Иногда ветер дует в обратную сторону

Всë начинается с недоверия. Недосказанности, что пускает корни медленно, незаметно отравляет быт. Ещë не ложь – но уже не правда. Когда Сяо смотрит на Венти – он видит его. Обман. Тонкие нити обмана сплетаются в одну большую сеть, образуют собой застилающее истину полотно. Венти смеëтся, когда ему больно. Плачет, когда счастлив. Сяо так не умеет. Он умеет рвать себя в клочья в агонии и ничего не чувствовать от радости вокруг. Он чувствует себя лишним. Он не может простить до сих пор. Смотрит в спину Чжун Ли – совсем незнакомая, слишком утонченная и приземлëнная фигура. Всë ещë боится смотреть в глаза: не то гложет старая привычка не смотреть, не поднимать взгляд – тем более, на божество – опасно; не то боится не узнать в этих глазах былого величия. Не узнать того, кому молился, служил, боготворил всю свою осознанную жизнь. Всë, что было до службы Властенину Камня – бессмысленная агония, бесконечные муки и паразитическое существование; всë, что было во время – круг приобретеный и потерь, хрупкий смысл, призрачная цель, беспечное самопожертвование; всë, что стало после его смерти... гнев, торг, отрицание, депрессия, но где-то на стадии принятия молчаливая пытка из каждодневого желания сброситься со скалы его вдруг подхватывают в четыре руки и говорят, что всë закончилось, что ни боли, ни смерти больше нет и не будет, что его любят и любили всегда. Сяо не верит. Это обман. Злится. На Моракса, что учëл в своëм плане спасения Ли Юэ всех, кроме Сяо, что за своего Архонта готов был умереть. На Венти, который всë знал, всë видел, всë чувствовал, но ничего не сказал своевременно. Сяо казалось, что против него сговорились, обвели вокруг пальца, заставили пройти сквозь этажи Бездны, а потом сделали вид, будто это был сущий пустяк. Имеет ли он право злится? Часть сознания говорит, что нет – та, что слепо служила богам и доверчиво отдавала жизнь в чужие ладони, зная, что обязательно будет больно. А вторая сжигала сама себя, не находя выхода бесконтрольному чувству несправедливости, отторжения и раздражения. Ему говорили, что его чувства важны. Что его слышат, понимают и хотят помочь. Когда он смотрит на них – двух божеств, знакомых ещë до его появления – то чувствует отравляющую зависть. Ему никогда не быть таким лëгким и открытым, как Венти. Ему никогда не быть таким сильным и стойким, как Моракс. Сяо не знает, кто он, зачем он и почему он. Когда Венти целует его щëки – Сяо хочется отвернуться. Когда Моракс держит его за руки, Сяо хочется отпрянуть. Они, вроде как, любят друг друга. Венти оставил свою страну, чтоб быть с ними в любом месте и обличии. Ветер – вездесущ; ему не нужно опекать своих детей и привязываться к конкретной местности. Его дом – каждый уголок Тейвата, любое место, где ему рады или там, где его ждут. Сяо же никогда не покидал пределы Ли Юэ: долг звал служить на землях Гео Архонта; выходить за его пределы – нарушить священные границы. Его бы не наказали, но Сяо не дал бы себе не то что жить, а даже просто существовать на чужой земле. Ему это было не нужно. Никаких стремлений, кроме как исполнять свою прямую обязанность, у него не было. Иметь анемо Глаз Бога – значит, обрести свободу, выборов еë потерями, кровью и слезами. Сяо смеëтся до истерики: он поменял служение одному божеству на прокровительство другого, никогда не принадлежа себе. Впрочем, не жаловался: Моракс дал ему кров, знания и смысл жить, и какое-то время Сяо казалось, что это предел его мечтаний. А потом Властелин Камня умер. Вот так просто: непобедимый Бог Войны, первым занявший божественный престол в кровопролитной Войне Архонтов, не сломленный ни предательствами, ни потерями, взял да умер прямо посреди церемонии Сошествия. Сяо понимает – Лорд устал. Устал нести корону, устал держать всë в своих руках. Спустя столько тысячелетий правления, он как никто заслужил отдых. Сяо тоже устал. Устал просыпаться от бесконечных кошмаров, которые не лечатся ни изнеможением до потери сознания, ни горькими лекарствами, которыми с приторной лаской его поят оба бывших Архонта. Устал смотреть на мир истлевшим взглядом и не чувствовать ничего, кроме отчуждëнности и страха. Он хотел бы улыбаться, когда Венти плетëт очередной венок из цинсинь и сесилий и коронует им безучастного якшу. Он хотел бы позволить себе приластиться к ладони в плотной перчатке, когда Чжун Ли касается его щеки и заглядывает в его зрачки-щëлочки, что смотрят куда-то мимо. Все войны когда-то заканчиваются, весь шум когда-то затихает. Внутри Сяо – бесконечная бойня. В ней нет ни победителей, ни проигравших. Есть сон без сна и покой без покоя, даже когда его обнимают и говорят, что больше не нужно страдать. Сяо чувствует себя ненужным. Мир может обойтись без него. И без Архонтов, и без якш. Никто бы не заметил, если бы его не стало. Венти и Чжун Ли считают иначе: они целуют его холодные руки и просят не бросаться в лапы смерти. Говорят, что это совершенно не нужно. Это лишнее. Это чужое. Сяо не знает, как жить без чувства опасности и дыхания гибели в спину. Он не знает, как смотреть на закат и не верить, что он может быть последним. Он больше не ходит на патрули. Больше не сражается с нечистью – люди справляются сами. Больше не нужно стеречь границы и ждать опасности – никто не нападëт. А если такое и случится, то это больше не его забота. За эту страну есть, кому постоять. Сяо никогда не считал себя полноценным адептом. Не считал себя равным тем, кто сиял приближенным к божеству величием, а потом добровольно ушëл на покой и развлекал себя пресными чаепитиями и бессмысленными беседами. Не считал, что имеет право найти себе занятие, что не касается службы – в конце концов, всë, что он умеет – это убивать. Преследовать добычу и впиваться клыками в тëплую плоть, рвать когтями ткани и кричать до срыва связок. Инстинкт убийцы работал превосходно: он царапал Венти, когда тот неожиданно подходил слишком близко, и огрызался на Чжун Ли, когда слышал очередной совет, никак не помогающий дышать глубже и спать спокойнее. У них всë было сложно. Сяо чувствовал себя обязанным: за то, что Барбатос спас его пением своей флейты, забрëдший в то место, где одинокий якша сходил с ума, абсолютно случайно; за то, что Моракс вытащил его из лап тирании и даровал всë, начиная именем и заканчивая смыслом существования. Сяо было просто, когда ему отдают приказы: не нужно думать, не нужно слушать свои мысли. Только держи копьë крепче и исполняй волю Всевышнего. Сяо не был набожным. Он целовал каменные статуи Гео Архонта в губы и отдавался по власть шквальным ветрам. Он плакал у Венти на коленях и падал Чжун Ли в руки на грани сознания от переутомления. Становилось немного легче, когда Венти пел. Когда музыкальные пальцы, несправедливо потëртые от тетивы лука и плотности струн, заставляли любой инструмент воспроизводить жизнь – Сяо закрывал глаза, и время останавливалось. Если бы он погиб, а душа не упокоилась – он хотел бы слушать игру Венти вечно. Слушать ритмы, так похожие друг на друга, но каждый раз разные, слушать его мягкий голос, что вызывает покой, близкий ко сну вечному и безболезненному. Сяо хотел бы слушать истории Чжун Ли, и не узнавать в нëм Моракса: это больно, это затягивает. Раньше ему рассказывали планы стратегии и завоевания, учили взмахивать копьëм быстрее и точнее, приглашали к Пирам Адептов, где Сяо чувствовал себя не в своей тарелке. Теперь же ему рассказывают легенды, сродне сказкам перед сном, учат дышать не для безжалостных убийств, а для заземления в мирной реальности, но одно осталось неизменным – за общим столом он всë так же чувствует себя лишним. Сяо мало ест, ничего кроме воды не пьëт и никогда не начинает разговор первым. Никто не требует. Никто не заставляет. И это страшно. Страшно, когда подходят близко и ничего не требуют. Не бьют, не лезут в душу, не делают больно. Касаются только если не отстраняется. Говорят до тех пор, пока не попросит замолчать. Дают выбор: спать вместе или раздельно, прогуляться или остаться дома, съесть сладкое или солëное. Сяо выбирает с такой осторожностью, будто его накажут за неверный ответ. Больше нету правильного или неправильного. Больше нету ничего, что заставляло бы его скрипеть зубами и вспахивать когтями землю. И это проблема. Больше нет опасности. Больше нет цели. Больше нет смысла жить. Есть что-то новое. Что-то тëплое для других и обжигающее для него. Есть, что узнавать, есть, к чему стремиться. У него не получается складывать бумажных журавлей идеально ровно, как у Чжун Ли, и попадать в ноты флейты легко и естественно, как у Венти. Сяо не привык, когда не получается. Вернее, не привык к тому, что после неудачи не следует ничего плохого. От его ошибок больше не зависят ни жизни, ни существование Тейвата. Больше не нужно наказывать себя и стремиться быть лучше. Это ужасно. От этого хочется выть, кричать и раздирать свою оболочку. Без боли он мëртв. Без цели он бесполезен. Сяо ставит себе задачи на день: прогуляться с Венти по саду, поупражняться с Чжун Ли в каллиграфии. Медитация, тренировка, обед, дыхательные практики перед сном. Венти учит его стрелять из лука, а Чжун Ли отличать осколки кор ляписа от янтаря. Это бессмысленно. Это всë проходит мимо него. Сяо понимает, что не умеет жить. Умеет выживать, умеет прятаться, умеет убивать, терпеть, превозмогать. Не умеет улыбаться приветливо, не умеет смотреть без жажды крови или всепоглощающей усталости, не умеет держать за руки без дрожи. Он не видит будующего и боится оглянуться на прошлое. Ему говорят, что нужно быть здесь и сейчас. Сяо бьëтся головой о стены и раздирает лицо когтями – здесь и сейчас. Ему неспокойно, когда всë хорошо. Когда не нужно хвататься за копьë и закрывать своим телом слабых. Он чувствует силу, когда отдаëт себя по частям тьме, чтоб та не забрала любимых. Сяо чувствует себя нужным только когда чем-то жертвует. Беда в том, что жертвовать больше не нужно. Да и нечем. Его всë ещë дëргает от резких звуков. Начиная от копошения хорька в кустах и заканчивая разбитой кружкой, которую Венти уронил по оплошности. Иногда его разум воспроизводит крики умерших якш и проклятия убитых им людей и чудовищ. Венти с сожалением накрывает ладонями его уши, а Чжун Ли благословенно целует в лоб. Иногда Сяо смотрит в одну точку и не сводит глаз, глядит в самый тëмный угол комнаты и не шевелится. Венти кусает губы и не решается подойти. Чжун Ли зажигает благовония и читает молитвы. Сяо не приспособлен жить в уюте. Пледы колят, подушки давят, объятия душат. Сяо ложится на полу у стены и поджимает к груди колени. Встаëт с рассветом и ложится глубокой ночью. Чжун Ли заботливо укрывает его мехом, а Венти усыпляет сквозняки. Иногда Сяо тошнит. От ароматной еды, что забивает рецепторы пряностями, от разговоров до ужаса спокойных, будто не нужно ждать плохих известий и неоспоримого приказа; от прикосновений – тошнит больше всего. Венти очень долго приучает Сяо к рукам: сначала держит ладони не дольше минуты, потом удерживает за плечи, пока его не начнëт трясти. Улыбается на грани слëз, когда Сяо позволяет коснуться волос и ласково погладить взлохмаченную макушку. Это единственное чувство победы, которое воин в отставке может себе позволить. Касания Чжун Ли он терпит из привычки. Не смеет ни отстраниться, ни дëрнуться, будто это – смертный грех. Однажды Сяо шлëпнул по руке в тëмной перчатке неосознанно, сигнализируя «не трогай», «не сейчас». После этого забился в дальний угол на ближайшие сутки и кусал себя до крови, изъедая виной и пытаясь понять, кого он всë-таки ударил: невинного смертного или своего Владыку. Оба варианта карались с особой жестокостью им же самим. Только когда сил изводить себя виной уже не оставалось, он выходил сам, склоняя голову и извиняясь. Его прощали. Простили бы даже за самый страшный грех. Только Сяо никогда бы себе не простил. Он не прощает даже самую мелкую оплошность: не так посмотрел, чем заставил Венти волноваться, не так дотронулся, чем вызвал у Чжун Ли сомнения касательно его самочувствия. Иногда Сяо уходит. Без цели, просто побродить по внешнему миру. Никогда не делает это молча, всегда бросает: «Я пошëл», чтоб не волновались. Бродит по выученным тропам и не находит там монстров. Порой просто ложится в воду и позволяет холодным волнам омыть его тело. Венти всегда посылает за ним ветра, чтоб проследили на случай, если что-то случится. Сяо так хочет иногда побыть один. Чжун Ли знает, как опасно оставлять его одного. Иногда тяга к разрушению становится сильнее него. Когда не в кого вонзать клыки, он вонзает их в себя. Чжун Ли держит его запястья, чтоб он не выцарапал себе глаза. Венти обнимает сзади, пытаясь выровнять сорванное дыхание. Бывают дни, когда становится легче. Когда не страшно выйти на крыльцо и подставить лицо солнечным лучам. Когда позволяет Венти взять за руку и лепетать что-то абсолютно бессмысленное и приятное. Когда позволяет Чжун Ли протянуть ему чай и рассказать ещë одну человеческую легенду – глупый вымысел, не имеющий ничего общего с реальностью. Иногда он хочет ударить Венти за его беспечность и легкомыслие и собственноручно похоронить Моракса за выводящее из себя спокойствие и опеку. Он глотает негативные эмоции вместе с утренним чаем: через силу, скрытно, незаметно. Носит в себе долго, как пороховую бочку, что в любой момент может взорваться от любой искры. Он срывается на Венти из-за какой-то шумной глупости и хлопает дверьми перед посерьëзневшим Чжун Ли, как проблемный подросток. И снова наказывает себя: царапинами, укусами, лишением комфорта или базовых потребностей. Когда его перестала тревожить карма – начала изводить собственная психика. Чжун Ли просит Бай Чжу поменять состав лекарств под нынешнюю ситуацию и добавить больше успокоительных трав. Иногда Сяо отказывается их пить наотрез. Иногда ему нравится превышать дозировку и лежать в коматозе несколько суток. Ему не нравится, когда Венти плачет, не в силах облегчить его душевную боль. Не нравится, как хмурится Моракс, снова и снова меняя целебные травы в курильнице и запах благовоний в спальне. Ему нужно время – так говорит Барбатос, обученный этому методу лечения у той, что дала ему силу. Ему нужна стабильность – так убеждает Моракс, начиная каждый день одинаково и пытаясь привить Сяо заземляющие привычки. Ему становится немного лучше, когда по утрам они снова тренируют стойку с копьëм, как в древние времена Асамбели Гуйли. Немного проще становится дышать, когда Венти сгущает воздух вокруг, заставляет прислушиваться: к потоку, к запахам, к свежести. Они понимают: Сяо сходит с ума, как охотничья собака без добычи, как зверь с обрезанными когтями, гниëт без обязанностей и предназначения. Как ребëнок, рано повзрослевший и скучающий за травмирующим прошлым, как за абьюзивным родителем. Когда впервые Моракс снова принимает форму полу-дракона – Сяо как полоумный падает ниц и дрожащими пальцами касается чешуйчатого хвоста, шепча что-то бессвязное и очень молитвенное. Когда Венти впервые накрывает его куполом белоснежных крыльев – Сяо неконтролируемо срывается в плач и боится пошевелиться, будто от любого движения исчезнет этот блаженный мираж. Сяо очень чутко спит. Он может проснуться от того, как Венти едва слышно вздохнул под ухом и как Чжун Ли перевернулся на другой бок. Когда Сяо случайно засыпает посреди дня от усталости или хрупкого покоя – прекращается любая активность, и даже воздух не колеблется. Редкий момент, когда можно любоваться спокойным умиротворением на бледном лице, и видеть лишь тень морщинки меж вечно хмурых косматых бровей. Первое время ни о какой близости даже не может идти речи. Сяо не выдерживает касания дольше пяти секунд, не то что ласки. Он замирает, как олень под прицелом, когда его рта касаются ртом – просто, легко, без излишков и пошлости. Когда меж губ уже скользит язык – Сяо напрягается абсолютно весь и боится пошевелиться. Иногда его отстранëнность даëт обратный эффект: Сяо приходит в их общую спальню и бросается на любовное ложе, как грешник на распятье. Венти с Чжун Ли не сразу разгадывают, что Сяо умудряется найти свой способ самоуничтожения в сексе. Это проявляется либо в маниакальном желании ублажить, либо быть взятым до потери сознания. Он просит Моракса не жалеть его жалкое тело и возносит Венти своим грязным ртом до врат Селестии. Он ненавидит, когда не дают унижаться. Злится, когда пытаются сделать всë безболезненно. Приходится придумать контролируемый способ страдания: Сяо связывают, затыкают рот, берут, как последнюю портовую блядь, и ничего кроме животного наслаждения и нездорового облегчения ему не нужно. Венти доводит его до слëз, не давая ни кончить, ни коснуться, искуссно держа на грани и играя на нервах, как на струнах излюбленной лиры. Моракс ставит его на колени и один за одним отдаëт приказы: руки за спину, шире разведи ноги, открой рот. Они ведут его по краю, но никогда не дают сорваться: если порка – то без кровавых полос, если управление дыханием, то без кислородного голодания. После таких практик буря внутри Сяо успокаивается, находя выход хотя бы таким способом. Постепенно он привыкает. К предсказуемости, к быту, к умиротворению. Привыкает к шумному Венти и слишком спокойному Чжун Ли. Привыкает к травяному чаю и небу, что не собирается падать на голову. Привыкает к прикосновениям, которые не будут делать больно, к словам, на которые не обязательно искать ответ, к действиям, что не всегда должны нести в себе замысловатую суть. Свыкается с мыслью, что он никому ничего не должен, и что завтра наступит независимо от того, как он постарался сегодня. Сяо учится проводить дни без пользы и ночи без тревоги, учится принимать помощь и собственные эмоции, не отказывать себе в желаниях и проявлении своих чувств. Удивляется, как много пространства может быть в его груди и как много воздуха помещается в лëгкие. Как блаженно тихо может быть в постоянно гудящей голове. Всë меньше его раздражает, как Венти улыбается чему-то незначительному и абсолютно глупому, все реже он ищет в Чжун Ли след прежнего гео Архонта. Иногда ветер дует в обратную сторону, и Сяо снова возвращается к въевшимся, как ржавчина в металл, губительным привычкам. Но больше он не один, и есть те, кто будут держать за руки и заклеивать пластырями старые трещины на сердце. Он учился принимать чужую любовь немногим дольше, чем страдал от еë нехватки. У них есть ещë много столетий, чтоб на чаше весов целебное счастье перевесило отравляющую тоску. Нужно ещë немного времени, терпения, и бескорыстной любви, которая связывает их куда теснее, чем невнимательная недосказанность или благая ложь.