Первая пехотная

25 июля 1944 года.

Где-то в районе Сен-Ло, Нормандия.

«Дорогой папа,

Наконец-то нашлась свободная минута, чтобы написать тебе… А пишу я уже на подходах к Франции. Мы высадились в Нормандии больше месяца назад, но мне кажется, что с того утра на Омаха-Бич прошла целая вечность. Время здесь течет иначе… То летит как авианосец… то стоит на месте как подорванный немецкий «Тигр».

Операция «День Д»… Это было тяжко. Много хороших людей полегло на том берегу. Знаешь, я старалась держаться. Стискивала зубы. Больше всего на свете я боялась — нет, не пули, а того, что руки начнут дрожать. Ну не могла я позволить этим парням увидеть во мне "очередную бабу", которая пасует перед свистящими пулями. Здесь, среди пропахших порохом солдат, уважение весит больше, чем все наследство от бабули Изи, и я заработала своё, вгрызаясь в работу до кровавых мозолей. 

Вчера был сущий ад. У нас встал "Шерман" прямо на марше, под перекрестным огнем. Орудие заклинило, а внутри — папа, ты бы видел — всё полетело к чертям. Машина ревела, как раненый зверь, захлебываясь собственным маслом. Мне пришлось нырять в это раскаленное нутро, когда над головой свистело так, что закладывало уши. Гаечный ключ чуть ли не вылетал из рук, но я знала: если я не оживлю эту железную коробку сейчас, ребята из 1-го взвода превратятся в неподвижные мишени.

Но что я всё о себе, да о себе… Жива, и слава Богу. Руки, ноги на месте. 

Как ты, папа? Как твоя спина? И как братишка? Надеюсь этот пятнадцатилетний изверг тебя одного там не извел… Поцелуй его за меня.

Берегите себя. Я вернусь, вот только нашпигую фрицев до отвала свинцом… Там и с чистой душой домой можно.

Навеки ваша, 

Джо».

      Солнце стояло в самом зените, превращая небо в раскаленный белый лист. Зной был почти осязаемым — он тяжелым маревом висел над лагерем, перемешиваясь с запахами дизельного топлива, жженой резины и пыли, которую поднимали бесконечно снующие туда-сюда грузовики.       Я в очередной раз дернула за воротник своей армейской рубашки. Она была мне велика — плечи висели, а грубая ткань, пропитанная солью и потом, безжалостно натирала шею. Стоило мне шевельнуться, как воротник зажимал горло, словно напоминая, что здесь даже твоя одежда пытается тебя придушить. Шум вокруг — выкрики сержантов, лязг гусениц, далекий гул самолетов — обычно сливался в один тревожный фон.       Это были самые мирные часы за весь месяц. Наш временный лагерь давал иллюзию безопасности, возможность просто посидеть на перевернутом ящике и худо-бедно перевести дух.       Я пыталась дописать письмо отцу, но слова давались с трудом. Во-первых, к концу страницы меня накрыло ледяное осознание: я увижу их еще очень не скоро. Если вообще увижу. Без них, без запаха нашего дома и ворчания папы, среди взрывов и грязи, становилось по-настоящему страшно. Одиночество на фронте — это не когда ты один, а когда ты понимаешь, что твои близкие остались где-то позади и ты не знаешь, в порядке ли они…        А во-вторых, мой карандаш — крошечный, изгрызанный обрубок — совсем истончился. Грифель едва царапал бумагу, оставляя блеклые, неровные следы. «Надо бы наточить...» — лениво подумала я, глядя на то, как кончик окончательно превращается в ничто.       Я как раз собиралась поставить финальную точку, когда над самым ухом, словно разорвавшийся снаряд, прогремел голос майора Лэнга.       От неожиданности я вздрогнула всем телом. Огрызок карандаша выскользнул из пальцев и бесшумно исчез в серой пыли. Я даже не взглянула на него — инстинкты сработали быстрее мыслей. Я вскочила с ящика, на котором развалилась словно кошка, выпрямляя спину так, что суставы хрустнули, и замерла по стойке «смирно».       — Рядовая Вэнс!       — Да, сэр?.. — выдохнула я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал так же сильно, как колени.       Лэнг стоял передо мной, заслоняя собой солнце, и его лицо казалось темным пятном на фоне ослепительного света. Он окинул меня коротким, оценивающим взглядом.       — Собирайся, Вэнс. Хватит любовные записки строгать. У нас на это времени нет. — Сердце пропустило удар и пустилось вскачь.       — Собираться? Куда, сэр? — Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Неужели всё? — Меня отстраняют?.. Но почему? Сэр, я же... я справляюсь! Я починила тот тягач вдвое быстрее нормы, я не подведу...       — Не тараторь! — Лэнг поморщился, словно от зубной боли. — Никто тебя не выгоняет. Тебя переводят. — Я застыла, не понимая, радоваться мне или пугаться еще сильнее.       — Переводят?.. Но... куда? — Майор вздохнул, качая головой.       — Что у тебя за дурацкая привычка повторять всё, что я говорю по два раза, рядовая? В Первую пехотную дивизию. «Большая Красная Единица». Слыхала о таких?       Я сглотнула. О Первой пехотной знали все. Это были парни, которые шли в самом авангарде, те, кто первыми вгрызались в берег и последними уходили с позиций.       — Эти ребята... — Лэнг на секунду замолчал, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Им нужны такие «золотые руки», как у тебя. Руководство оценило твои навыки, Вэнс. Всего за полгода — из вспомогательных сил сразу в Первую пехотную... Поздравляю. Ты теперь в высшей лиге.       Я стояла, оглушенная этой новостью. Это было не просто назначение. Это статус. Но со статусом приходит и большая ответственность. Теперь шанс сдохнуть до Рождества вырос втрое. Вот и думай теперь, радоваться или плакать?       — У тебя десять минут, Вэнс. Грузовик ждать не будет. — Бросил он через плечо, уже уходя прочь.       Я медленно опустила взгляд на свои пыльные ботинки. Там, в грязи, лежал мой сломанный карандаш и недописанное письмо, что смело туда же ветром… ничего, потом напишу новое…        Я почти не помню, как дошла до своей палатки. Ноги сами несли меня по выжженной траве, пока в голове навязчиво играла все та же пластинка: «Первая пехотная. Большая Красная Единица». Это было одновременно и почетным клеймом, и, честно говоря, смертным приговором.        Внутри палатки стоял тяжелый, застоявшийся дух: смесь антисептика, дешевого табака и нестиранного белья. Здесь обитали те немногие женщины, что оказались в этом аду вместе с мужчинами — пара медсестер и мы с Маринкой. Большинство парней в лагере к нам уже притерпелись, перестали коситься и свистеть вслед, признав в нас своих.        Я рухнула на колени перед своим спальным местом и рывком вытащила из-под койки походный рюкзак. Руки дрожали, но я заставляла их работать. Наспех, комкая ткань, я стала заталкивать внутрь нехитрый скарб, накопленный за полгода: Смену застиранного белья и пару запасных шерстяных носков, тяжелый разводной ключ, который я стащила у отца еще в ремонтных доках Бруклина, потертую фотографию отца на фоне нашей мастерской, завернутую в кусок промасленной ветоши, свой личный нож с костяной ручкой.       — Джо? Ты чего мечешься? — Голос Патриции, нашей полевой медсестры, прозвучал неожиданно тихо. Она как раз перебинтовывала свою натертую ногу.       — Меня переводят, — бросила я, не оборачиваясь. — Сказали собраться за десять минут.       — Переводят? Куда это, так ещё и спешка такая? — Это была Маринка. Моя ближайшая подруга. Она сидела в углу, меланхолично протирая оптику своей винтовки. Полячка, снайпер от бога, она видела через свой прицел столько смерти, что её глаза иногда казались мне сделанными из серого льда. Я затянула ремни рюкзака и медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли расставания.       — Первая пехотная. — В палатке повисла такая тишина, что было слышно, как на улице стрекочет какой-то обезумевший от жары кузнечик.       — Боже... — Выдохнула Маринка, и её пальцы на мгновение замерли. — Они не могут... Джо, это же верная гибель. Тебя там просто... — Я видела, как в её глазах, обычно таких холодных, заблестели слезы. Я подошла к ней вплотную и с силой сжала её плечо, стараясь улыбнуться как можно увереннее.       — Да ладно тебе, Маринка... Не хорони меня раньше времени. Не собираюсь я помирать, слышишь? Ты ж мне еще обещала мужика нормального найти после войны, помнишь? — Я хмыкнула и, не удержавшись, по-дружески потрепала её по светлым волосам, выбившимся из-под пилотки. — А на войне все смертны... Не важно, в какой ты дивизии. Зато в Первой у меня будет шанс. Там фрицев мочить будет куда сподручнее, а техника у них — лучший полигон для моих рук.       — Джоана... — Маринка шмыгнула носом и вдруг схватила меня за руку. — Ты хоть не забывай меня. Пиши, если почта будет ходить. После войны, даст бог, свидимся... Я тебя со своим Полем познакомлю. Он мне вот в последнем письме писал, как они там в Варшаве... оборону держали…       Она резко притянула меня к себе, и мы обнялись — крепко, до хруста в ребрах, как обнимаются только те, кто знает цену последней минуте. Я уткнулась лбом в её плечо, впитывая запах пороха и мыла, а потом, отстранившись, быстро чмокнула её в щеку.       — Прощай, Маринка. Лихом не поминай. А если раньше меня в Бруклине окажешься — зайди к отцу. Скажи, что я его ключ не потеряла.       — Прощай… — Шепнула она вслед. Я закинула тяжелый рюкзак на плечи, чувствуя, как лямки привычно впиваются в кожу.       — Всем пока, девчонки! Рада была служить с вами плечом к плечу.       — Давай там, Джо! — Крикнула вторая медсестра, отрываясь от своих склянок. — Покажи этим напыщенным индюкам в Первой пехотной, чего стоят бабьи руки!       Я коротко кивнула, сглотнула комок в горле и, не оглядываясь, вышла из палатки прямо в слепящее марево полудня. Грузовик уже урчал мотором у края лагеря, выплевывая сизый дым.       Я шла к грузовику, ловя на себе взгляды парней из своего взвода — кто-то смотрел с плохо скрываемым облегчением, кто-то с тоской, а кто-то просто равнодушно, провожая взглядом еще одну единицу, покидающую их строй. На фронте к расставаниям привыкаешь быстро, но это не значит, что они перестают саднить где-то глубоко под ребрами. «Может, еще свидимся, — думала я, — если не в этом мире, так в следующем».       У борта мощного «Студебекера» уже собралась группа военных: остатки моего взвода, хмурый начальник роты и сам Майор Лэнг. Он выглядел так, будто не спал последние несколько суток, но его спина оставалась прямой, как шомпол.       — Сэр! Рядовая Вэнс по вашему приказанию прибыла! — Я замерла, вытянувшись в струнку. Пыль на моей форме уже смешалась с потом, превращаясь в серые разводы, но голос звучал твердо.       — Отлично, Вэнс. По коням, — Майор коротко кивнул на кабину.       — Вы тоже едете, сэр? — не удержалась я от вопроса.       — Да. У меня есть пара нерешенных вопросов к командиру полка. Он уже в курсе твоего перевода и согласился тебя принять. — Лэнг на секунду замолчал, внимательно глядя на меня. — Слушай внимательно, Джо. То, что главный тебя принял, это хорошо… Но с его правой рукой могут возникнуть проблемы. Он из тех, кто считает, что женщине на фронте место только в госпитале или на кухне. Но это не твоя головная боль, пока ты справляешься с работой. Просто делай то, что умеешь лучше всего, и не отсвечивай. Поняла?       — Так точно, сэр.       — Ай, молодца, девочка! — он вдруг скупо улыбнулся и похлопал ладонью по моему плечу. — Хорошо мы тебя поднатаскали. А ведь пришла к нам совсем «зеленая», только и знала, что язвить. Зато руки у тебя — золото, это признаю даже я. Все, по машинам!       Я запрыгнула в кузов, где уже сидели несколько пехотинцев. Устроившись на жесткой лавке, я первым делом проверила свой верный «Кольт» M1911 в набедренной кобуре. Холодная сталь рукояти успокаивала. Щелкнув ремешком каски, я поправила её на голове и замерла.       Грузовик дернулся, взревел мотором и медленно покатился прочь. Я смотрела на удаляющийся лагерь, на белые пятна палаток, тонущие в пыльном мареве. Где-то там, у самой кромки, стояла маленькая фигурка. Маринка... Она махала мне вслед... Или это просто едкий дизельный дым ударил в глаза?       Попасть на эту войну не было случайностью. Это был мой выбор — осознанный и тяжелый. Когда мужчины в Бруклине начали уходить на фронт один за другим, я поняла, что не смогу просто сидеть в мастерской отца и ждать вестей. Тем более и личных причин мне хватало…       Я нащупала под воротником холодные металлические пластины. Вытянув их на свет, я сжала жетоны в ладони. На них, перебивая друг друга в лучах солнца, блестели выгравированные буквы:

> ВЭНС, ДЭНИЭЛ

> 32049187 T42 43 B (Группа крови III)

> БРУКЛИН, НЬЮ-ЙОРК

> КАТОЛИК

> ВЭНС, РИД

> 12058422 T41 42 O (Группа крови I)

> БРУКЛИН, НЬЮ-ЙОРК

> КАТОЛИК

             Два имени. Моя кровь. Моя причина быть здесь. Проведя большим пальцем по острым краям букв, я почувствовала, как внутри закипает холодная, расчетливая решимость.       Мой путь начался в «Женском армейском корпусе» — WAC. Нас готовили быть «тыловыми крысами»: печатать отчеты, перевязывать раны, в лучшем случае — собирать патроны на заводах. Я честно пыталась быть санитаркой, но судьба распорядилась иначе. Тот день на радиоподстанции в учебном лагере... Взрыв трансформатора, крики связистов и я — с обычными плоскогубцами и диким азартом в глазах, восстанавливающая цепь под обстрелом снарядов.       Командование тогда быстро сообразило: хорошую медсестру найти не сложно, а вот механика, который чувствует металл как свою кожу — задача со звездочкой. Так я оказалась в инженерном корпусе. Военные специалисты по технике и вооружению сейчас — товар штучный. Интеллигенция с дипломами инженеров гибла в окопах как мухи, и мой практический опыт из бруклинских доков стал моим пропуском на передовую. Да, я женщина. Я слабее любого из этих парней в рукопашной, но я быстрее, точнее и знаю, как заставить замолчать вражеское орудие одним точным ударом молота.       Я была на фронте уже полгода, видела грязь и кровь, но тот день... Тот день изменил всё. Я закрыла глаза, и рев мотора грузовика вдруг сменился на оглушительный грохот прибоя и свист мин.

6 июня 1944 года. Нормандия. Сектор «Омаха». Операция «День Д».

      Небо в то утро действительно напоминало старый, окислившийся свинец — тяжелое, беспросветное, оно словно давило на мачты и надстройки тысяч судов, заполнивших Ла-Манш. Сотни катеров, похожих на серых стальных жуков, взрезали соленую воду, оставляя за собой пенные шлейфы. Вокруг стоял такой гул, что мысли вязли в нем, как в гудроне: рев авиационных моторов над головой, рев корабельных орудий, бьющих по берегу, и бесконечный, тошнотворный плеск волн о борта.       Я судорожно вцепилась в холодный, скользкий край судна. Катер подбрасывало на волнах, как щепку, и каждый раз, когда он проваливался вниз, желудок подкатывал к самому горлу. Вода, перемешанная с дизельным топливом, хлестала через борт, обжигая лицо холодом.       — Джо… молиться уже поздно? — Голос Маринки прозвучал едва слышно, но в нем было столько неприкрытого, детского страха, что у меня заныло сердце. Она сидела рядом, сгорбившись, и мертвой хваткой вцепилась в свою винтовку.       Я посмотрела на береговую линию — тонкую полоску земли, скрытую за пеленой дыма и фонтанами взрывов. Там уже вовсю работали немецкие пулеметы, выплевывая трассирующие очереди, которые чертили небо ядовито-красными нитями.       — Да по-моему, самое время… — выдохнула я, чувствуя, как губы онемели от соли. В этот момент я не думала о стратегии или великой цели. Я думала только о том, как бы не выпустить из рук рюкзак с инструментами и автомат.        — И так, всем внимание! — Сержант Гейбс, наш командир, стоял в центре, широко расставив ноги, чтобы не упасть. — Задача нашего подразделения: расчистить путь, а после захватить первый, третий и восьмой бункеры. Всё, как отрабатывали на маневрах! Рядовые Вэнс и Мицкевич…       Он на мгновение задержал на нас взгляд. В его глазах я увидела странную смесь раздражения и той щемящей жалости, с которой смотрят на обреченных.       — Сразу направляетесь к транспортам. Бойцы из второй роты будут вас ждать. Мицкевич, тебя высадят на возвышении в секторе «Б» с другими снайперами. Твоя работа — прикрывать нас сверху, чтобы ни одна немецкая каска не высунулась из дота!       В этот момент катер подскочил на особенно сильной волне. Рядом с нами, всего в десяти метрах, в воду с оглушительным всплеском вошел снаряд, подняв столб воды. Мимо ушей со зловещим свистом пропели первые пули — «цинь-цинь», — ударяясь о железную обшивку. Сержант закричал, стараясь перекрыть этот хаос:       — Вэнс! Отстреливаешься вместе со всеми. В случае поломок — восстанавливаешь технику прямо на месте. В бункере номер восемь помогаешь инженерам подорвать остальные подстанции. Всем ясно?!       — Так точно! — Взревели мы в один голос, хотя страх уже сковал легкие ледяным панцирем.       Мы были почти у самого берега, когда начался истинный кошмар. Небо окончательно разверзлось. Немецкие пулеметы MG-42, которые наши называли «циркулярками Гитлера», заработали сплошной стеной. Пули стучали по аппарели, как крупный град по жестяной крыше. Я пригибалась всё ниже, до боли вжимая голову в плечи, стараясь не вскрикнуть от каждого близкого разрыва. Сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, оно выпрыгнет наружу раньше, чем я коснусь песка.       — Ну всё, братья, храни нас Господь! — выкрикнул Гейбс.       В этот миг яркая вспышка ослепила меня. Мощный удар в борт подбросил катер, раздался скрежет разрываемого металла и крики раненых.       — За борт! Все за борт! — донесся сквозь звон в ушах приказ сержанта.       И я прыгнула.       Вода встретила меня обжигающим холодом и вкусом железа. Она была багровой, густой от крови тех, кто шел в первой волне. Тяжелый рюкзак с ключами, запчастями и взрывчаткой мгновенно потянул вниз, словно свинцовый якорь. Я барахталась, захлебываясь соленой пеной, чувствуя, как намокшая форма весит тонну. Вокруг меня вода буквально кипела от пуль, выбивавших маленькие фонтанчики.       Но страх смерти оказался сильнее веса металла. Я гребла к берегу, видя, как рядом оседают на дно те, кому повезло меньше. Ноги коснулись вязкого дна, и я, шатаясь, рванула вперед, к спасительной полоске суши.              Выскочив на песок, я тут же рухнула лицом вниз, втискиваясь в землю, пытаясь стать как можно меньше. Над головой проносилась смерть, а я просто лежала, судорожно хватая ртом воздух и прижимая руки к каске. Где-то рядом слышались крики Маринки и команды Гейбса, но всё это тонуло в бесконечном грохоте.       Мир вокруг меня превратился в калейдоскоп из серой пыли, красных всплесков и оглушительного звона. Время словно загустело, превратившись в вязкий кисель. Я видела, как в нескольких шагах от меня пуля выбивает фонтанчик песка, а в следующий миг солдат, бежавший рядом, падает, лишившись половины головы. Его тело еще дергалось, а я застыла, не в силах отвести взгляд. Мозг отказывался принимать этот ужас, он просто выключился, оставив в ушах только тонкий, невыносимый писк.       Чьи-то сильные руки резко рванули меня вверх за воротник куртки, едва не вырвав пуговицы. Я увидела перед собой лицо майора Лэнга. Его глаза горели безумным огнем, а рот открывался в крике, который я услышала лишь через несколько мучительных секунд, когда слух наконец прорвался сквозь шок.       — … Вставай и беги, или плыви обратно к мамочке под юбку! — рычал он, брызгая слюной. — С тобой тут никто сюсюкаться не будет! Пошла, пошла, Вэнс! — Этот окрик сработал как удар хлыстом. Страх никуда не делся, но он трансформировался в чистый адреналин.        — Да, сэр! — Выкрикнула я, перехватывая автомат. Лэнг с силой толкнул меня вперед, и я побежала.               Мои сапоги вязли в мокром песке, тяжелый рюкзак больно бил по спине, но я не останавливалась. Мы почти прорвались к сектору транспортной поддержки, когда из-за обломков разбитой баржи на нас выскочила группа немцев. Трое. В серых мундирах, с перекошенными от ярости лицами.        На мгновение я оцепенела. Но тут же в памяти всплыли лица братьев и холодный блеск их жетонов у меня на груди. Палец сам нашел спусковой крючок. Автомат дернулся в руках, отдавая в плечо знакомой, резкой отдачей. Пороховая гарь забила ноздри. Я стреляла, не целясь, просто в сторону серых фигур, пока они не повалились на камни. Майор добил последнего из пистолета.       — Молодец! Некогда стоять, давай дальше! — крикнул он, и мы, пригибаясь под ливнем пуль, добежали до заведенных грузовиков.       Мы запрыгнули в первый же транспорт. Я втиснулась на переднее сиденье рядом с водителем, Лэнг — за мной. Мотор взревел, и машина, тяжело переваливаясь через рытвины, рванула вглубь берега. Мимо пролетали позиции снайперов. На одной из возвышенностей я на долю секунды перехватила взгляд Маринки — она уже устроилась со своей винтовкой, её лицо было бледным, но решительным. Мы обменялись короткими кивками, и наш грузовик понесся дальше.       Но удача была капризной дамой. Не прошло и пяти минут, как двигатель несколько раз чихнул, из-под капота повалил густой черный дым, и машина, дернувшись, замерла прямо посреди открытого участка.       — Да какого хера?! — Выругался водитель, судорожно дергая ключ зажигания. — Она сдохла, майор! Мы здесь как мишени в тире!       — Я сейчас! — Крикнула я, не дожидаясь приказа. Выскочить из кабины под свист пуль было безумием, но оставаться внутри — верным самоубийством. Я упала на колени перед радиаторной решеткой, рванула защелки и откинула тяжелый капот.        Проблема была на виду: осколок мины, пробивший обшивку, вскользь задел топливную магистраль и перебил проводку, идущую к распределителю зажигания. Бензин тонкой струйкой брызгал на раскаленный блок, угрожая вспыхнуть в любую секунду.  Действовать нужно было мгновенно. Мои пальцы, привыкшие к маслу и металлу, двигались сами собой. Я сорвала кусок изоленты, висевший на поясе, и плотно зажала пробоину в трубке, перетягивая её жгутом. Затем, игнорируя ожоги от горячего металла, я соединила перебитые провода, буквально на ходу зачищая концы зубами. Последний рывок — и я защелкнула клемму.       — Заводи! — заорала я, захлопывая капот. Мотор чихнул, выплюнул облако гари и радостно взревел.        — Молодец, рядовая! — Майор за шкирку втащил меня обратно в кабину. — Живее!       Наконец, мы добрались до цели. Восьмой бункер. Массивное бетонное чудовище, вросшее в скалу. Именно здесь проходили все линии связи, которые нужно было уничтожить, чтобы ослепить и оглушить береговую оборону фрицев.       Мы выскочили из машины. Впереди нас бежали четверо инженеров со взрывчаткой. Они были профессионалами, лучшими в своем деле. Но стоило им приблизиться к дверям бункера, как тяжелые створки распахнулись. Вспышки выстрелов, треск пулемета... Секунда — и все инженеры полегли на бетон, даже не успев вскинуть оружие.       — Твою мать! Спрятаться! Стреляйте по ним! — Лэнг повалил меня за разбитый бетонный блок. Завязалась яростная перестрелка. Нам удалось подавить огонь из входа, но цена была слишком высока. Когда всё на мгновение стихло, майор тяжело дышал, глядя на неподвижные тела инженеров.       — И что теперь делать? — в его голосе впервые промелькнула нотка отчаяния. — Ломать систему некому. Просто так взрывать нельзя… Со связью они вызовут подкрепление, и нас всех сбросят обратно в море. — Я посмотрела на свои руки — они были в масле, копоти и крови. Но они не дрожали.       — Езжайте дальше, майор… я… я выведу из строя их систему.       — Ты? Одна? Вэнс, там нужны проверенные инженеры, там чертов лабиринт из кабелей и щитков!       — Но у вас их больше нет! — Крикнула я, указывая на трупы ребят, лежащих в лужах крови. — Зато есть я. Я разберусь в этой схеме за десять минут, я знаю эти немецкие установки по чертежам из разведки. А вам нужно зачистить остальные точки, пока они не очухались. Езжайте, командир… я справлюсь. Даю вам мое слово.       Лэнг замолчал. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Затем подошел вплотную и тяжело положил руку мне на плечо. Его ладонь была горячей и тяжелой.       — Если не справишься — там, на пляже, всем конец. Ты это понимаешь? Ты уверена, Джо?       — Да, сэр. Я сделаю это.       — Удачи, рядовая... — Он коротко кивнул и повернулся к остальным. — Все по машинам! Эдисон, Смит, остаетесь здесь. Перекрывайте рядовую. Поняли?       — Так точно! — отозвались бойцы, занимая позиции у входа.       Грузовик Лэнга сорвался с места, скрываясь в дыму. Я осталась стоять перед черным зевом бункера, сжимая в одной руке автомат, а в другой — сумку с инструментами.       Внутри бункера стоял тяжелый, затхлый запах: смесь машинного масла, дешевого табака и сырого бетона. После грохота снаружи тишина здесь казалась почти осязаемой, она давила на барабанные перепонки. Эдисон и Смит шли чуть впереди, их ботинки гулко стучали по цементному полу, а стволы автоматов нервно рыскали по темным углам коридора.       — Чисто... — шепотом выдохнул Эдисон, жестом приглашая меня вперед.       Мы вошли в аппаратную. Это было сердце восьмого бункера: огромная комната, заставленная шкафами из серого металла, усеянная мигающими лампочками, тумблерами и катушками. В центре стоял главный распределительный щит, от которого во все стороны, как щупальца гигантского спрута, расходились сотни толстых кабелей. Система гудела — низкий, вибрирующий звук, от которого зубы начинали ныть.       Я бросила сумку на пол, и металлический лязг инструментов эхом разнесся по комнате.       — Просто рвать провода нельзя, — пробормотала я скорее самой себе, чем парням. — Видите те конденсаторы сверху? Если замкнуть их без разрядки, здесь всё превратится в огненный шар. А если перебить основные жилы наугад, мы создадим помехи такой силы, что наши парни на пляже потеряют связь с флотом. Мы ослепнем вместе с немцами.       Мои пальцы потянулись к центральной панели. Я нашла главный рубильник питания переменного тока и заблокировала его предохранительной чекой. Затем, действуя максимально осторожно, я вскрыла защитный кожух модуляторного блока.       Внутри стояли ряды вакуумных ламп, светящихся призрачным оранжевым светом. Я достала из сумки кусачки и тонкую медную проволоку. Моя задача была хирургической: создать контролируемое короткое замыкание в цепи возбудителя, которое плавно «погасит» систему, не вызывая детонации запасных аккумуляторов.       — Прикройте меня, — бросила я через плечо.       Я видела, как Смит вытирает пот со лба, не сводя глаз с дверного проема. Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках. Один точный надрез. Изоляция поддалась с тихим хрустом. Я соединила два контакта, и между ними проскочила яркая синяя искра, на мгновение осветившая мои расширенные зрачки.       Раздался характерный нарастающий свист — так умирает мощная электроника. Лампы начали гаснуть одна за другой, их оранжевое сияние сменилось мертвенной чернотой. Гул трансформаторов затих, переходя в едва слышное шипение. Помещение погрузилось в полумрак, освещаемый лишь нашими фонариками.       Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Полная, абсолютная тишина внутри системы. И как только всё потухло, я наконец выдохнула… Я оперлась рукой о холодный металл шкафа, чувствуя, как ноги становятся ватными.       — Черт… кажись, получилось, — первым нарушил молчание Смит. Он подошел ближе, оглядывая затихшую махину. — Ты молодец, девчонка. Я думал, ты тут всё к чертям разнесешь, а ты его... как ребенка усыпила. — Я вытерла лицо рукавом, размазывая копоть.       — Скажите по рации майору, что проблема решена. Линия связи мертва. Теперь они сами по себе.       Смит кивнул, вытаскивая рацию, а я стояла в этой темноте, и перед глазами всё еще стояли те парни на песке. Те, у кого не было шанса.       В тот день у меня появился немалый кредит доверия и уважение среди тех, кто еще вчера смотрел на меня как на обузу. Это стоило дорого. Слишком дорого, учитывая то «мясо», которое мне пришлось перешагнуть, чтобы добраться до этого пульта.

25 июля 1944 года. Окрестности Мариньи, Франция.

      Зной этого июля казался густым и липким, словно патока. Он оседал на коже вместе с серой дорожной пылью и копотью от сгоревших немецких «Пантер», брошенных в кюветах. Я сидела в кузове грузовика, прислонившись затылком к раскаленному борту, и не заметила, как провалилась в тени прошлого. Призраки Омаха-Бич — ледяная вода, крики Маринки и багровая пена у самого берега — всё еще преследовали меня, стоило лишь на мгновение прикрыть глаза. Прошло почти два месяца, но тот холодный ужас рассвета 6 июня так и не выветрился из моих костей.       Из оцепенения меня вывел нарастающий гул. Это не был свист снарядов или треск пулеметов, к которым слух привык до болезненной остроты. Это был монотонный, многоголосый рокот огромного военного механизма: рычание моторов «Виллисов», лязг гусениц, выкрики офицеров и бесконечный, глухой топот тысяч сапог по иссушенной французской земле.        Я встряхнула головой, отгоняя липкие воспоминания, и огляделась. Мы въезжали в расположение.        — Приехали, — хрипло бросил кто-то из парней, сидевших напротив.        Грузовик тяжело чихнул и остановился. Мы прибыли в расположение временного лагеря 1-й пехотной дивизии. Воздух здесь был напоен ароматом скошенной травы, который лишь изредка перебивался едким запахом дизельного топлива.       Как только подошвы моих сапог коснулись земли, я почувствовала на себе тяжесть десятков взглядов. Лагерь гудел, как потревоженный улей. Солдаты, чистившие оружие или отдыхавшие у палаток, замирали, провожая нас глазами.        — Эй, посмотрите, что нам привезли! Сладкое на десерт? — раздался чей-то издевательский выкрик. Вслед полетел резкий свист, кто-то захохотал. Я сжала зубы, чувствуя, как щеки обжигает гнев. Опять. Всё начиналось сначала. Только избавилась на старом месте… Майор Лэнг, заметив, как я напряглась, коротко бросил:       — Не обращай внимания, Вэнс. Для них женщина на передовой — это либо галлюцинация, либо мишень для шуток. Пойдем, представлю тебя командиру.       Мы прошли через строй палаток. Лэнг уверенным шагом направился к группе офицеров, столпившихся у разложенной на капоте джипа карты. Я держалась чуть позади, стараясь сохранять профессиональное хладнокровие.       — Лейтенант, рад видеть! Как идет подготовка? — Лэнг широко улыбнулся и крепко пожал руку невысокому, но крепко сбитому мужчине.       Лейтенант Тернер выглядел на удивление... человечно. У него было открытое лицо, исчерченное тонкими морщинками — не от старости, а от привычки щуриться на солнце и, кажется, часто улыбаться, несмотря на войну. Его добрый взгляд, обрамленный светлыми ресницами, светился усталостью, но в нем не было той ледяной жесткости, которую я привыкла видеть у офицеров.       — Я тоже рад, майор. Полным ходом, — ответил Тернер, его голос был спокойным и располагающим. — Вот только с матчастью беда. Нам катастрофически не хватает автомеханика. Треть оборудования полетела ещё после первой высадки, мы буквально на коленках всё латаем.       — Да, я помню о твоей просьбе, — хмыкнул Лэнг, кивнув на сопровождающих нас бойцов. — Притащил тебе новых ребят... туповатые, конечно, но стреляют прилично. А, и вот главное сокровище. — Он сделал широкий жест, буквально выталкивая меня вперед из своей тени.       — Это рядовая Джоан Вэнс. Лучший механик в нашем подразделении. И я не преувеличиваю. — Тернер удивленно приподнял брови, но тут же мягко улыбнулся и протянул мне руку.       — Да, ты говорил... Лейтенант Тернер, мэм. Приятно познакомиться. — Я пожала его ладонь — рука была мозолистой, мужской, но рукопожатие оказалось вежливым и твердым. — Готова к работе?       — Всегда готова, сэр, — ответила я, почувствовав мимолетное облегчение. Кажется, здесь меня примут. Хотя… что-то я забегаю вперед… ощущение что сейчас что-то обязательно случится!       И… как я предполагала, идиллия длилась недолго. К нам подошел еще один человек. Он словно вырос из-под земли — большой, грузный, с лицом, которое могло бы показаться симпатичным, если бы не печать вечного недовольства и суровости.        — Майор, сколько лет! — пробасил он, протягивая Лэнгу руку. На меня он даже не взглянул, словно я была пустым местом… Хотя может из за моей бледной кожи и светлых волос он просто меня не увидел?        — Сержант Пирсон... — Лэнг усмехнулся. — Всё еще на плаву, как вижу. Я вам тут механика привез.       — Да? Кого? — в баритоне Пирсона проскользнули почти радостные нотки. Он явно ожидал увидеть какого-нибудь здоровяка с гаечным ключом наперевес. А увидеть он должен был меня. Увы и ах! Меня это даже позабавило.        — Вот... познакомьтесь, рядовая Джоанна Вэнс, — повторил майор.       Пирсон медленно перевел взгляд на меня. Его глаза, холодные и оценивающие, прошлись по моей фигуре, задержались на лице и руках. Моя скромная, робкая улыбка увяла под этим взглядом быстрее, чем трава под гусеницами танка. Он смотрел на меня с таким нескрываемым пренебрежением, будто я была холостым патроном.       — Она? — Пирсон выплюнул это слово, как горькое семечко. — Нет.       — Что значит «нет»? — Тернер и Лэнг переглянулись, их голоса слились в единый вопрос.       — Не слышали? Баба на корабле — к несчастью, — сержант демонстративно поставил руки на бока, развернув широкие плечи. — Мы здесь не в куклы играем. Мне нужен механик, который сможет вытащить трансмиссию из грязи под обстрелом, а не... это.       Я почувствовала, как внутри всё вскипает. Возмущение сдавило горло, я уже открыла рот, чтобы высказать этому грубияну всё, что думаю о его суевериях, но рука майора Лэнга, вовремя легшая мне на локоть, заставила меня замолчать.       — Слышал, Пирсон, — голос Лэнга стал холодным и стальным. — Но мы не на корабле. И это не смотрины, чтобы ты выбирал себе компанию по вкусу. Она — все, что у нас есть. И она одна из лучших в своем деле.       — Да неужели? — Пирсон скептически хмыкнул, глядя на меня сверху вниз. — И что же она может? Гайки на кухонной плите подтягивать? — Лэнг сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, и чеканя каждое слово, произнес…       — Помнишь 8-й бункер? Помнишь отчет о том, как мои инженеры умудрились ювелирно отключить всю немецкую систему связи, не подорвав при этом половину побережья?       — Да, твои парни — молодцы, геройский поступок. И что с того? — Буркнул Пирсон. Лэнг сделал шаг вперед и ткнул пальцем в мою сторону.       — Так вот, сержант. Это была она. В одиночку. Пока парни прикрывали вход.       Наступила тишина. Даже птицы, казалось, замолкли в кустах. Пирсон замер, его недоверчивый взгляд снова впился в меня, но теперь в нем промелькнуло нечто иное. Шокированная тишина была лучшей наградой за всё, что мне пришлось пережить на том проклятом пляже.       Я не удержалась. Подавив торжествующую, хитрую улыбку, я подняла подбородок и с вызовом посмотрела прямо в глаза этому грубияну. В бункере я видела смерть в упор, так неужели я испугаюсь взгляда одного недовольного сержанта? Пирсон на мгновение замер, его челюсти сжались так, что заиграли желваки. Атмосфера накалилась до предела, воздух между нами, казалось, затрещал от статического электричества.       — В любом случае, Пирсон, я её уже принял, — твердо заявил Тернер. — Хочешь ты того или нет... по крайней мере пока она часть нашей дивизии. — Сержант медленно перевел взгляд на лейтенанта, затем снова на меня. В его глазах читалось неприкрытое обещание устроить мне «веселую» жизнь. Как мило…       — Если из-за неё мы все подохнем в первой же канаве, я знаю, кого проклясть перед смертью, — бросил он своим низким, рокочущим баритоном. Не оборачиваясь, он резко развернулся и зашагал прочь, тяжело втаптывая траву в грязь своими массивными ботинками. Его широкая спина в пыльной куртке еще долго маячила впереди, пока он не скрылся за рядами палаток. Лэнг проводил его тяжелым взглядом, затем повернулся к Тернеру.       — Ладно, Тернер, мне пора. Меня ждет Дэвис, нужно скоординировать действия артиллерии.       — Бывай, майор, — лейтенант крепко пожал ему руку на прощание.       Майор подошел ко мне. На мгновение его суровое лицо смягчилось, в глазах промелькнула отеческая теплота, которую он редко позволял себе показывать при подчиненных.       — А ты... даст бог, свидимся. Ты молодец, Джо. Не давай им спуску.       — До свидания, майор... храни вас бог, — тихо ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он был моим единственным связующим звеном с «домом», с тем подразделением, где меня уже знали и ценили. Теперь я осталась одна. Нет Маринки. Нет сержанта. Нет майора.        Когда Лэнг ушел, и гул его джипа стих вдали, Тернер неловко кашлянул.       — Ну... ладно. — Начал он, потирая затылок. — Мы скоро выдвигаемся на задание. Пока освойся тут, осмотрись, переведи дух. Сразу предупреждаю: женщин у нас тут нет. Обещали привезти медсестер из полевого госпиталя, но пока дороги забиты техникой, они застряли где-то под Каном. Так что... спать будешь в палатке с группой рядовых. — Он замялся, ожидая моей реакции, и поспешил добавить… — Они ребята приличные, проверенные в боях. Проблем возникнуть не должно.       Меня это немного напрягло — чисто инстинктивно, — но лишь на секунду. Я вспомнила свое детство в Бруклине, наш тесный домик, вечно пропахший жареным луком и махоркой. Я выросла рядом с тремя братьями, которые дрались по любому поводу, и в мастерской отца, где клиенты порой выражались так, что у портовых грузчиков уши вяли. А это грузчики! Да они матов больше знают, чем я языков. Короче, мужское общество было для меня привычной средой обитания.       — Это война, сэр, а не курорт в Калифорнии… — Я спокойно поправила лямку своей тяжелой сумки. — Думаю, как-нибудь свыкнусь с неудобствами. — Тернер понимающе кивнул, и в его взгляде промелькнуло что то похожее на уважение и принятие. Ну, один мужчина в этом лагере меня уже принял… дело за малым, да?       — Хорошо. Иди. Позже, перед самой операцией, мы еще переговорим о твоей задаче на сегодня. А об остальном... после операции… — Он замолчал, и я физически ощутила то, что он хотел сказать «поговорим, если выживем»… Но он все же промолчал.       Я кивнула и пошла вглубь лагеря.        Вокруг кипела жизнь, пронизанная предчувствием скорого боя. Солдаты чистили винтовки Гаранда, кто-то пытался разогреть консервы на крошечной спиртовке, из чьей-то палатки доносились хриплые звуки губной гармошки. Лагерь был пропитан запахами пота, дешевого табака и самогона…        Я шла, ловя на себе любопытные, а порой и откровенно сальные взгляды, но теперь я просто игнорировала их. Мои мысли были заняты другим: я осматривала технику. Грузовики GMC с помятыми бортами, джипы с простреленными лобовыми стеклами... Работы было непочатый край. Но больше всего меня беспокоил этот Пирсон. Человек с таким характером мог стать либо самым надежным щитом, либо пулей в спину.       Я медленно пробиралась сквозь лабиринт из палаток и ящиков с боеприпасами, стараясь не задевать отдыхающих солдат. Мои ботинки тонули в густой пыли, а лямки рюкзака уже порядком натерли плечи. В паре десятков ярдов от штабного фургона я заметила знакомую картину: «Виллис», задравший капот, рядом трое бойцов, безуспешно колдующих над мотором. Один из них, высокий и бесспорно привлекательный, с чертами лица, которые больше подошли бы киноактеру, чем пехотинцу раздраженно ругался, пытаясь закрутить какую-то гайку, попутно держа в уголке губ, почти докуренную папироску. Рядом с ним стоял парень в очках — на первый взгляд невзрачный, с тем типом интеллигентного лица, которое обычно прячется за книгами, но здесь, в полевой форме, он выглядел вполне уместно и даже приятно. Третий — самый массивный и широкоплечий, сидел на пустом ящике из-под рационов, методично чистя свою винтовку, и казалось, полный равнодушия к поломке.       — Да чтоб тебя черти драли, старая колымага! — выругался красавчик, вытерев замасленной ладонью лоб. — Этот чертов карбюратор снова сдох!       — Может, ты просто не туда его крутишь, Айелло? — ехидно заметил парень в очках. — Инструкция говорит, что...       — Инструкция говорит, что в окопе надо сидеть тихо, чтобы тебе голову не оторвало, Стайлз! — огрызнулся этот Айелло.       Я не смогла пройти мимо. Поломка была очевидной, и меня, как профессионала, задевала беспомощность этих парней. Игнорируя их, я бросила свой рюкзак на землю и, не дожидаясь приглашения, подошла со спины, осматривая внутренности транспорта.       — Карбюратор тут не при чем, — негромко сказала я, указывая пальцем на одну из трубок. — У вас топливный насос засорился. Или шланг пережат… Вот здесь.       Парни замерли. Три пары глаз синхронно уставились на меня, затем перевели взгляд на указанное мной место под капотом «Виллиса». В их взглядах читалось изумление, граничащее с недоверием. А затем парень которого я успела идентифицировать как Айелло, медленно оглядел меня с ног до головы. Он усмехнулся.       — Не припомню, чтобы в лагере была... — начал он, но осекся, словно пытаясь подобрать нужные слова. — Прекрасная дама. — Я закатила глаза, чувствуя, как волна раздражения снова начинает подниматься. Опять эти вопросы. Опять это удивление. — Ты кто будешь? — спросил он, уже более прямо, но всё ещё с оттенком легкого пренебрежения.       — Механик, — коротко ответила я, уже шаря в своем рюкзаке за нужным инструментом. Нет времени на препирательства. — И если хотите, чтобы этот драндулет двинулся, дайте мне десять минут и не мешайтесь.       Айелло моргнул, его наглая, весёлая улыбка потухла, сменившись выражением чистого недоумения, будто он только что услышал, что машина говорит по-французски. Стайлз снял очки, протёр их замасленным рукавом своей формы и снова надел, пытаясь рассмотреть меня повнимательнее, словно я была каким-то экспонатом из зоопарка.       — Десять минут? — переспросил он. — Мы тут уже час на него пялимся. По-моему, проще новый грузовик попросить.       — Вот именно… — отрезала я, уже вооружившись ключом и отверткой. — Вы просто час пялились, а надо было чинить.       Не прошло и двух минут, как я открутила нужную гайку, ловко подхватила шланг и, прочистив его от скопившейся грязи и какой-то мелкой ржавчины, прикрутила обратно.       — Откуда ты взялась такая? — снова подал голос Айелло, его недоумение сменилось неподдельным любопытством.        — Погоди, это о тебе три дня трепались во взводе, — вдруг сказал парень, который до этого натирал винтовку. — Что нам пришлют какую-то дамочку из ремонтного дивизиона, которая может перебрать движок «Шермана» с закрытыми глазами. Я думал, это шутка.       — Да точно! — воскликнул Стайлз, хлопнув друга по плечу. Я только пожала плечами, продолжая проверять крепления.       Работа действительно подходила к концу. Мои пальцы, перемазанные в густой темной смазке, привычно нащупали последнюю гайку. Парни, завидев мою сосредоточенность и явное нежелание поддерживать пустую болтовню, вскоре оставили попытки вовлечь меня в разговор. Они переключились друг на друга, ожидая, когда я закончу, и их голоса слились в привычный для армейского лагеря гул — смесь бравады, тоски по дому и бесконечных споров о вещах, которые остались там, за океаном.       Я старалась не слушать, но обрывки их фраз долетали до меня сквозь лязг инструментов. Когда в воздухе прозвучали имена Макса Шмелинга и Джейка Ламотты, я невольно замедлила движение ключа. Внутри кольнуло острое, почти болезненное чувство узнавания.        Мои братья... Господи, дома в Бруклине они могли часами орать друг на друга до хрипоты, обсуждая технику боя, силу удара или исход последнего поединка. Я почти физически почувствовала запах нашей тесной гостиной: смесь старой кожи боксерских перчаток, дешевого табака отца и азартных выкриков. На мгновение мне показалось, что я не возле пыльного транспорта посреди заброшенной деревеньки, а там, на крыльце нашего дома, где воздух дрожит от городского зноя и соседских споров. На губах сама собой появилась слабая, печальная улыбка.       — Ну не-е-ет, — протянул парень, с остервенением чистивший свою винтовку «Гаранд». Его звали Дэниэлс, и в каждом его движении чувствовалась какая-то нервная, подспудная энергия. — Шмелинг — нацист, и точка. Будь он хоть трижды чемпионом мира, я бы с радостью пустил ему пулю в лоб.        — Брось, Дэниэлс, ты слишком категоричен, — возразил Айелло. Он сидел на перевернутом ящике, вальяжно выпустив изо рта тонкую, идеально ровную струйку дыма. — Шмелинга просто сделали кумиром. У парня, если подумать, и выбора-то особого не было. Когда Геббельс вешает твой портрет на каждом углу и называет «лицом арийской расы», ты либо дерешься за Рейх, либо идешь в расход.       — Выбор есть всегда, Айелло, — подал голос Стайлз, не отрываясь от какой-то потрёпанной книжки в мягком переплете. — Ницше говорил, что мир делится на сильных и слабых.       Я едва сдержала смешок, прикрыв рот ладонью, чтобы не выдать себя. «Ницше? Серьезно?» Этот Стайлз определенно был местным интеллектуалом. Было забавно и одновременно странно слышать цитаты немецкого философа здесь, среди грязи, пороха и разбитой техники. Его наверняка частенько поддразнивали за эту излишнюю «профессорскую» ученость. Меня дразнили… но лишь единицы.        — Ой, да хватит уже, умник! — Айелло добродушно отмахнулся от него, хотя в его глазах блеснула искра интереса. — Оставим философию для штабных крыс. Давай по существу... Джо Льюис и Шугар Рей Робинсон?       В этот момент из-за палаток, бесшумно ступая по примятой траве, появился еще один боец. Он возник словно из тени, прямо у парней за спинами. Его облик был удивительно мирным для этого места. Среднего роста, с чуть торчащими ушами, которые придавали ему мальчишеский вид, и открытым, на редкость приятным лицом.        В нем было что-то мягкое, почти домашнее. Глядя на него, невольно думалось о бескрайних кукурузных полях Среднего Запада, о тихих улочках маленьких городков, где все знают друг друга по именам, и о воскресных обедах в кругу большой семьи. В чертах его лица — в линии скул, в разрезе глаз — проскальзывало что-то неуловимо немецкое, но это была лишь едва заметная тень, не имеющая ничего общего с той злобой, против которой мы сражались.       — Если Льюис будет в такой же форме, как в тридцать восьмом, то Робинсон, конечно! — голос, звонкий и наполненный какой-то мальчишеской энергией, весело вклинился в разговор, разрезая густой воздух лагеря.       Компания буквально взорвалась. Тишина, до этого нарушаемая лишь ленивой перебранкой и чисткой оружия, сменилась радостным многоголосием. Было невооруженным глазом видно, что этого парня здесь не просто знают — его любят. Его ждали.       — Да ладно! Смотрите-ка, кто притащил свой зад обратно! — воскликнул Айелло. Его вальяжность испарилась в мгновение ока, уступив место искреннему восторгу.       Здоровяк Дэниэлс вскочил со своего ящика так резко, что едва не выронил винтовку — та глухо звякнула о землю. Он в два шага преодолел расстояние до пришедшего и сгреб его в такие медвежьи объятия, что у того, кажется, кости хрустнули. Тяжелые ладони Дэниэлса с грохотом обрушились на спину новичка, выбивая пыль из его гимнастерки.       — Дружище, я уже грешным делом думал, ты там в госпитале себе какую-нибудь смазливую медсестричку присмотрел и решил дезертировать под шумок! — хохотал гигант, наконец выпуская друга из стального захвата.       — И пропустить, как эти крутые сукины сыны будут брать Мариньи? — парень рассмеялся, его смех был заразительным и чистым, лишенным той колючей горечи, которую я видела в глазах других солдат. Он принялся поправлять сбившуюся амуницию, подтягивая ремни вещмешка.        — Всё идет по плану, парни, — заявил Айелло, снова зажигая потухшую сигарету и глубоко затягиваясь. В его глазах на мгновение отразился отблеск какой-то отчаянной надежды. — Додавим их здесь, прорвем линию фронта, а к Рождеству уже будем дома. Представьте: индейка, горячий пирог, и мы обедаем у матерей, рассказывая им сказки о том, какие мы герои.       — Ну, не стой столбом, показывай давай! — азартно выкрикнул Стайлз.       — Ладно, ладно... — парень шутливо отмахнулся. Он сбросил тяжелый вещмешок на примятую траву и, небрежным, привычным движением задрав полы пыльной гимнастерки и майку, развернулся к друзьям боком.       Я невольно подалась вперед. Взгляд зацепился за то, что скрывалось под слоями пропотевшей ткани.       На его торсе, прямо над правым бедром, красовался свежий, еще багрово-фиолетовый шрам. Длинная, рваная борозда изуродованной, стянутой кожи тянулась вверх, исчезая под ребрами. Это не был аккуратный хирургический разрез. Это был след от чего-то яростного и быстрого — крупного осколка или пули, прошедшей по касательной, содравшей жизнь вместе с плотью.       Я вспомнила те несколько недель на курсах медсестер в Бруклине. Нас учили перевязывать раны и отличать колотые от рваных. Глядя на этот багровый росчерк на коже парня, я пыталась понять: как он вообще выжил? Для меня, привыкшей латать металл, человеческое тело в этот момент показалось невероятно хрупким. Танк можно заварить, поставить заплатку, и он снова пойдет в бой. С человеком всё было иначе.       — Красиво, — выдохнул Дэниэлс с каким-то странным, почти профессиональным уважением. — Еще пару дюймов влево, и мы бы сейчас обсуждали не твой шрам, а твой мемориал в Огайо.       — Везучий ты сукин сын, Цуссман, — тихо добавил Стайлз.       Цуссман. Значит, его зовут так. Он опустил гимнастерку, скрывая отметину войны, и его лицо снова приняло то самое мягкое, добродушное выражение, которое так контрастировало с изуродованным боком.       Я опомнилась. Громко, с характерным металлическим лязгом, захлопнула тяжелую крышку капота, заставляя всех четверых вздрогнуть и синхронно обернуться в мою сторону.       — Принимайте работу, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично. Я принялась методично вытирать руки о ветошь.       — Серьезно? Так быстро? — Айелло вскинул брови, в его голосе прозвучало неприкрытое сомнение. Он окинул меня оценивающим взглядом, задерживаясь на перепачканном лице. — Слушай, если эта развалюха реально заведется, ты получишь мой недельный паек, красотка. Я серьезно.       Я лишь усмехнулась, не отрываясь от своего занятия. Паек — это, конечно, заманчиво, но здесь были вещи поважнее еды.       — Оставь еду себе, Айелло. Лучше пачку сигарет, — парировала я, глядя ему прямо в глаза. — Настоящий «Лаки Страйк» или «Кэмел». Идет?       — Да ты ценитель? Забились! — он азартно щелкнул пальцами, явно не веря в успех.       Цуссман, всё еще стоя со вздернутой гимнастеркой, переводил взгляд с друзей на меня и обратно. В его глазах читалось искреннее недоумение.       — Парни, я чего-то не понял... вы себе за время моего отсутствия дамочку завели? — в его голосе не было издевки, скорее веселое любопытство.       — Ой, точно! — спохватился Дэниэлс, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Цусс, знакомься. Это наш новый механик. Привезли в отряд сегодня, говорят, из третьей бронетанковой... или откуда-то оттуда... Короче, спец по моторам. Это рядовой Рональд Цуссман, а она...       И тут повисла та самая неловкая пауза. Я видела, как Дэниэлс запнулся, осознав, что за всё это время они так и не поинтересовались моим именем. Для них я была просто «механиком», «девчонкой» или «красоткой».       — Джоан... Вэнс, — произнесла я, делая шаг вперед и протягивая руку Цуссману. — Если у кого-то из вас проблемы с движком «Виллиса» или клинит затвор — это ко мне. Если проблемы с тем, что я женщина — это к господу богу, я здесь по приказу.       Он тут же ответил на жест. Его ладонь была теплой, сухой и удивительно мягкой для такого места… Даже моя рука была грубоватой для женской…        — Никаких проблем… Крепко жмешь, Джоан. Приятно познакомиться, — он искренне улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли того снисходительного превосходства, к которому я уже успела привыкнуть.       Мы стояли так пару секунд, сцепив руки — странная пара посреди войны: парень со свежим шрамом и девушка в перепачканном комбинезоне. Но идиллию прервал звук, от которого у меня по спине пробежал холодок. Резкий, басистый голос, не терпящий возражений.       — Вэнс!       Я дернулась, почти инстинктивно вырывая ладонь из хватки Цуссмана. Обернувшись, я увидела сержанта Пирсона. Он стоял метрах в пяти, скрестив руки на груди. Его фигура на фоне заходящего солнца казалась высеченной из темного камня. Лицо, застывшее в гримасе вечного недовольства, не выражало ничего, кроме холодного презрения к любой заминке.       — Да, сэр? — я выпрямилась, стараясь скрыть секундное замешательство.       — Что ты тут делаешь, черт тебя дери? — он подошел ближе, и я почти почувствовала исходящий от него холод.       — Чиню машину... очевидно, сэр, — ответила я, кивнув на «Виллис». Мой ответ прозвучал чуть более дерзко, чем следовало, но я не могла заставить себя лебезить перед ним.       — Твоя задача была — дойти до палатки и ждать распоряжений, а не устраивать СТО на каждой обочине, которая тебе приглянется, — его голос понизился до угрожающего рыка. — В этой армии приказы выполняются буквально, Вэнс. Шевелись, пока я не нашел тебе занятие поинтереснее. Первая палатка справа. Бегом!       — Есть, сэр, — я вытянулась в струнку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.       — Сержант... но первая справа — это же наша палатка, — осторожно подал голос Стайлз, поправляя свои очки. Пирсон медленно перевел взгляд на него. Его глаза сузились.       — Ты такой внимательный, Стайлз... Окуляры наконец протер? Да, ваша. И что с того? До иного распоряжения она будет жить с вами. Мест в женском корпусе, которого здесь нет, я не держу. Будете присматривать за ней, чтобы она не разобрала на части весь лагерь к утру. Вопросы?!       Вопросов не последовало. Тишина стала почти осязаемой. Я бросила последний взгляд на четверку. Стайлз всё еще смотрел на меня с нескрываемым удивлением, пытаясь переварить новость. Айелло едва заметно кивнул — в его жесте читалось что-то вроде: «Ну, скучно точно не будет». Дэниэлс уже заглядывал под капот, пытаясь своим гигантским пальцем нащупать изменения, которые я внесла. А Рональд... Цуссман просто смотрел мне вслед с той же легкой, искренней улыбкой.       Я подошла к своему тяжелому рюкзаку, рванула его на плечи, чувствуя, как лямки врезаются в плоть. Не оглядываясь, я зашагала в сторону указанной палатки.       — Попробуй завести! — долетел до меня азартный крик Стайлза.       Через секунду вечерний воздух разорвал уверенный, ровный рокот мотора. Никакого чихания, никаких перебоев. «Виллис» запел так, как не пел со времен завода в Детройте.       Я позволила себе лишь самую легкую, почти незаметную улыбку, которую видел только пыльный воздух передовой. Пусть Пирсон лает, сколько хочет. Я точно не буду бесполезной бабой на борту. Я ему это докажу.