Территория босса

«А что происходит? Что это значит?» - втягивает никотин Артемий. Русаков уже устал по тысячи раз на дню за последние года задавать себе этот вопрос. Но каждый божий раз со сладостью (лишь бы не ягодки) на губах возвращался к нему. Сумерки. Уральская зима. Машины и пробки. Город-миллионник, четвёртый город России, уральская столица сейчас выглядел как обычный рабочий город в годы перестройки, которым управляет местная преступная группировка родом из машиностроительного района. Артемий вышел из бизнес-центра покурить и выдохнуть. Последний час прошёл очень стрессово. Да что уж таить, последние недели тура. Как это описать... Интерес? Одержимость? Доверительные рабочие отношения? «Да ебал я эти ваши чисто рабочие отношения». Артемий тяжело и долго выдохнул дым. Если его снимал кто-то со стороны, то кадры получились бы достаточно кинематографичные. Телефон издал вибрацию. Из-за продуктивного месяца уведомления стоят только на рабочий чат, значит... «Уже?». На экране блокировки всплыло сообщение, которое загорелось пикселями, чуть не ослепив, от контакта «Эрик» с содержанием: «Тём, срочно сюда». Артемий бросил окурок под ноги, затушив. Грациозно, прямой спиной, как на выступлении, ведь следовать бренду команды ответственного и внимательного артиста стоит, повернулся в сторону входа и стремительно пошёл обратно. «Серёж, а что происходит? Уже не можешь без меня? Ни костюм отгладить, ни контент создать, ни очки надеть, ни сторис снять не приблизившись ко мне? Скоро буду успокаивать тебя. А... Было» Неоновый приглушенный свет встретил сразу же, как Русаков вступил на пол боулинг-клуба. Тут же ему навстречу почти подбежал высокий друг со светлой макушкой и голубыми глазами. Артемий, только завидев товарища и обувь в его руках, поинтересовался: – Эрик, что случилось? Эрик выпалил наспех предложение: – Ты не против, если будешь в команде с Викой, Шершнёвым, Мишей и Серёжей? Русаков сдаёт куртку в гардероб, забирает обувь с рук Эрика. При этом одаряя друга взглядом, что кричит фразой: «Не понял поинт». – А должен быть? – Тёма почти неслышно издает подобие смешка, пока разбирается с зимними ботинками. – Нет конечно. – Не удивлен твоему «конечно», – Лобанов как-то противно улыбается. Артемий сдаёт уличную обувь гардеробщице и одаривает друга злобным взглядом: – Ёрик... – Ну, мы ждём тебя, – интонацией выделил второе слово и побежал. «Эрик-Эрик...» . Внутренний голос повторил интонацию Сергея на каком-то по счету концерте, кажется в Челябинске, в этом туре. Но единственное что заметил Артемий это шнурки разной длины в зеркале, когда уже завязал, как в точку сказала Катя, клоунскую обувь для боулинга. Перфекционист кричал в агонии от этой картины и парень, поддавшись ему, срочно исправил это. Прямо перед зеркалом, как в детстве, проверяет все ли верно завязал, одинаковы ли шнурки. После послышался смех Дворецкого. А это значит одно – Артемий пропускает самую движуху. Парень скорее зашагал прямиком к команде. – Тём, меня обижают. – Сразу же подбежала, хрупкая с виду и стальная характером и сильная телом, Виктория к Русакову. Парень тут же положил руку девушке на талию. Такую нежность надо держать в руках. Без задней мысли Артемий глазами ищет Сергея среди знакомых лиц, но спрашивает у Виктории, не забывая о её проблеме: – Кто? – Он. – И ткнула пальцем в Михаила. Дворецкий хихикнул, оплачивая их отдых тире тимбилдинг за стойкой. В миг Русаков услышал за своей спиной мелодичный голос: – Мишань, – «Вот он...». Артемий понял всё. – Ты зачем мне портишь тимбилдинг? Михаил смется. Неожиданно голос Сергея звучит над самым ухом: – Викуль, он так шутит. Михаил многозначительно покосился на пространство между безбашенным танцовщиком и строгим певцом. «Опять этот взгляд». Артемий готов уже себе в тело стрелять каждый раз в такие моменты. Уже была бы прострелена половина тела, пришлось бы срочно госпитализировать. Вика улыбнулась, то ли поймав одну волну с Мишей, то ли слова Сергея её так сильно успокоили – парень в потоке мыслей не разобрал мотивацию её реакции. Всё-таки Вика сказала вслух то, чего очень опасался Артемий: – Спасибо, папа. Русаков тут же, будто ошпаренный, убрал руку с талии Вики. «Зачем он назвал нас детьми? Не так. Нахуя?». Сославшись на необходимый контроль неугомонных Катю и Макса, Артемий решил покинуть эту странную энергетику. Как раз совсем неподалеку эхом звучали маты Макса о том, какие хуевые фотки выходят. Он сумел подавить смешок и пошёл к друзяшкам.

***

«Он улыбается. Но что это значит?». Сергей радуется, будто страйк стал его главным звездным часом. Как говорится, Eurovision who? Серёжа знает только страйк в боулинг. Артемий, будто знал, заранее запустил видеозапись и запечатлел успех босса. Он не боялся вновь в шутку получить по руками или по затылку, ведь знает вряд-ли Лазарев навредит. Хотя бы во время тура. Сергей Вячеславович под возгласы, улыбаясь, сквозь камеру задал вопрос: – Ты снимал? Вот здесь Артемия повело. Он, полный откуда-то возникшего удовлетворения, широко улыбнулся и сделал небольшой кивок головой. Глазами цепляется за излишне стройный в последние месяцы силуэт Серёжи то через камеру, то прямо. Уже в камеру или через неё – Артемий не разобрал – прозвучало от Лазарева: – Снимал! – неподдельная, довольно детская, радость. Камера проследовала за Серёжей и снимала также близко как обычно босс своего харизматичного танцовщика, оставляя возможность зрителям разглядеть каждый сантиметр кожи. Возможно даже самому оператору. – Страйк! – близкий к ушам крик Сергея отравился эхом во флешбеках Русакова. Нажата кнопка «стоп» и – боже – Сергей вновь в телефоне. Любая реакция нарушает субординацию. А он уже совершил слишком дерзкие действия, Артемий сам не знает что это такое. Последние полтора месяца, тур по Сибири, Песня года, тур по Уралу – всё как-то слишком легко, весело и свободно. Другая динамика. «Нет, рано. Нет. Не обнадеживайся». Сейчас Серёжа сидит рядом, держит грациозную, артистократическую осанку, срочно пишет что-то в телефоне, скорее всего отвечает по съёмкам в разных шоу или по урокам Анюты, Ника, или... Третий вариант не нравится сильнее всего Артемию. Настала очередь нежной Викули, она, сделав глубокий вдох, набралась силами вновь катать мячи по полу с целью сбить хоть что-то. Артемий, как ошпаренный, пересел на соседний стул. Лишь бы только отгородиться от... Не от Серёжи. Нет. От его сбивающей с ног энергии. Кажется, старички, в том числе Артемий, уже приловчились угадывать статус отношений Серёжи с Ягодкой-Малинкой по настрою с каким взглянул Босс, с каким усилием печатает в телефоне, на крайний случай, как называет сегодня Дворецкого. Сейчас все признаки из личного списка наблюдений Артемия указывают на возобновление отношений. Какой это раз? Третий, не? Третий раз влюбляются друг в друга? Тёме такое и не снилось. О, Катя записывает на камеру телефона. Кружочек? В любом случае, дойдёт до кустика-малинника. «Уже чувствую спиной очередные маты, оскорбления, очередное напряжение, и вновь медовый месяц». Русаков демонстративно разглядывает экран с баллами команды. «Ну, я точно лузер».

/Flashback/

Июнь, 2023 год

Артемий лежал пластом на кровати номера, глубоко вдыхая морской воздух. Вновь отгремел концерт. За стеной Дима смывает остатки былой роскоши. Телефон в руках и на прихожем столе одновременно отзвонили уведомление от группы «Притон Лазарева», напоминая о прозвище от Ягодки-Саши год назад во время подготовки к премьере. Уведомление гласило о сообщении от контакта «Маша Звезда» с содержанием: «Пойдём пить?». Тут же телефон отозвался следующим уведомлением. Выплывающее окно свидетельствовало о сообщении от контакта «Серёжа Босс», содержимое скрыто. «Ебать». – Тём, что написали? – послышался голос Димы из-за двери ванной. — Маша хочет выпить. – палец кликает на сообщение от Сергея. Всплывает чат. А вот и само сообщение: «Артемий, нужно обсудить график. Машина у западных дверей.» Тут Русаков подвис. – Пойдёшь? – отврезвляющий вопрос Герасимова. Артемия будто парализовало, но мозг работал как часы и отдал приказ говорить: – Пока думаю. Спрашивать, можно ли утром завтра обсудить или попросить подождать когда танцор поест, не стоит. Нужно ехать. Он вскочил с кровати, шустро накинул майку и рубашку, обулся. И чуть не вылетел из номера, как вспомнил про Диму. Герасимов – о, удача – сам вышел из ванной и опешил от одетого друга у двери: – А ты куда? – Дим, зовёт Серёжа срочно. – Вышло жалобно, будто оправдывается перед мамой в пятнадцать лет, чтобы та отпустила погулять с друзьями. Дима поднял брови и чуть не расплылся в улыбке. Русаков почти прикрикнул: – Нет, не это. Не смей. Дмитрий махнул рукой типо «Да похуй». Камень с души Артемия упал. – Передай если что девочкам. – Быстро суёт свой ключ от номера в карман. Дима облокачивается о белые, как в дурке, стены. – Тём, вернись только. – Вернусь. Люблю. – Вылетел пулей из номера. Герасимов цокнул языком и закрыл дверь номера.

***

Машина, которую в такси обычно выбирают как «Комфорт Плюс» или «Бизнесс», ожидала своего нового гостя. Лазаревым двигал адреналин, он напрочь позабыл о своей секретности и скрытности. Теперь это не так важно для него. Серёжа обновлял чат. «Я твоих шлюх достану» от контакта «Саша Малиновский» стояло мёртвым колом. Прошерстил все предыдущие сообщения: Саша Малиновский *Пропущенный звонок* Думаешь, я не замечаю как ты трёшься о него?

Sergey Lazarev

Я был занят

Блять, ты о ком?

Саша Малиновский О любой малолетке Я же легко солью всё кому надо

Sergey Lazarev

Ты выпил?

Саша Малиновский Что у тебя с танцовщиками?

Sergey Lazarev

Ты выпил?

Саша Малиновский Сука ответь

Sergey Lazarev

Не смей садится за руль

Саша Малиновский Бля, ещё указывает Оч приятно Я твоих шлюх достану Открылась дверь. Рядом садится «безбашенность и мудрость в одном флаконе». Юный парень взглянул на пустые глаза босса, а в мозгах полный ноль вместо мыслей и речей, нужных сейчас. Все на что он способен: – Прости за ожидание. – Впервые за полчаса с Серёжей общаются уважительно. Не считая водителя, но он, в целом, предпочитает молчать. Серёжа изображает что-то на подобии улыбки: – Ничего страшного. – Обращается к терпеливому водителю: – Можем ехать. Машина тронулась, сделала круговой поворот и направилась прочь из территории отеля. Сергей выключил экран телефона, приняв решение, что юному парню не стоит знать тонкости его личной жизни. Вдруг от юного ума поступил вопрос: – Костюмы погладили? Сергей опешил, кинул взгляд на зеркало заднего вида дабы оценить ситуацию. Вроде бы безопасно, но осторожно отвечает: – Да. А вы? – Да. «Очень бредовый диалог» – выгравировалось в умах всех в машине. Серёжа вернулся в мыслях к пьяному Саше. «Лишь бы не повредился». Артемий покраснел и поправил жемчужный чокер на шее. «Как хуёво вышло». Водитель молился как бы скорее довезти тех до отеля наконец и попрощаться до утра с проблемами и лицом Лазарева. Тишина в лимузине была густой, настоянной на дорогих духах Сергея и напряжении Артемия. Артемий смотрел в тёмное стекло, на расплывающиеся в глазах огни ночного города, и чувствовал, как жемчужный чокер давит на горло. Босс вбился в кожаное сиденье, но так, чтобы не видно было работнику. Телефон Сережи лежал на коленях экраном вниз.

***

Люкс встретил их ледяным дыханием кондиционера, запахом вощёного паркета и каким-то дорогим и неприятным одиночеством. Сергей щёлкнул выключателем, зажглось бра, отбрасывая пятна света на стены. – Присаживайся, – голос был ровным, устало-деловым. Артемий, будто наивный ребёнок, осмотрелся взглядом, скользнул по пустому фарфоровому пепельнице на столе, по стопке промо-материалов, задавая наивный вопрос: – Где график? Сергей вздохнул. Как-то очень истощённо и провёл ладонью ото лба к подбородку, очень театрально пробубнил: – Ах, да, вот. И протянул свой телефон. Артемий опешил. Телефон Сергея Вячеславовича, всё равно что личный дневник, нарушить главные границы. – Бери, не бойся, – в тоне Сергея проскользнуло что-то похожее на издёвку, но слишком утомлённую, чтобы быть ею по-настоящему. Словно он уже за гранью всех этих игр. Артемий осторожно, будто огонь, взял в руки смартфон. Экран ожил, осветив его лицо холодным синим сиянием. Он изучал строки, столбцы, знакомые имена, раскиданные по городам и датам. Всё было так знакомо, так предсказуемо, что аж тошно стало. – А ведь ничего не изменилось, – пробормотал он больше для себя, но Сергей услышал. Он всегда слышал. Тот уже стоял у мини-бара, доставая откуда-то хрустальный стакан. «Где он его достал?». Сергей налил себе Martini, золотистая жидкость забулькала с тихим звоном. Он выпил залпом, будто воду после двухчасовой тренировки у станка. – Хотел узнать твоё мнение, – сказал Сергей, глядя куда-то мимо Артемия, в тёмный угол комнаты. Тот аккуратно, с преувеличенной, почти издевательской почтительностью, положил телефон на стеклянную поверхность столика. Мужчина тихо поставил стакан на стекло и, чуть выгибаясь так, что Русакову положено было отвернуться, но он высматривает открывшиеся участки голой кожи, отличную пластичность, пальцы, что тянутся к бутылке как якорю, достаёт из холодильника единственную бутылку Corona. Лазарев открыл ключом-зажигалкой, протянул Русакову. Артемию могло это померещиться, но он помнит миг как они соприкоснулись пальцами. Понравилось. Понравилось аномально сильно. И этот жест, и то, как Серёжа отвернулся, чтобы отпить из своей бутылки, обнажив линию напряжённой челюсти и жилу на шее. В тишине мужчины продолжили пить, гнятущее и неприятное напряжение сменилось интригой, вместе с тем интересом к доселе недоступному. Русаков заметил хмурое настроение Серёжи. Не просто усталость, а что-то глубже, что-то гложит в самом серце. Он чувствовал это кожей. Не зря же он давно в одной лодке под руководством босса, дышат одним воздухом и живут одним закулисьем, делят одну сцену. Он искусно, будто подбираясь к пугливому зверю, задавал вопросы о туре, о номере, о детках. На теме Ани и Никиты он сильно заострился, расспрашивал об интересах, делах, друзьях девочки и мальчика. Казалось, он почувствовал себя неким их старшим наставником. Казалось, вот недавно он развлекал их во время съёмок «Аватара», а прошёл уже почти год. Год для детей в их возрасте как за целую вечность: всё вокруг в их глазах уже переменилось, и они сами также. Порой Артемий себя ощущает таким же маленьким человеком. «М-да, очень смешно это звучит в мыслях половозрелого парня с бутылкой пива в руках».

***

И в конце концов, уже на третьем бокале, когда мир стал чуть мягче по краям и поплыл, Русаков спросил прямо, глядя в пол: – Серёж, а у тебя самого-то всё… нормально? Сергей замер, бутылка застыла на полпути ко рту. – С кем? – выдавил он, и в одном этом слоге было столько усталой горечи, что Артемия передёрнуло. – Ну… с Сашей. Тишина стала громкой, звонкой. Сергей опустил бокал, поставил его на стекло с глухим, решительным стуком. – Тяжело, – сказал он с такой простотой, что стало страшно. Окончательно и бесповоротно: – И хуёво, Тём. Сергей начал свой рассказ. Начал с коротких сцен ревности, что приводили к большим ссорам. Закончил истерикой пьяного Саши сегодня. Полились прямые цитаты слов ягодки: «Достану твоих шлюх», «Солью кому надо». Пьяные звонки, пропущенные, потом не пропущенные. Артемий слушал, и в груди клубилось что-то горячее и безрассудное. Жалость, да. Злость на этот Малинник. И что-то ещё, чему он не хочет давать имя. — Блядь, — выдохнул Сергей, закончив. Он был пьян, и Артемий был пьян. Искры летели между ними, цеплялись за кожу, за взгляд. — Просто блядь. Их взгляды встретились. И это уже не был взгляд босса и подчинённого, артиста и его первого танцовщика. Это было что-то голое, лишённое всех этих слоёв, как после долгой репетиции, когда все маски слетают от усталости. Сергей смотрел на него, будто впервые видел. Видел жемчуг на его шее, майку, прилипшую к грудной клетке, губы, припухшие от холодного пива. Сердце Артемия билось от почти инстинктивного страха за «потом», но сейчас ему сумасшедше нравилась эта близость к краю. К самому Сергею Вячеславовичу, который сейчас был просто Серёжа, сломленный, пьяный, настоящий, с тёмными кругами под глазами. А у Сергея тряслись руки от того, как одним желанным действием сейчас разрушит нахуй всё. Как воспользуется властью, ситуацией, этой ёмкой смесью из алкоголя и отчаяния. Но Серёжа должен признать, ему льстит вся эта энергетика, эта динамика. Артемий смотрел на него снизу вверх, из-под тёмных, мокрых от напряжения ресниц, с вызовом и… вожделением? От этого взгляда Сергея разрывало изнутри от желания, дикого и неконтролируемого, того, что он годами хоронил под графиками и контрактами. Русаков заметил как собой зажёг огни в глазах напротив. Те, что горят при исполнении «Дурман», когда хореография твердит взглянуть на Русакова и Леру. Смотреть таким влажным взглядом. В это время Тёма видит в горячий шоколад, что без задней мысли обожгёт до кровоточащих рубцов, если приблизившься руками и, не дай бог, губами. Но Артемий непрочь начать танец.

Ты ядовитый дурман.

С тобой мне очень вкусно.

Постепенно Артемий проявил инициативу. Не словами. Слова кончились, осталось только шипение напряжения. Он просто придвинулся ближе на диване. Кожаный диван тихо вздохнул под ним. Их колени соприкоснулись через тонкую ткань штанов, но словно током ударило. Потом его рука, длинная, с проступающими венами от недавней нагрузки, легла поверх руки Сергея, всё ещё сжимавшей бокал. Палец провёл по его костяшкам, медленно, изучающе. От этого Сергей вздрогнул всем телом, а его взгляд стал тяжёлым, тёмным, почти чёрным. – Тём… – начал он, предостерегающе, но голос сорвался на полуслове, стал хриплым. Вдруг Артемием заруководила Страсть, как тогда, на балконе, совсем недавно. – Молчи, – приказал Артемий, и это было так нагло, так не по субординации, что у Лазарева перехватило дыхание. И в этом «молчи» была такая власть, на которую Сергей, возможно, и не рассчитывал. Артемий опустил руку. Ловко, почти не глядя, расстегнул ремень на дорогих брюках Серёжи, потом ширинку. Артемий уверен, эти навыки проснулись из-за алкоголя. Неожиданно, он уверенно действовал, будто делал это тысячу раз своему боссу, хотя сердце колотилось где-то в горле. Сергей закрыл глаза, голова откинулась на спинку дивана с тихим стуком. Он не сопротивлялся. Он просто растаял, растекался под этими прикосновениями, позволил себе это на мгновение. Это вселило в Русакова какую-то ёбанную уверенность, что он делает всё как ему надо. Черт возьми, он откуда-то знает предпочтения. «Скорее догадываюсь». Хорошая отмазка. Большой палец провел по чувствительной головке, нащупал маленькое, уже влажное отверстие, собрал каплю прозрачной жидкости. Он размазал ее, сделал скольжение легким, почти невесомым. Потом его кулак сомкнулся полностью, и он начал движение. Сначала медленное, разведческое: от основания к голове, скользя кожей, чувствуя каждую вену, каждое изменение плотности. Его большой палец продолжал круговые движения по самой чувствительной верхней части, а остальные пальцы плотно обхватывали ствол, создавая теплое, тугое кольцо. Ритм постепенно ускорялся, становился увереннее. Кисть работала с привычной для танцовщика пластикой и силой: вверх - крепкое сжатие, вниз - легкое ослабление хватки, скручивающее движение запястья в верхней точке. Артемий слышит, как участилось, стало сбивчивым дыхание Сергея, как тот начал непроизвольно двигать бедрами навстречу каждому толчку, теряя контроль. Его собственная рука стала мокрой от смазки, звук трения кожи о кожу стал влажным, приглушенным, интимным. – Тём, – выдохнул Серёжа, его собственные руки, неуклюжие, тяжелые, потянулись к Темё, вцепились в его волосы у висков, потом сползли на плечи, ладонью ощутили бешеное биение сонной артерии под тонкой, влажной кожей шеи. – Тём… Сергей был одновременно груб и нежен, его пальцы впивались в мышцы Артемия сквозь майку, будто пытаясь удержать реальность, которая ускользала с каждым движением руки Русакова. Тот работал упорно, изучающе, с какой-то жадной концентрацией, наблюдая за каждой реакцией на лице Сергея. За сжатыми веками, закушенной до боли губой, за следом наслаждения и стыда на лице, которые делали его чужим и бесконечно близким одновременно. Всё тело Сергея резко выгнулось, застыло в немом крике, а его собственная рука почувствовала горячие, пульсирующие толчки изнутри, обжигающие кожу его пальцев и ладони. Он кончил внезапно, с тихим, хриплым, сдавленным стоном, всем телом напрягшись в дуге, а потом обмякнув, как тряпичная кукла. Артемий смотрел, заворожённый. На липкую кожу, на дрожь в полуприкрытых веках, на абсолютную, детскую беспомощность в его чертах. И он понял, что хочет. Хочет облизать, прикоснуться губами, вдохнуть этот горьковатый, животный вкус, смешанный с дорогим сандаловым парфюмом на коже Серёжи. Он уже наклонился, движимый пьяным, тёмным порывом, но Сергей резко, почти инстинктивно, заткнул ему рот ладонью. Свободной рукой он нащупал бумажную салфетку со стола и быстро, почти грубо, убрал остатки. – Не надо, – голос Сережи был хриплым, но твёрдым, в нём проснулся тот самый строгий Сергей Вячеславович. Он смотрел на Артемия, и в его глазах была не только усталость, но и странная, почти отцовская, усталая забота: – Ты очень пьян и устал, потом пожалеешь. Артемий смотрел из-подлобья, с тем же вожделением, но теперь смешанным с обидой, досадой и стыдом. Его губы касались кожи ладони Сергея, он чувствовал её вкус – соль, вкус мартини, что-то металлическое. Он мог бы лизнуть её, укусить. Но не стал.

***

Воздух в номере стал непереносимым от невысказанного и содеянного, поэтому Сергей достал телефон, на этот раз не скрывая, быстрыми движениями пальцев оплатил заранее. Продолжая смотреть, но уже без дела, в экран, он сказал, не глядя на Артемия: – Ты приехал за мой счёт, значит и уедешь. Тот уже стоял у двери, чувствуя жжение на щеках, липкость на пальцах и странную, зияющую пустоту в груди. Чуть погодя, пробормотал: – Спасибо. – За график, — кивнул Сергей, отрывая взгляд от телефона на секунду. И дверь закрылась между ними, тихо, но окончательно. Именно сейчас Лазарев захотел кинуть телефон куда подальше, но вышло только на кровать, ведь «не дай Бог разобьётся». Он прикусил губу и присел на пол. «Вновь, вновь попался или дал попаться. Самый настоящий ядовитый дурман». Теперь Сергей может дать ему имя «Артемий». Только вопреки одноименной песни, пока горечь и сожаление зият на душе сильнее.

Противозаконно смотришь прямо в душу

Прошу тебя, мне душно

Обратная дорога в такси была кромешным адом. Артемий смотрел в тёмное, грязное окно, но видел только вспышки: свою руку, движущуюся в ритме, заданном его же собственным дыханием; его ладонь, грубую и живую у своего рта; его глаза в момент наивысшего, животного наслаждения. Он разрушил всё. Они пьяны. Они устали. И пожалеют. Русаков уже. Слова Серёжи бились в висках, как навязчивый бит. Но в груди, под рёбрами, горел пожар, разожжённый этими несколькими минутами в номере люкс. И он понимал, с холодной, протрезвляющей ясностью, что графика и границ, которые он так внимательно изучал, больше не существует. Все клеточки, все строки и столбцы смешались, порвались, сгорели. Всё изменилось. Нахер. «Я точно последний лузер».

End

/Flashback/