Неизгладимое.

На следующее утро Элайджа проснулся от странного ощущения пустоты. Не физической — а пустоты в голове. Обычно его сознание, едва он открывал глаза, уже было заполнено обрывками мыслей, задач, воспоминаний. Сейчас же там был лишь густой, неподвижный туман. Он лежал и смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, какой сегодня день. Четверг? Суббота? Какая разница. Он услышал мягкие шаги за дверью спальни. Не электронно-бесшумные шаги Хлои, а тяжеловатые, человеческие. С притоптыванием. Гэвин. Вчерашний визит всплыл в памяти обрывками: дым, кофе, злой, испуганный голос Гэвина. И его слова: «Заеду завтра». Элайджа сжал веки. Он надеялся, что это была пустая угроза. Очевидно, нет. Дверь открылась без стука. Гэвин стоял на пороге, в другой, но такой же потертой куртке, с бумажным пакетом в одной руке и выражением лица, которое пыталось быть нейтральным, но выдавало глубокое нежелание здесь находиться. — Жив, — констатировал он вместо приветствия. — Уже прогресс. — Я не давал тебе кода от спальни, — голос Элайджи прозвучал хрипло от сна. — Угадал. Мой гениальный пароль — «Хлоя». Не усложняю, — Гэвин швырнул пакет на кровать. — Пончики. Хоть что-то нормальное поешь вместо своего зеленого дерьма. Элайджа сел, игнорируя пакет. Он чувствовал себя уязвимым в пижаме, с растрепанными волосами. — Ты выполнил свой долг самаритянина. Можешь идти. — Не-а, — Гэвин засунул руки в карманы и прислонился к косяку, изучая комнату. Она была аскетичной: кровать, стул, голые стены. Никаких личных вещей, только терминал у окна. Как келья или камера. — Мы поговорим. Как я и сказал. — У нас нет тем для разговоров, Гэвин. — Как насчет темы «почему ты чуть не спалил свой дом»? — Гэвин оттолкнулся от косяка и подошел ближе. Его взгляд стал пристальным, аналитическим — тем самым, каким он, должно быть, осматривал места преступлений. — Ты плохо выглядишь, Элайджа. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Ты бледный как мел. Ты похудел. И вчера, когда я кричал на тебя, в твоих глазах был не гений, а… испуганный кролик. Элайджа сжал кулаки под одеялом. Предательская дрожь снова поползла по рукам. — Убирайся. — Не уйду, пока не узнаю, что происходит, — Гэвин сел на стул, скрипя кожей куртки. Он выглядел неуместно массивным и грубым в этой стерильной комнате. — Это что, последствия твоих игр с андроидами? Они тебя отравили? Или ты просто сходишь с ума от одиночества? Каждая фраза была как удар хлыста. Элайджа чувствовал, как теряет контроль, как привычная маска высокомерия трескается и осыпается. — Ты… ты ничего не понимаешь. Ни в технологиях, ни в том, что происходит в моей голове. Никогда не понимал. — Может, и не понимаю, — неожиданно согласился Гэвин, и это застало Элайджу врасплох. — Но я вижу, когда человек тонет. И ты тонешь. Прямо на моих глазах. Так что давай, попробуй объяснить. Пока можешь. Последние слова прозвучали не злорадно, а с какой-то странной, грубой прямотой. И в них была горькая правда. Пока можешь. Элайджа отвернулся к окну. Снег падал большими, ленивыми хлопьями. Он молчал так долго, что Гэвин уже начал ерзать на стуле. Но он ждал. — Бывают… пробелы, — наконец выдохнул Элайджа, почти шепотом. Он говорил не Гэвину, а снегу за окном. — Я теряю мысль. Забываю слова. Иногда… я не помню, что было вчера. Или помню обрывками. Как сон. Мне кажется, что я что-то сделал, а оказывается, нет. Или наоборот. Он рискнул взглянуть на Гэвина. Тот не усмехался. Его лицо было напряженным, сосредоточенным. — Как давно? — Месяцы. Иногда. Но в последние недели… чаще. — К врачу ходил? — К какому врачу, Гэвин? — в голосе Элайджи прорвалась горькая ирония. — К неврологу? Чтобы он сказал, что у меня переутомление? Или, что более вероятно, чтобы он сдал меня в государственную клинику, как только поймет, кто я и что со мной не так? Я — Камски. Для меня нет «обычных врачей». Гэвин тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. — Черт побери. Ладно. Значит, нам нужен свой. Доверенный. — Нам? — Элайджа резко повернулся к нему. — Здесь нет «нас», Гэвин! Это моя проблема! Моя жизнь! — И твоя смерть, если ты сейчас же не заткнешься и не послушаешь! — рявкнул Гэвин, вскакивая. Его терпение лопнуло. — Ты думаешь, я хочу этим заниматься? Сидеть здесь, смотреть, как ты разваливаешься? У меня есть своя жизнь, своя работа, свои проблемы! Но я здесь! Потому что больше тут никого нет! Потому что мать умерла, а отец… — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Потому что ты, черт тебя дери, мой брат. И я не позволю тебе сгнить в этом бетонном гробу в одиночку, понял? В комнате повисла тишина, звонкая от выкрикнутых слов. Элайджа смотрел на Гэвина, на его сжатые кулаки, на мускул, дергающийся на щеке. Он видел не злого детектива, а того самого мальчишку, который когда-то, много лет назад, разбил нос обидчику, дразнившему Элайджу «жутким ботаном». Того мальчишку, которого потом так и не поблагодарили. «Нас» больше не было. Но, кажется, они снова появились. На краю пропасти. — Понял, — тихо сказал Элайджа. Гэвин кивнул, отдышался. — Хорошо. Я кое с кем свяжусь. У нас в департаменте был консультант… частный. Держит язык за зубами. Я его… мягко говоря, недолюбливаю. Но он хорош. — Он посмотрел на Элайджу. — Это будет неловко. Унизительно. Тебе придется отвечать на глупые вопросы и проходить тесты. Согласен? Что ему оставалось? Бороться в одиночку и проиграть? Или принять эту неловкую, раздражающую помощь? — Согласен. — Отлично. А пока… — Гэвин ткнул пальцем в пакет с пончиками, — завтракай. А я погуляю, осмотрю твою крепость. Узнаю, где у вас тут туалет. Он вышел, оставив дверь открытой. Элайджа взял пакет. Пончик был слишком сладким, приторным. Он откусил кусок и почувствовал, как по щеке скатывается слеза. От усталости. От страха. От нелепой, запоздалой благодарности.

...

Доктор Эмили Шоу приехала через два дня. Женщина лет пятидесяти, с острым, внимательным взглядом и спокойными манерами. Она не проявляла ни пиетета к «гению Камски», ни особой жалости. Она была профессионалом. Обследование длилось несколько часов. В специально оборудованном кабинете, который Элайджа называл «медицинской станцией», но никогда не использовал. ЭЭГ, МРТ на компактном аппарате, которого, как заметил Гэвин, не было даже в их полицейском морге. А потом — тесты. Простые и сложные. — Назовите три слова: яблоко, стол, монета. — Повторите их через пять минут. — Нарисуйте циферблат часов и поставьте время: без пятнадцати три. — Что означает пословица «Не все то золото, что блестит»? Элайджа чувствовал, как внутри него кипит ярость. Он, создававший сознания, сейчас с трудом вспоминал три простых слова. Его рука, выводившая точнейшие схемы, дрожала, пытаясь нарисовать ровный круг. Он понимал аллегорию пословицы, но слова путались, выходили коряво. Гэвин ждал в гостиной, не присаживаясь, ходил из угла в угол. Хлоя стояла неподвижно у стены, следя за его перемещениями. Наконец, дверь открылась. Доктор Шоу вышла с планшетом в руках. Лицо ее было серьезным. Элайджа вышел следом, бледный, опустошенный. Он не смотрел ни на кого. — Ну? — хрипло спросил Гэвин. — Мы исключили опухоль, острые сосудистые нарушения, — начала доктор Шоу, обращаясь больше к Гэвину, как к более адекватному в данный момент представителю. — Структурных повреждений мозга нет. — Это хорошо? — бросил Гэвин. — Это… странно. И сложно. — Она вздохнула. — Результаты когнитивных тестов, однако, показывают значительное и неоднородное снижение функций. В первую очередь страдает кратковременная память, исполнительные функции — планирование, контроль. При этом некоторые области глубоких знаний, профессиональные навыки, могут сохраняться дольше. Это характерно для группы редких нейродегенеративных заболеваний. Мы называем их «таупатиями» или «синуклеинопатиями», в зависимости от белка, который… — она увидела, как Гэвин хмурится, и упростила. — Это как если бы в уникальном, сложнейшем компьютере начали ломаться не процессоры, а отдельные, специфические проводки. Случайным образом. Медленно, но необратимо. — Лечение? — одним словом выстрелил Гэвин. Доктор Шоу покачала головой. — Можно пытаться замедлить некоторыми экспериментальными препаратами, но эффект незначителен и индивидуально непредсказуем. Можно работать с симптомами: корректировать режим, снижать стресс, использовать вспомогательные средства для памяти. Но процесс… он будет прогрессировать. — И чем это закончится? — спросил Гэвин, и его голос был ужасно спокойным. Доктор посмотрела на Элайджу, который, казалось, превратился в статую. — Со временем… потеря возможности обслуживать себя, узнавать близких, контролировать основные функции. Тело может оставаться относительно здоровым, пока… Она не договорила. Не нужно было. Гэвин кивнул, медленно, будто его голова была сделана из свинца. — Сколько времени у него… на относительную ясность? — Гэвин… — впервые заговорил Элайджа, но тот резко поднял руку, веля замолчать. — Месяцы. Год, может, немного больше, если повезет, — тихо сказала доктор Шоу. — Но важно понимать: он не будет «плавно гаснуть». Будет хуже, потом немного лучше, снова хуже. Как откаты. И с каждым разом уровень «лучше» будет ниже. Она оставила рекомендации, контакты, рецепты на успокоительные и стимуляторы когнитивных функций. Пожала Гэвину руку, кивнула Элайдже с немой скорбью в глазах и уехала. В доме снова воцарилась тишина. Та самая, тяжелая и зловещая. Теперь у нее было имя. Гэвин первым нарушил молчание. Он подошел к бару, нашел там бутылку виски — дорогого, пыльную, нетронутую. Налил два бокала, полных до краев. Поднес один Элайдже. — Выпьешь? Элайджа машинально взял бокал. Его пальцы обхватили хрусталь, но он не чувствовал ни тяжести, ни холода. — Ты слышал, — произнес он. — Неизлечимо. Медленно. Унизительно. — Я слышал, — отхлебнул Гэвин. — Значит, будем действовать по плану Б. — Какому плану Б? — Тому, который есть. Никакого. Просто живем. День за днем. — Гэвин посмотрел на него. В его глазах не было ни жалости, ни страха. Была лишь упрямая, злая решимость. — Ты не справишься один. Я не оставлю тебя одного. Все просто. Элайджа поднес бокал к губам. Виски обжигало горло, вызывая слезы на глазах. Он смотрел на Гэвина, на этого грубого, неотесанного человека, который вдруг оказался единственной скалой в наступающем мраке. — Ненавижу тебя за это, — прошептал он беззлобно. — Знаю, — хмыкнул Гэвин. — Взаимно. Но это не главное. Он допил свой виски и поставил бокал. — Я завтра приеду с вещами. Найду себе комнату. А сейчас… — он неловко похлопал Элайджу по плечу, жест был угловатым и неловким. — Отдыхай. Приказание врача. Гэвин ушел, чтобы разобраться со своей жизнью, работой, чтобы вписать в нее эту новую, чудовищную обязанность. Элайджа остался стоять посреди гостиной с пустым бокалом в руке. К нему подошла Хлоя. Она взяла бокал из его немеющих пальцев. — Я здесь, Элайджа, — сказала она просто. — Всегда. Он посмотрел на нее, на свое первое творение, ставшее тихим стражем у его последней черты. А потом взгляд его упал на дверь, за которой скрылся Гэвин.