меня, хён, — прошептал он и надавил на поясницу, заставив Минхо прогнуться. — И не отводи взгляд, пока не кончишь. Минхо подобрал под себя подушку и поднял влажные глаза. В отражении Сынмин столкнулся с ним взглядом и толкнулся еще раз, и еще, и еще. Зудящее напряжение разъедало его тело, касания не могли насытить, и разбитое теперь, мягкое лицо Минхо заставило его наклониться и укусить его в плечо, огладить руками все его напряженное тело. Ритуал поклонения, любви, жажды, всех смешавшихся в теплый, искрящийся ком чувств. Пока Сынмин медленно растягивал его, Минхо тихо мычал, насаживался на пальцы сам, когда Сынмин разводил их внутри него, и, вжавшись щекой в подушку, смотрел на себя из-под полуприкрытых век, уголки приоткрытых губ влажно блестели. Когда Сынмин согнул пальцы, Минхо под ним задрожал, закатил глаза, и Сынмин снова перехватил его у основания, сжал, и Минхо с раздраженным рыком ткнулся в подушку головой, замотал ей, заерзал и затрясся сильнее. Три раза бессильно ударил кулаком по постели и попытался вжаться в простыни, уже двинул бедрами навстречу, но Сынмин не позволил. Напряжение было невыносимым, Минхо пульсировал, горел, жаждал освобождения, дрожал, ощущая, как скопленное возбуждение, готовое взорваться в нем, выплеснуться вновь отступило. Сынмин медленно провел рукой вверх по его члену и вдавил большой палец в головку, огладил ее. — Ким Сынмин, — Минхо прорычал его имя и тут же замычал, заерзал сильнее. Сынмин вплел пальцы в его волосы на затылке и резко потянул вверх, заставил посмотреть на свое разбитое жаждущее лицо и снова мягко коснулся губами плеча, не отнимая от Минхо в отражении зеркала глаз. Минхо задрожал и сдался. — С-Сынминни… С тихим стоном Сынмин коснулся губами его шеи, прикусил кожу и влажно провел по ней языком, оставил поцелуи на краешке уха, не оставив без внимания ни одну из сережек. Прошелся по крепкой широкой спине, огладил поясницу и ягодицы, шлепнул, и еще раз, и еще, пока Минхо снова не задергался под ним, не попытался прижаться задницей ближе. — Минхо… — оттянув ягодицу ладонью, Сынмин медленно в него толкнулся с тихим стоном. Минхо сжался и тут же расслабился, подставился, помутневшими глазами вглядываясь в свое отражение, и Сынмин вошел в него на всю длину, замер, прижавшись к спине. От жара на мгновение закружилось голова, все скопленное за вечер напряжение заискрилось, раскрутилось по-новой, и Сынмин зажмурился, перевел дыхание и обернул чужой торс рукой. Если в любви можно было сгореть, то он стоял на грани, чувствуя, как подбирается пламя к его стопам, обжигает мурашками и заставляет из раза в раз впечатывать себя в чужую душу, сливаться с ней в единое целое — не физически, а духовно, так, что бесконечно пульсировало в голове только чужое имя, как клятва, как печать принадлежности, определившая его выбор. — Минхо… — Давай… уже, — просипел Минхо, — я… мм… терпел, блять… весь вечер… — Молодец, — прошептал Сынмин ему на ухо и двинул бедрами резче, глубже. Минхо сжался на нем и не сдержал высокий короткий стон. — Ты такой молодец, хён, так хорошо… меня принимаешь… Такой… послушный для меня… х-хён… — С-Сынминни… — Минхо обессилено опустил голову на подушку и прикрыл глаза, облизал пересохшие губы. — Смотри на меня, — с очередным резким толчком задушенно прошептал Сынмин, — смотри, что я делаю с тобой… Грубо, не жалея силы вцепившись рукой в предплечье Сынмина, Минхо всхлипнул и сжался, прикусил край подушки. Сынмин постепенно наращивал темп, схватившись за поясницу Минхо и направляя его к себе. Оттягивал его ягодицы, шлепал, вжимался пальцами в напряженные красивые бедра, ощущал на себе, в себе всю дрожь Минхо, весь его жар, отдавался ощущениям так же, как отдавался им Минхо, растворялся в них, разнеженный и мягкий, не отнимающий от их общего отражения в зеркале взгляда. Сынмин внимал его телу, реакциям, скрытым чувствам, преисполненный своими так, что все казалось в разы ярче и острее. И Минхо, стонущий громче обычного в ответ на каждый особенно резкий и глубокий толчок, и сам Сынмин, не способный держать собственный голос, звучащий, когда Минхо сжимался на нем, впечатывался в него сильнее, подаваясь назад, и безостановочно дрожал, срывался, то притягивал к себе руку Сынмина, то отталкивал ее, потерявший в их общем жаре любую сознательную опору. Сынмин обхватил рукой его член и прижался к мокрой спине, такой же мокрый и разгоряченный, вошел особенно глубоко, замер, тихо выдохнул в чужой затылок, зарылся в него носом, вдыхая яркий запах разомлевшей кожи. Минхо заерзал, вздрогнул всем телом, и Сынмин, резко отняв бедра, так же резко вошел в него снова и, не меняя быстрого, глубокого ритма повел рукой вверх, вниз, сжал Минхо в своей ладони и укусил за плечо. Все смешалось: стоны, движения, слившиеся тела. Вздрогнув особенно крупно, когда Сынмин попал в нужную точку, Минхо тут же замер и с протяжным мягким стоном обильно излился в его руку. Сынмин благодарно коснулся губами его плеча, размазал сперму по его плоти и торсу, и продолжил двигаться. От усилившейся чувствительности Минхо тихо хныкал, сжимался, подрагивал и сквозь полуприкрытые веки смотрел на задыхающегося Сынмина в отражении. От этого невменяемого разнеженного влажного взгляда — плотоядного, будто, освободившись, Минхо поддался внутренней хищной тьме и разделил с ней бессовестное желание вверить себя лишь одному человеку, впитать его в себя, жадно поглотить, — Сынмина раскрутило, обожгло, и он, прижавшись к Минхо и войдя особенно глубоко со шлепком, крупно вздрогнул и вжался приоткрытым ртом в его затылок, застонал глухо и протяжно, изливаясь внутрь Минхо и сжимая его в объятиях. Он обессиленно рухнул сверху, прижимая Минхо к постели. Время тянулось медленно и томно, пока оба они переводили дыхание. Сынмин уткнулся носом в местечко между плечом и шеей и размеренно вдыхал приятный аромат чужой кожи — Минхо пах терпко, собой и домом. Сам он тяжело дышал и без конца облизывал губы, хрипел, быстро моргал, сгоняя то ли послеоргазменный морок, то ли осевшую на длинных ресницах влагу. — Слезь с меня, — пробормотал он. Сынмин невнятно что-то ответил ему, не отнимая губ от кожи. — Ким Сынмин. С глухим недовольным стоном Сынмин выскользнул из него и лег рядом, потянувшись за салфетками. Обтер себя и Минхо под расслабленное мычание. С порога спальни на них смотрели три пары недоуменных глаз — Суни, Дуни и Дори, усевшись рядом друг с другом, не решались из-за шума юркнуть дальше и лениво дергали хвостами. Минхо, даже не смотря в их сторону, похлопал по постели ладонью, и первым прибежал Дуни, ткнувшись мокрым носом в его костяшки, осторожно их лизнул, а потом подцепил край болтающегося на груди Минхо галстука, заприметив в нем развлечение. Суни и Дуни устроились в их ногах, свернувшись клубками, и Сынмин, разморенный тихой осторожной нежностью их живого дома, прижался ближе к Минхо, обнял его, мягко поцеловал в нос и коснулся губ — без давления. Его переполняла немыслимая благодарность, чувств было так много, что в расслабленном теле они искрились так, будто Минхо снова согласился впервые выпить с ним кофе и прислал вечером свое фото, на котором он лежал, обложившись котами, с мягким красивым лицом без макияжа и намеренно безумным взглядом. — Я убью тебя, — пробормотал Минхо, лениво двинув губами навстречу. Не поцелуй, но робкое, почти подростковое прикосновение, заставившее Сынмина улыбнуться. — Я слышу это уже два года. — В убийстве самое приятное оттягивать момент смерти до последнего, — ответил Минхо, отвернувшись от чужого довольного и румяного лица — такой же довольный и румяный, шмыгнул носом. — После этих слов не ври, что тебе не нравится отложенный оргазм. — Заткнись, — Минхо лег на спину и как бы случайно опустил руку на промежность Сынмина, от чего он с болезненным стоном резко ее от себя отдернул. — Надо бы отрезать тебе эту штуковину, слишком много проблем, — с тяжелым, преувеличенно усталым вздохом Минхо похлопал себя по животу. — Теперь из-за нее у нас будет потомств– — Прекрати читать эту чушь вместе с Джисоном, — Сынмин закатил глаза в ответ на издевательский смех Минхо — так он смеялся каждый раз, когда озвученные им вещи были грязными, глупыми, странными, впору бы брезгливо в ответ скривиться, но Сынмин находил язык общения Минхо очаровательным и едва сдерживал ответную улыбку. — Из тебя такой же омега, как и из меня. — Пожалуй, — Минхо зевнул и сам прижался плечом к Сынмину, коснулся его запястья. Сынмин в ответ переплел их пальцы и, повозившись, замер, когда уткнулся носом в чужую шею с явным намеком. Минхо опустил ладонь на его макушку и мягко перебрал взмокшие пряди. — Ты становишься отвратительно прилипчивым. — Потерпишь. — Нет, — резко ответил Минхо и тут же смягчился. — Да. Сколько угодно. — Я скучал, — прямо сказал Сынмин, подставляясь его руке. Минхо довольно и смущенно хмыкнул. — Но не так сильно, как ты, конечно. — Я не скучал, — лениво бросил Минхо, повозился, подумал и в конце концов опрокинул Сынмина на спину и лег на него, прижимая телом к постели. Стянул со своей шеи галстук и, натянув, приложил к горлу Сынмина, вздернув бровь и с интересом склонив голову к плечу. — А правда имеет привычку исчезать вместе со свидетелями. — Ты уверен, что пытаешься смутить этим именно меня? — откинув голову на подушку, Сынмин, не отрывая от глаз Минхо своих, приоткрыл рот и тут же засмеялся, когда чужое лицо брезгливо исказилось, но кончики ушей, когда Сынмин к ним прикоснулся, оказались горячими. Минхо дернул головой, кинул галстук довольному, разыгравшемуся Дори и, зажав Сынмина со всех сторон, ткнулся ему в шею. — Отстань, — приглушенно пробормотал он. — Да, скучал. Доволен? Вместо ответа Сынмин вплел пальцы в волосы на его затылке и прижал к себе ближе, прикрывая глаза. Усталость обрушилась на него, и разнеженная теплом чужого тела сонливость опустилась, подобно шелковому палантину ночи, обернула их, замерших в объятиях, своим мороком, позволила в себе раствориться. — Очень, — прошептал Сынмин, прежде чем провалиться в сон. Минхо вздрогнул, тихо выругался себе по нос и мстительно ущипнул чужое бедро. В груди теплилось большое и светлое чувство, спокойное и мягкое, теплом своим расслабившее тело, сердце, душу. Все было на своих местах. Минхо закрыл глаза. Дуни, наигравшись, свернулся калачиком у головы Сынмина, положил лапу на руку Минхо. Все затихло.