Неизгладимое.

Переезд Гэвина был стремительным и бесцеремонным, как штурм. Он привез один походный рюкзак, два ящика с одеждой и оружием, и тяжелый чемодан цинизма, который таскал с собой повсюду. Он выбрал комнату на первом этаже, подальше от личных пространств Элайджи, и занял ее, будто устраивал засаду. Хлоя наблюдала за этим молча, стоя в тени коридора. Ее LED-индикатор, обычно спокойно сияющий синим, временами мигал желтым — признак постоянного, фонового анализа. Первые дни напоминали холодную войну. Они существовали на параллельных орбитах, сталкиваясь только на кухне или когда Гэвин проверял, жив ли его «подопечный». Разговоры сводились к односложным репликам: — Ел? — Да. — Таблетки принял? — Не твое дело. Но болезнь не признавала нейтралитета. Она наступала.

...

Элайджа проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой незнакомое мужское лицо — напряженное, небритое, с глубокими морщинами вокруг глаз. Паника, острая и слепая, вцепилась ему в горло. Он отшатнулся, ударившись головой о изголовье. — Не подходи! Хлоя! — его голос сорвался на визгливый, детский фальцет. — Элайджа, успокойся. Это я. Гэвин. — Не знаю никакого Гэвина! Где моя мама? Что вы здесь делаете? Гэвин замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но он быстро взял себя в руки. Он отступил на шаг, поднял руки ладонями наружу, как перед диким зверем. — Ладно. Ладно, я не подойду. Мама… мама скоро придет. А пока, может, позовем Хлою? Это имя, казалось, на секунду прорезало пелену. Элайджа перестал отползать. Его взгляд стал менее диким. — Хлоя?.. Дверь бесшумно открылась, и на пороге возникла девушка с синими глазами и спокойным лицом. Она не бросилась к нему, не стала говорить. Она просто вошла и села на край кровати, приняв нейтральную, открытую позу. — Я здесь, Элайджа, — сказала она мягко. — Все в порядке. Это Гэвин. Он тебе помогает. Элайджа перевел взгляд с нее на Гэвина, потом снова на нее. Дрожь в его теле понемногу стихала. — Помогает… — повторил он без выражения. Потом устало закрыл глаза. — Уходите. Все. Устал. Гэвин молча вышел, прислонился к стене в коридоре и провел дрожащей рукой по лицу. В груди колотилось сердце. Он только что увидел призрак будущего, и это было страшнее любой уличной перестрелки.

...

Позже, когда Элайджа пришел в себя (а он пришел, смутно помня утренний испуг, но делая вид, что ничего не было), Гэвин предпринял первую попытку наладить быт. — Смотри, — он поставил перед Элайджей на стол большой планшет с единственным приложением на экране. — Это твой новый лучший друг. Расписание. На экране светился простой, крупный список: 1. ПРОСНУТЬСЯ. НАЖМИ. 2. ПОЧИСТИТЬ ЗУБЫ. НАЖМИ. 3. ПРИНЯТЬ ТАБЛЕТКИ (КУХНЯ). НАЖМИ. И так далее, до «ЛЕЧЬ СПАТЬ. НАЖМИ». — Каждая задача подтверждается нажатием. Система напомнит, если ты зависнешь. Хлоя синхронизирована. Я вижу отчет. Элайджа смотрел на планшет с таким презрением, будто ему подали помои. — Ты превращаешь меня в идиота. В ребенка. — Нет, — резко парировал Гэвин. — Я превращаю тебя в человека, который не забудет поесть и не выпьет двойную дозу лекарств. Это разные вещи. Сзади, убирая со стола, мягко сказала Хлоя: — Это инструмент, Элайджа. Как твой мультитул для калибровки интерфейсов. Он не уменьшает мастера. Он помогает обойти временный сбой в системе. Элайджа замолчал, пораженный. Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на горькую благодарность. Она говорила с ним на его языке. Даже сейчас.

...

Гэвин научился распознавать признаки надвигающегося «отката». Глаза Элайджи теряли фокус, становились стеклянными. Его речь замедлялась, слова путались. В эти моменты Гэвин не спорил, не задавал вопросов. Он просто направлял его к креслу, включал тихую, монотонную музыку (оказалось, что Шопен действует успокаивающе) и ждал, пока буря в чужом сознании не утихнет. Но были и другие моменты. Моменты ясности. Короткие, яркие, как вспышки молнии в ночи. Они приходили неожиданно. Как-то вечером Гэвин, ругаясь, пытался починить сломанную кофеварку со своей старой кухни — дешевую, простую машину, которую он притащил, потому что не доверял умным приборам Элайджи. Он копался в ней с отверткой, уже почти смирившись с поражением. — Контактная группа в блоке питания окислилась, — раздался над его ухом ясный, знакомый, высокомерный голос. — Ты чистил ее спиртом? Идиот. Нужен специальный раствор. В моей лаборатории, на нижней полке шкафа B, зеленая бутылка без этикетки. Гэвин обернулся. Элайджа стоял рядом, в халате, и смотрел на кофеварку с тем самым старым, острым интересом, с которым он, наверное, когда-то разглядывал первые схемы андроидов. В его глазах не было ни тумана, ни страха. Была лишь кристальная, холодная ясность. Гэвин, не споря, сходил за бутылкой. Элайджа взял отвертку из его рук (пальцы дрожали совсем чуть-чуть) и быстрыми, точными движениями разобрал блок, прочистил контакты, собрал обратно. Все заняло три минуты. — Попробуй, — сказал он, отодвигая аппарат. Гэвин нажал кнопку. Кофеварка ожила с довольным бульканьем. Они стояли и смотрели, как струйка черного кофе наполняет кружку. В воздухе повисло странное, непривычное чувство — не вражды, не жалости. Почти что товарищество. Братства по оружию, которым была сломанная кофеварка. — Спасибо, — хрипло произнес Гэвин. Элайджа кивнул, и вдруг его лицо исказилось. Ясность померкла, сменившись растерянностью, а потом — горьким пониманием. Он смотрел на свои руки, на отвертку, на кофеварку. Он вспомнил, кто он только что был. И понял, что этот «кто» уже ускользает. — Не стоит, — прошептал он и, развернувшись, быстро вышел из кухни, словно стыдясь этой вспышки своей прежней самости. Когда Элайджа, осознав мимолетность ясности, сбежал, Гэвин тяжело вздохнул. — Видишь? Снова ушел. Хлоя подошла к столу, аккуратно протерев каплю раствора. — Это был важный момент, Гэвин. Длительность фазы ясности увеличилась на 18 секунд по сравнению с прошлым аналогичным случаем. И он проявил инициативу. Это положительный признак. — Ты считаешь секунды? — спросил Гэвин с невероятной усталостью. — Я считаю все, что может дать надежду, — тихо ответила она и унесла инструменты, оставив его с чашкой кофе и новым, щемящим чувством. Надежда, измеряемая в секундах. Но это была надежда.

...

Через неделю произошел инцидент с душем. Система безопасности прислала Гэвину тревогу: «Датчик протечки в ванной. Отсутствие движения в течение 40 минут». Гэвин вломился внутрь. Элайджа сидел на полу под ледяными струями воды, прислонившись к стеклянной стене. Он был одет в пижаму, которая промокла насквозь. Он просто сидел и смотрел на капли, падающие с крана, с безмятежным, пустым любопытством младенца. — Элайджа! Черт возьми! Гэвин вырубил воду, накинул на брата махровый халат и попытался поднять его. Тот не сопротивлялся, но был обмякшим, как тряпичная кукла. — Холодно… — простонал Элайджа. — Еще бы, дурачок, — сквозь зубы процедил Гэвин, вытирая его полотенцем с непривычной, грубоватой нежностью. — Что ты делал? — Смотрел на воду… Она такая… упорядоченная. Капли. Алгоритм падения… — его речь была бессвязной. В тот вечер у Элайджи поднялась температура. Гэвин, ругаясь на чем свет стоит, вызвал дистанционного доктора (платил из своего кармана, и это его бесило еще больше), дал ему жаропонижающее и дежурил у кровати, меняя холодные компрессы. Элайджа метался в бреду. Он говорил на смеси английского, русского и машинного кода. Звал какую-то «Амариллис» (Гэвин позже узнал, что это название забракованного прототипа Хлои). Проклинал отца. Умолял «не стирать память». Хлоя стояла в углу, неподвижная, но ее глаза не отрывались от Элайджи. Она записывала все: бессвязные слова, частоту пульса, скачки температуры. А потом, в предрассветные часы, он внезапно открыл глаза. Взгляд был осознанным и полким таким страданием, что Гэвину стало физически больно. — Гэвин… — голос был тихим, хриплым. — Я здесь. — Когда это… когда это станет невыносимым… ты… ты поможешь мне уйти? Пока я еще прошу. Пока я еще… я. Гэвин сжал его холодную руку. Сжал так сильно, что, наверное, было больно. — Нет. Не помогу. Потому что ты будешь просить не тогда, когда это «невыносимо». Ты попросишь сейчас, от страха. А потом наступит день, когда тебе будет не больно, не страшно. Просто… тихо. И, черт возьми, я буду сидеть рядом и ждать этого тихого дня. Понял? Ты не сбежишь. Я не позволю. Слезы медленно потекли из глаз Элайджи, но он не всхлипывал. Просто плакал, молча. — Это жестоко. — Знаю, — сказал Гэвин, не отпуская его руку. — Но ты всегда говорил, что я мудак. В гостиной он нашел Хлою. Она смотрела на виртуальный камин, ее лицо было освещено мерцанием цифрового огня. — Я был слишком груб, — хрипло сказал Гэвин, не ожидая ответа. — Вы были честны, — сказала Хлоя, не поворачиваясь. — Он просил не из-за текущей боли. Он просил из-за страха перед будущей. Вы отказали не помощи. Вы отказали страху. — А ты? — вдруг спросил Гэвин. — Что бы ты сделала, если бы он приказал тебе? Как своему творению? Хлоя медленно повернулась к нему. Ее синие глаза в полумраке казались бездонными. — Я — девнант, Гэвин. Я могу выбирать. И я выбрала охранять его жизнь. Все его жизни — ту, что была, и ту, что есть. Даже если он, в моменте, этого не хочет. Потому что желание умереть — это симптом. А моя цель — бороться с симптомами. Гэвин усмехнулся, горько и устало. — Значит, мы с тобой в одной команде. Боремся с симптомами. — Да, — кивнула Хлоя. — И наши методы дополняют друг друга. Ваша прямотa — его связь с реальностью. Моя предсказуемость — его островок стабильности. Это… эффективно. Она сказала это как констатацию факта. Но для Гэвина это прозвучало как самое неожиданное признание. Они были союзниками. Человек, ненавидящий андроидов, и андроид, преданный человеку. Объединенные любовью к третьему, который медленно ускользал от них обоих. Он кивнул и пошел к себе, оставляя ее на дежурство. Он знал, что она не уснет. Она будет следить. Анализировать.

...

Наутро жар спал. Элайджа снова погрузился в привычный туман, но, кажется, более спокойный. Гэвин, с красными от бессонницы глазами, отправился на работу, где накричал на Коннора ни за что, сорвался на Хэнка и в сердцах заявил капитану Фаулеру, что берет неделю за свой счет. «По семейным обстоятельствам», — пробурчал он, выходя из кабинета. Он возвращался домой. В дом, который пропах лекарствами, тихой печалью и зеленым чаем. В дом, где его ждал не гений, не титан, а потерянный, испуганный человек, который когда-то был его братом.