Белая камелия под тенью убывающей луны

      Контроль для Камисато Аято никогда не был выбором. Это каркас, вшитый под кожу с первым поклоном слуги и первым холодным взглядом отца. В стенах Комиссии Ясиро власть не принадлежит человеку, она является его единственной формой существования. Господин обязан быть господом для тех, кто подле него, обязан быть безупречным механизмом, который не знает промашек и не имеет права на дрожь в пальцах. Кодекс чести рода Камисато — это кандалы, отлитые из чистого золота, требующие стоять прямо, даже когда земля уходит из-под ног. Аято воспитывали как бога для тех, кто находится в его юрисдикции, как существо, чье самообладание является единственной гарантией выживания клана. Каждая секунда его жизни была подчинена ритму тотального надзора за собой, за своими жестами и за каждым вздохом окружающих.       Но контроль — это иллюзия, которая рассыпается в щепки от одного резкого щелчка, стоит только найтись тому, кто осмелеет нарушить покой.       Стоит только лишить тело возможности двигаться, сковать запястья и отсечь зрение, как выстраиваемая годами крепость духа дает глубокую трещину. Когда Аято оказывается прижатым к футону, а его руки, привыкшие сжимать рукоять меча или кисть для каллиграфии, бессильно упираются в собственную спину, мир схлопывается, рассыпается на части и больше не имеет возможности существовать. Без возможности видеть и направлять действия другого, господин перестает быть господином. Он превращается в комок натянутых нервов. Тишина в комнате становится осязаемой, она давит на грудную клетку, заставляя сердце биться в рваном, позорном ритме. Власть, которая казалась абсолютной, испаряется, оставляя после себя только липкий страх перед следующим мгновением.       Паника накрывает его вовсе не сразу, она играется с ним, как кошка со шнурком, подступает медленно, как приливная волна. Аято чувствует, как надламывается его хваленая выдержка. Он больше не хозяин ситуации. Он не знает, где сейчас находится Тома, что он делает и какой приказ проигнорирует в следующую секунду. Непредсказуемость момента заставляет его внутренности сжиматься в тугой узел. Высокопарный кодекс чести не дает ответов на вопрос, как вести себя, когда твое тело больше тебе не принадлежит. Господь для подчиненных вдруг осознает свою пугающую человеческую хрупкость. В этой темноте под плотным шелком повязки Аято Камисато впервые за долгие годы чувствует, как его авторитет превращается в пыль, а на его месте остается только трепет перед неизвестностью.       Аято делает глубокий вдох, пытаясь нащупать остатки прежней уверенности. Влажный воздух комнаты кажется слишком тяжелым, он забивается в легкие, мешая ему сосредоточиться, мешая подбирать слова и найтись в ответе. Его запястья, стянутые жестким шнуром, начинают неметь, и это физическое напоминание о собственной беспомощности заставляет пульс биться в висках тяжелым набатом.       — Тома, — произносит он, стараясь придать голосу ту самую ледяную интонацию, от которой обычно каменеют все его подчиненные от мала до велика. — Эта игра затянулась. Сними повязку и развяжи узлы. Сейчас же.       В ответ ему раздаётся только шорох одежды и тихие, размеренные шаги. Тома не спешит. Он не отвечает привычным «Да, мой господин», не склоняется в поклоне. Аято слышит, как его слуга молча, словно в кладбищенской тишине, останавливается где-то совсем рядом, за спиной. Отсутствие визуального подтверждения того, что приказ принят, бьет по сознанию Аято сильнее, чем сами веревки, чем пощечина, которую он мог бы запросто влепить негодному любовнику в миг, когда он не исполнит его приказа. Он чувствует себя слепым, брошенным в холодную воду, удушенным, и всё это складывается в ужасно неудобную, непривычную ему картину. Если бы только ему развязали руки, если бы только с него сняли маску. Тогда бы он с холодной выдержкой взял своё и показал бы Томе, кто из низ имеет право на столько абсолютистский контроль — он и только он.       — Ты слышишь меня? — Аято дергает руками, и шнур больно впивается в кожу. — Я не привык повторять дважды.       Вместо ответа Аято чувствует, как на его затылок ложится широкая ладонь. Пальцы Томы грубо зарываются в его волосы, заставляя запрокинуть голову. Аято вздрагивает, его губы приоткрываются в немом протесте, но из горла вырывается лишь сдавленный выдох. Холодная отчужденность Томы пугает его. В этом молчании нет и тени былой мягкости или преданности.       — Сегодня ваши привычки не имеют значения, Аято-сама, — голос Томы звучит низко и пугающе ровно. В нем нет агрессии, только пустая, абсолютная непреклонность. — Вы так долго требовали от всех безупречного исполнения ролей, что пришло и ваше время насладиться своей.       Аято чувствует, как по спине пробегает волна жара.       Страх, который еще мгновение назад сковывал его внутренности, начинает трансформироваться в нечто иное. Эта тотальная, безоговорочная потеря власти, этот крах его статуса господина вызывает внизу живота тягучую, острую пульсацию. Осознание того, что Тома — единственный человек, видевший его величие, теперь видит его полный позор, заставляет Аято задыхаться, и его возбуждает эта беспомощность. Ему противно от самого себя, от того, как легко его высокомерная натура прогибается под напором чужой воли, но он не может это остановить. Каждое слово Томы, лишенное почтения, ощущается как удар хлыста, за которым следует вспышка наслаждения.       — Ты... ты смеешь так со мной говорить? — Аято пытается сопротивляться, но его голос предательски слабеет.       Тома наклоняется к самому его уху, обжигая кожу дыханием.       — Я посмею сделать всё, что захочу. А вы будете лежать неподвижно и принимать это. Потому что сейчас я властен над вами.       Кожа головы болит. Рука Томы скользит вниз, к вороту его юкаты, и резко дергает ткань. Звук рвущихся нитей в тишине комнаты кажется оглушительным. Аято замирает, его тело горит, а разум окончательно капитулирует перед непредсказуемостью того, что произойдет в следующую секунду. Он больше не ведет эту партию. Он — фигура, которую Тома только что смахнул с доски. Прохладный воздух спальни касается обнаженных плеч, и этот контраст с жаром собственного тела заставляет его кожу покрыться мурашками. Ткань юкаты бессильно сползает вниз, удерживаясь лишь на локтях из-за связанных за спиной рук. Он чувствует себя выставленным напоказ, хотя повязка на глазах создает иллюзию защищенности. Это ложное чувство безопасности рушится, когда пальцы Томы, грубые и сухие, касаются его ключицы, медленно обводя контур кости.       Аято пытается отстраниться, инстинктивно ища опору, но находит лишь пустоту. Без зрения его ориентация в пространстве нарушена. Он не понимает, насколько близко находится край футона, и эта неопределенность заставляет его сидеть неподвижно, боясь совершить лишнее движение.       — Вы так напряжены, — Тома произносит это без тени сочувствия. — Ваше тело отказывается слушать вас точно так же, как я.       Ладонь Томы спускается ниже, ложась на грудь Аято, прямо над сердцем. Ритм пульса под пальцами мужчины оказывается рваный, быстрый, выдающий всё то унижение и тайный восторг, которые Аято пытается скрыть за маской холодности. Аято закусывает губу, чувствуя, как внутри всё плавится. Его возбуждает осознание того, что Тома видит эту слабость, видит, как его господин, великий глава комиссии, дрожит от простого прикосновения, не имея возможности даже оттолкнуть чужую руку.       — Перестань, — выдыхает Аято, но это звучит скорее как просьба, чем как требование.       Тома игнорирует его. Он обходит Аято, и тот замирает, слухом, ставшим слишком уж чутким, ловя каждый шорох. Шаги затихают где-то справа, затем дыхание Томы раздается совсем рядом с другим ухом. Эта игра в прятки в абсолютной темноте доводит Аято до предела. Он чувствует себя объектом, вещью, которую изучают перед тем, как окончательно сломать.       — Посмотрите на меня, Аято-сама, — шепчет Тома, хотя прекрасно знает, что это невозможно.       Он резко хватает Аято за подбородок широкой ладонью, сжимает его скулы, встряхивает, заставляя его повернуть голову. Шелк повязки натирает кожу, паника на мгновение вспыхивает с новой силой, когда Аято чувствует, как другая рука Томы ложится ему на бедро, бесцеремонно сминая остатки одежды. Это отсутствие дистанции, этот отказ соблюдать даже видимость приличия выбивает почву из-под ног. Аято чувствует, как его авторитет, выстраиваемый годами, рассыпается под напором этой неприкрытой, наглой силы.       — Я... я прикажу... — начинает Аято, но голос срывается, когда Тома резко притягивает его к себе, заставляя уткнуться лбом в свое плечо.       Веревки на запястьях натягиваются, плечевые суставы отзываются острой болью, но Аято только сильнее впивается пальцами в ладони, скрытые за спиной, царапает ногтями их поверхность, оставляя следы-полумесяцы. Его тело предает его. Несмотря на страх, несмотря на панику, вызванную потерей контроля, он чувствует невыносимую тяжесть внизу живота. Ему хочется, чтобы Тома продолжал. Ему хочется, чтобы эта пытка неизвестностью длилась вечно, стирая личность Камисато Аято и оставляя лишь эту дрожащую оболочку. Тома медленно развязывает пояс на его бедрах. Аято слышит, как шелк падает на пол, и этот мягкий звук кажется ему финальным аккордом его падения.       Теперь он полностью обнажен перед человеком, который всегда стоял на два шага позади.       — Вы сегодня так послушны, — констатирует Тома, и в его тоне Аято слышит удовлетворение охотника, загнавшего добычу в угол. — Вам ведь это нравится? Быть никем. Быть просто телом в моих руках.       Аято молчит, не в силах подтвердить этот позор вслух, но его тяжелое, сбивчивое дыхание говорит за него. Он чувствует, как ладонь Томы смыкается на его члене, и из горла Аято вырывается неконтролируемый, высокий всхлип, который тонет в тишине комнаты.       Впрочем, Тома не дает ему времени на ответ. Он перехватывает Аято за шею, его пальцы смыкаются на чужом горле плотным, тяжелым кольцом. Это не попытка задушить, но ясное обозначение границ: теперь здесь дышат только с его позволения. Свободной рукой он толкает Аято в грудь, и тот, лишенный возможности сбалансировать падение, валится на футон. Веревки за спиной больно впиваются в позвоночник, заставляя его тело выгнуться, подставляя обнаженный живот и бедра под неясный свет свечей, который он, какая жалость, тоже не может видеть.       — Лежите смирно, господин, — голос Томы звучит над самым лицом, в нем нет ни капли сочувствия. — Вы так любите порядок. Вот ваш новый порядок: вы не двигаетесь, пока я не разрешу.       В этот момент время для Аято растягивается, превращаясь в густую, липкую субстанцию. Медленные, издевательски плавные движения ладони Томы изводят его гордость, селятся в сознании, привыкшем к мгновенным реакциям и тотальному прогнозированию, происходит системный сбой. Его мозг лихорадочно пытается зацепиться за привычные алгоритмы поведения, но натыкается лишь на темноту под шелком повязки и холодную хватку на горле. Память сама подбрасывает образы: бесконечные часы тренировок в главном зале поместья, когда отец заставлял его стоять неподвижно с пиалой воды. Любое лишнее движение, любая попытка облегчить затекшие мышцы карались суровым выговором и удвоением времени. Контроль над телом тогда был единственным способом заслужить одобрение, единственным способом стать хорошим, любимым сыном. Аято помнит тот колючий холод в груди — страх проявить слабость, страх стать неугодным, но только вот сейчас этот механизм срабатывает в обратную сторону. Тома заставляет его делать именно то, чего он боялся всю жизнь: быть пассивным, подчиняться чужому ритму, не иметь права на ответное действие.       Психологическая броня Аято начинает плавиться под этим неспешным, почти издевательскими давлением. Включается механизм компенсации, внешняя власть оказывается полностью утрачена, психика судорожно ищет удовольствие в самом акте капитуляции. Это извращенная форма облегчения. Это грязно. Это грешно. Ему больше не нужно нести груз ответственности за весь род Камисато, не нужно быть идеальным наследником. Здесь, на этом футоне, под пыткой медленной стимуляцией, он может просто существовать как тело, которое ведут к цели.       Аято чувствует, как его эго рассыпается. Он изнемогает от ожидания рывка, от жажды той самой грубости, которая вернула бы ему чувство реальности, но Тома намеренно удерживает его в этом пограничном состоянии. Это заставляет Аято чувствовать себя обнаженным не только физически, но и ментально, осознание собственного стыда бьет в голову сильнее любого вина. Он задыхается, его разум мечется между желанием приказать Томе остановиться и животной потребностью жалко умолять его о большем, и Аято судорожно вздыхает. Его таз непроизвольно дергается вверх, навстречу этому прикосновению, но Тома тут же усиливает хватку на его шее, прижимая затылком к подушкам.       — Я разрешал вам двигаться? — Тома резко замедляет темп, сводя стимуляцию к едва ощутимому, ленивому движению большого пальца по головке.       В ответ глава комиссии Ясиро лишь стонет, этот звук выходит рваным и жалобным. Его тело, доведенное до пика внезапным ускорением, теперь протестует против этой тишины.       — Пожалуйста... — срывается с губ Аято. Он сам не понимает, о чем просит: чтобы Тома закончил это или чтобы он продолжал.       — «Пожалуйста» что, Аято-сама? — Тома снова ускоряется, заставляя Аято захлебнуться собственным вздохом, а затем опять замирает, как только тот оказывается на самом краю. — Вы хотите, чтобы я подчинился? Отдайте приказ. Попробуйте заставить меня довести вас до конца.       Тома издает короткий, сухой смешок. Он возобновляет движение, но делает это нарочито медленно, издевательски плавно. Он контролирует каждый миллиметр кожи Аято, заставляя его изнемогать от ожидания следующего рывка.       — Плохо, господин. Как плохо... В вашем голосе нет власти, только нужда. Вы ведь так хотели почувствовать, каково это — когда ваши слова ничего не значат, так ведь? Как давно вы этого желали? Может быть, вы пристраститесь к этому? Может, это станет вашей новой обсессией?       Он снова резко накрывает его ладонью, сжимая крепко, почти до боли, и начинает двигаться с неистовой скоростью. Аято вскрикивает, его пальцы за спиной судорожно сжимаются в кулаки, ногти вновь впиваются в ладони. Он полностью во власти Томы, он превратился в музыкальный инструмент, на котором его слуга играет самую грязную и честную мелодию в его жизни.       — Да, вот так, — шепчет Тома, наблюдая, как лицо Аято искажается в умоляющем, истощенном выражении. — Забудьте о кодексе. Забудьте о своей великой фамилии. Сейчас вы просто мой, ничего значения в этот миг и в этой комнате не имеет. Только вы. Только то, как вы жалобно и протяжно ахаете, когда становитесь сами себе невыносимы.       Аято чувствует, что финал близко, но Тома снова отнимает руку в самый последний момент, оставляя его содрогаться в пустоте, брошенным на полпути к искуплению. Аято выгибается всем телом, когда рука Томы исчезает. Он остается один на один с этой невыносимой, пульсирующей пустотой. Воздух в комнате кажется ледяным, а тишина — оглушительной. Его тело продолжает по инерции дергаться вперед, ища тепло ладони, но натыкается лишь на отсутствие теплого и желанного кокона. Аято тяжело хрипит, жадность заставляет его хныкать, его затылок вдавливается в подушки, а связанные руки судорожно сжимаются, до боли натягивая веревки. Он оказывается брошен в шаге от оргазма, и этот обрыв ощущается как физическое увечье. Слышится негромкий, вкрадчивый смех. Тома не торопится. Он медленно встает во весь рост, нависая над футоном, и Аято чувствует этот взгляд, тяжелый, липкий и оценивающий... кожей. Тома рассматривает его так, словно перед ним не глава великого дома, а редкий трофей, который наконец-то удалось загнать и обессилить.       — Посмотрите на себя, Аято-сама, — голос сочится ядом и странным, темным восхищением. — Где ваша хваленая невозмутимость? Где тот господин, который одним движением брови заставляет дрожать трикомиссию? Сейчас я вижу только мальчишку, который едва не скулит от жажды. Вы выглядите... изможденным.       Тома медленно обходит футон, любуется этой картиной: бледная кожа господина, покрытая тонкой испариной, покрасневшие запястья, содрогающийся от неритмичного дыхания живот. Идеальное тело, вышколенное годами дисциплины, теперь кажется надломленным и беззащитным.       — Ваша кожа так горит, — Тома снова опускается рядом, и его пальцы почти невесомо проводят по внутренней стороне бедра Аято, вызывая у того непроизвольную дрожь. — Иронично, не правда ли? Вы всю жизнь строили эту стену из правил и обязанностей, но стоило мне просто убрать руки, как выдержка ваша превратилась в ничто.       Кажется, Аято вновь пытается что-то ответить, вернуть крупицу достоинства, но его губы лишь беззвучно дрожат. Его воля оказывается окончательно сломлена этой паузой, и когда Тома наконец снова накрывает его ладонью, он едва не вскрикивает от облегчения. Его берут так, как берут свое по праву, без лишних слов.       — Кончайте, господин.       Приказывает Тома, и в его голосе звучит пугающая власть. Это разрешение становится последней каплей. Аято срывается в бездну. Его тело сводит судорогой, он выгибается дугой, и высокий, надтреснутый крик тонет в тишине спальни. Наслаждение настолько острое, что граничит с болью. Семя заливает его живот, выходя туго и порывисто, и когда оргазм наконец отпускает, Аято бессильно падает на футон, вытягивая занемевшую, перетруждённую спину. Его дыхание походит на хриплые, свистящие всхлипы. Он чувствует себя полностью опустошенным, выпотрошенным.       Времени на передышку ему не дают.       — Это было лишь начало, — шепчет он, и Аято чувствует, как Тома начинает развязывать его ноги, его движения становятся резкими и целеустремленными. — Вы думали, я позволю вам просто уснуть после этого? Теперь я возьму то, ради чего всё это затевалось.       Его переворачивают на живот. Твердые пальцы Томы впиваются в его бедра, разводя их в стороны, и Аято понимает, что настоящая буря только начинается. Он утыкается лицом в холодный шелк подушек, чувствуя, как его бедра грубо разводят в стороны. Тяжесть тела Томы, навалившегося сверху, ощущается как могильная плита, окончательно хоронящая под собой главу комиссии Камисато. Аято судорожно втягивает ртом воздух, его пальцы, связанные за спиной, до белизны в костяшках сжимают друг друга. Он всё еще пытается выстроить внутри себя подобие защиты, собрать осколки личности в привычный, непроницаемый фасад. В его сознании еще мелькают обрывки мыслей о статусе, о том, что это лишь временная слабость, которую он сможет проанализировать и забыть завтра.       — Тома... — его голос, глухой и влажный, оказывается едва слышен в тишине комнаты. — Ты забываешься. Хватит.       Смешно. Какая слабая, почти трепетная попытка вернуть себе лидерство.       Аято чувствует, как Тома на мгновение замирает, в этой паузе слышится лишь издевательское торжество. Тома не отвечает. Вместо слов Аято слышит шелест его одежды, стрёкот метала его мундира, щелчок замка на поясе штанов, звон манжеты. Спустя лишь миг он ощущает резкое, безжалостное вторжение. Без долгой подготовки, без тени той заботы, которой Тома окружает его при свете дня или ночью, когда занимается с ним сексом, контролируемым и удобным самому Аято. Сексом, в процессе которого сам Аято прижимает его к футонам, заставляет его терпеть и ждать, заставляет его изнемогать, и только под конец даёт ему войти в своё тело и получить заслуженную похвалу. Тома входит в него одним мощным толчком, забирает его без спроса. Мир для Аято взрывается ослепительной белой вспышкой боли и наслаждения. Его позвоночник выгибается неестественной дугой, из горла вырывается хриплый, надсадный звук, который он не может контролировать. Все выстроенные им ментальные барьеры рушатся в одночасье. Нет больше господина, нет стратега — есть только изнемогающая плоть, которую вминают в футон с каждым новым, яростным движением.       — Приказывайте, Аято-сама, — проговариваешь Тома, и его дыхание обжигает влажную кожу шеи Аято. — Скажите мне, что я должен остановиться. Скажите это так, чтобы я поверил вам.       Тома двигается быстро, методично, превращая акт близости в акт окончательного подчинения. Он не дает Аято привыкнуть, не дает найти ритм и подстроиться. Каждый толчок выбивает из легких остатки кислорода и остатки гордости. Аято чувствует, что он больше не принадлежит самому себе. Его тело предательски отзывается на эту грубость, его разум мутится, а тьма под повязкой на глазах становится вязкой, как смола.       Он пытается сцепить зубы, чтобы не издать ни звука, но Тома перехватывает его связанные руки, дергая их вверх, к лопаткам. Вспышка боли в суставах заставляет Аято окончательно сломаться. Он больше не может притворяться. Самообладание, которое было его главной ценностью, окончательно рассыпается в прах.       — Пожалуйста... умоляю тебя, Тома. Тома... прошу.       — Что «пожалуйста»? О чем вы умоляете? О чём просите? — Тома не замедляет темп, его движения становятся еще более неистовыми, он вбивается в Аято так, словно намерен выбить из него дух.       — П-пожалуйста... возьми меня... делай что хочешь, — взмаливается Аято, и по его щекам под повязкой скатываются первые, горячие капли слез. — Просто н-не... не останавливайся. Тома, прошу тебя...       В этот момент Аято осознает свой полный, абсолютный крах. Он умоляет собственного слугу о продолжении своего унижения, он жаждет этой потери контроля больше, чем жизни. Тома дергает узел на затылке Аято, и повязка соскальзывает, открывая взору господина мир, который тот перестал узнавать. Зрение возвращается не сразу, и сперва пред ним предстают лишь размытые пятна света и тени, но когда фокус наводится, Аято оборачивается и сталкивается с глазами Томы. В этом взгляде он не находит ни капли привычного тепла или раскаяния, извинения. Там лишь холодное, торжествующее пламя человека, который только что сжег дотла алтарь, на котором молились его господину. Аято видит свое отражение в этих зрачках — он видит сломленного, изнеможенного мужчину с припухшими, искусанными губами и влажными от слез дорожками на щеках. Его связанные руки по-прежнему вздернуты к лопаткам, выставляя грудь и живот в максимально беззащитной, жалкой позе.       — Смотрите на меня, — приказывает Тома, не прекращая своих движений. Каждый толчок теперь сопровождается визуальным подтверждением его власти. — Смотрите, кто делает это с вами.       Аято пытается отвести взгляд, спрятаться в остатках своего достоинства, но Тома свободной ладонью жестко фиксирует его лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. Это невыносимо. Видеть свое падение, видеть, как человек, которого ты считал своим продолжением, превратился в твоего хозяина — это высшая форма экзекуции.Сердце колотится о ребра, ужас перед этой честной, неприкрытой интимностью смешивается с новым всплеском оргазмического жара.       — Ещё... — Аято задыхается, его голос ломается. — Хочу ещё...       — Конечно. Ну конечно, вы хотите.       Под громкий фон шлепков тело о тело, он всхлипывает и позволяет Томе видеть всё: свою боль, свою нужду, свою постыдную, глубокую преданность этой силе. Когда кульминация накрывает его во второй раз, он не закрывает глаз. Он смотрит на Тому, захлебываясь в экстазе, который ощущается как полное уничтожение его личности и кончает под себя. Томе оказывается достаточно не более пары минут для того, чтобы закончить на тело, обессилевшее и болезненно сжимающееся под ним. Когда всё заканчивается, Тома не спешит развязывать ему руки, накрывает измученное тело Аято своей тяжестью, заставляя того чувствовать близость, жар и взаимное отсутствие всяческих сил на побочные движения по комнате. Аято выскальзывает прочь и ложится совершенно неподвижно, его взгляд оказывается устремлен в пустоту комнаты перед собой.       Рассвет просачивается в комнату сквозь тонкую бумагу сёдзи холодным, серым маревом. Аято открывает глаза, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются тупой болью при каждом микродвижении. Руки свободны. Тома развязал их глубокой ночью, когда Аято уже провалился в тяжелое, беспамятное забытье, но фантомное ощущение веревок на запястьях всё еще здесь, оно впилось в подкорку, напоминая о том, как легко рассыпается в прах любая власть перед лицом животной нужды. В комнате царит идеальный порядок. Тома, кажется, даже успел убрать следы их ночного хаоса: смятые подушки взбиты, мокрый шелк юкаты исчез, а вместо него на подставке покоится свежее кимоно с гербом клана, выглаженное и безупречное. Этот привычный уют кажется Аято. честно говоря, издевательством. Он медленно садится, придерживая одеяло, и видит, конечно же, своего слугу, что стоит у окна, спиной к нему, застыв и рассматривая клумбы где-то в отдалении участливым взглядом.       Обернувшись, он, безусловно, глубоко кланяется. Видимо, он его и разбудил.       — Доброе утро, Аято-сама. Ваш любимый чай готов, — голос Томы звучит ровно, вежливо, с той самой мягкой интонацией, которую он использует уже много лет.       Аято замирает всего на миг, его взгляд оказывается прикован к широким плечам мужчины, и он торжественно обнаруживает, что в его нынешнем спокойствии нет и следа той ночной ярости, о которой, кстати, Аято сам его и попросил. Чего и следовало ожидать от покорного слуги, как бы иронично это не звучало, Тома подчинился. В нём нет того холодного смеха и жестких приказов. В коротком, секундном контакте вспыхивает их взглядов однако всё: и то, как Аято молил о продолжении, и то, как Тома вжимал его в футон, заставляя захлебываться собственным позором.       — Подойди. Поднеси, — приказывает Аято. Его голос звучит сухо, он пытается вернуть себе привычную сталь, но рука, протянутая к чаше, едва заметно подрагивает.       Тома подходит вплотную и опускается на колени. Он подает чай.       — Сегодня у вас важная встреча с советом старейшин, вы помните о ней?       Аято делает глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. Ему хочется ударить его, прогнать, вернуть ту дистанцию, которая была гарантией его безопасности, но вместо этого он лишь прикрывает глаза. Он осознает страшную вещь: эта игра в господина и слугу теперь стала лишь внешним слоем, тонкой скорлупой. Под ней теперь всегда будет пульсировать эта темная, порочная правда.       — Ты собрал документы?       — Всё готово, мой господин.       Аято встает, позволяя Томе помочь себе с одеждой. Пока пальцы слуги затягивают пояс оби, Аято смотрит в зеркало, в котором отражается никто иной, как глава Комиссии Ясиро — благородный, красивый, спокойный, недостижимый. Но он знает, что под слоями дорогого шелка скрывается тело, которое принадлежит человеку, стоящему сейчас за его плечом. И когда Тома в последний раз поправляет воротник его кимоно, Аято видит в зеркале его мимолетную, торжествующую улыбку. Он задерживает руки на его плечах, чувствуя под ладонями напряжение мышц, и медленно разворачивает к себе. В комнате, залитой холодным утренним светом, движение это кажется почти сакральным. Тома бережно обрамляет лицо Аято своими ладонями, касаясь подушечками пальцев тех самых мест, где ночью оставались следы от его жесткой хватки. Он целует его. Конечно. Разве может быть иначе? Невесомое прикосновение губ к губам, в котором сквозит почти болезненная нежность, подкрепляется покорной лаской. Поцелуй тягучий и медленный, пахнет утренним чаем и прохладой сада. Тома едва ощутимо мажет языком по нижней губе Аято, словно извиняясь за ту кровь, что проступила на ней этой ночью, и тут же отстранится, оставляя господина ловить ртом остатки этого внезапного тепла.       Аято замирает, его ресницы дрожат, а в груди разливается странное, щемящее чувство.       Он целует его в ответ.