Первая пехотная

10 октября 1938 года. Бруклин.

      Тягучий, солоноватый воздух Ист-Ривер просачивался сквозь щели в рассохшихся оконных рамах мастерской, перемешиваясь с едким, родным запахом мазута, старой ветоши и разогретого металла. Где-то в глубине порта завывал буксир, и этот звук перекликался со скрежетом напильника по зажатой в тисках болванке.        На полке, заваленной запчастями, надрывно хрипело старое радио. Кэтрин Смит пела «God Bless America». Солнечный луч, пробивавшийся сквозь мутное стекло, высвечивал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе.       Я сидела на колченогом табурете, не чувствуя, как тяжелый разводной ключ оттягивает руку. Мой взгляд застыл на масляном пятне на полу, которое переливалось всеми цветами радуги. Мысли уносились далеко за пределы этой тесной каморки — туда, где на картах мира жирными черными линиями перекраивались границы.       — …шишь? Джо, ты слышишь меня?!       Голос отца ворвался в моё оцепенение, как внезапный удар молота по наковальне. Я вздрогнула, моргнула и тряхнула головой, сбрасывая с себя наваждение.       — А? Да, пап… задумалась.       Я прочистила горло и поднялась, чувствуя, как затекли ноги. Отец стоял над распотрошенным нутром тяжелого судового генератора. Его лоб был изрезан глубокими морщинами, а ладони, черные от въевшейся за десятилетия грязи, уверенно держали массивную деталь.       — Хватит витать в облаках, — ворчливо бросил он, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — Вот, держи. Закрепи этот магнитный пускатель, только туго, чтобы от вибрации не сорвало. И подсоедини провода к клеммам. Смотри не перепутай фазы, иначе сожжем обмотку.       — Да, сейчас всё сделаю… — я взяла деталь, ощущая её привычную тяжесть и холод. Пальцы сами потянулись к медным жилам, оплетенным потемневшей тканью.       Отец вытер руки о фартук и потянулся за самокруткой.        — Ты какая-то сама не своя сегодня, — заметил он, чиркая спичкой. — У тебя всё нормально? Опять с братьями повздорила?       — Да нет, — я старалась сосредоточиться на винте, но рука предательски дрогнула. — Всё в порядке. Просто… ты читал утренние новости? Во всех газетах только и разговоров, что о Мюнхенском соглашении. Великобритания, Франция… они же просто взяли и отдали Судеты Гитлеру. Целую страну, пап. Как кусок пирога на блюдечке.       Я подняла на него взгляд.       — Гитлер после тридцать третьего года разрастается как лесной пожар в засуху. А Европа его кормит, подбрасывая хворост и надеясь, что пламя их не коснется. — Отец выпустил облако едкого дыма и раздраженно поморщился.       — Что-то ты больно сильно политикой заинтересовалась, Джоан. Лучше бы ты с таким же рвением училась радиопомехи в приемниках устранять, а то вчерашний клиент чуть мне голову не открутил за свой «Зенит».       — Пап… — я отложила отвертку, чувствуя, как внутри тугим узлом завязывается страх. — А что, если начнется война? Настоящая. Большая. — Он замер, и на мгновение в мастерской стало слышно только тиканье старых настенных часов.       — Не будет никакой войны, — отрезал он, и его голос прозвучал слишком громко, словно он пытался убедить самого себя. — Что за вздор? Германия — это тебе не империя кайзера. Они маленькие, истощенные. Не пойдут же они с голой задницей на всю Европу… просто смешно. Гитлер только кричать горазд. Пошумит и успокоится этот… художник недоделанный… Тьфу!       — Уверена, в четырнадцатом году люди говорили то же самое, — язвительно бросила я, с силой закручивая гайку. Металл жалобно скрипнул под моим напором. — Только тогда всё закончилось миллионами могил. Если начнется война… Дэна и Рида заберут первыми. Они же в самом соку. Рид к тому же медик, а Дэниел уже в армии отслужил, он в резерве… Если их призовут…       — Солнышко… — голос отца внезапно стал жестким. Он с грохотом положил тяжелый гаечный ключ на стальной верстак, так что инструмент подпрыгнул. Я вздрогнула. Но, увидев моё испуганное лицо, он глубоко вздохнул и постарался смягчить тон. — Пойми, войны не начинаются просто из-за того, что кто-то подписал бумажку в Мюнхене. Этот сговор ещё ни о чем не говорит. И братьев твоих никто не заберет. Они будут жить здесь, в Бруклине, и продолжать портить тебе жизнь своими дурацкими шутками ещё лет пятьдесят, даю слово. — Он снисходительно улыбнулся, пытаясь вернуть в разговор прежнюю легкость, и потянулся, чтобы потрепать меня по плечу.       — Про маму ты говорил так же, — тихо произнесла я.       Слова вылетели раньше, чем я успела их осознать. Воздух в мастерской словно заледенел. Рука отца замерла в нескольких сантиметрах от моего плеча. Его лицо мгновенно изменилось: мягкость исчезла, сменившись маской глухой, непроницаемой боли, которая в секунду превратилась в холодную ярость.       Он резко отвернулся, откинув ненужную гайку в сторону. Та с дребезгом покатилась по полу.       — Закончи тут, — бросил он, не оборачиваясь. Голос был сухим, как наждачная бумага.       Он тяжелыми шагами направился к выходу из мастерской, сутулясь сильнее обычного. Я сделала порыв пойти за ним, крикнуть, извиниться, но ноги словно приросли к полу. Дверь за ним захлопнулась, подняв облако пыли.       — Сука… — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.        Со злостью я швырнула отвертку в стену. Инструмент со звоном отскочил от кирпичной кладки и упал в кучу металлической стружки. Может, он прав? Может, я просто накручиваю себя, начитавшись пугающих заголовков в «Таймс»? Ну правда… Нью-Йорк так далеко от Берлина. Океан защитит нас. Не заберут же моих братьев на бойню из-за каких-то земель в Чехословакии, о которых мы неделю назад и не слышали? Они до старости доживут, будут ворчать и нянчить внуков… Да и как говорят в новостях — если что-то и случится, то не раньше, чем через десять лет. Мир слишком устал от крови, чтобы начинать всё сначала.       Точно. Да…       Я снова села на табурет и потянулась за отверткой. Руки мелко дрожали, а в голове всё еще стоял тот холодный, разочарованный взгляд отца.

25 июля 1944 года. Франция.

      Как же горько и страшно мы все ошибались. Шесть лет назад в бруклинской мастерской мир казался незыблемым, а угроза — лишь крикливым заголовком в газете. Теперь я знаю: я была права в своих предчувствиях, но даже в самом жутком кошмаре я не могла вообразить такуюправду.        Вот уже четвертый год недоучившийся художник из Берлина превращает мир в огромную бойню, методично стирая с лица земли тысячи молодых ребят и девчонок. И методы его становятся всё изощреннее. До нас доходят слухи, от которых стынет кровь и хочется содрать с себя кожу. Концентрационные лагеря… Говорят, там не просто выбивают дурь или морят голодом. Шепотом, у ночных костров, солдаты передают друг другу байки, от которых желудок судорожно сжимается: будто из человеческого жира крауты варят мыло, а из кожи шьют дамские сумки и абажуры. Я молю Бога, чтобы это было лишь плодом больного воображения испуганных парней, военной пропагандой, чем угодно… Но, глядя в пустые глаза пленных немцев, я понимаю — эти способны на всё.       На душе становилось чуть светлее лишь от одной мысли: моему младшему брату всего пятнадцать. Этот маленький несносный сученок — всё, что у меня осталось, не считая отца. Даст Бог, эта мясорубка захлебнется раньше, чем он успеет достичь совершеннолетия. Даже бабушка не дождалась мира, ушла в прошлом году… Инсульт. Тихая смерть в тылу, пока её внуки грызли землю на другом конце океана. Да упокоит Господь её душу, она хотя бы не увидела того, что вижу я.       Я непроизвольно сжала ладонью холодные жетоны, висящие на шее. Два куска металла, которые весили сейчас больше, чем весь мой боекомплект. Я спрятала их глубоко под гимнастерку, прижав к коже, и застегнула потрепанную куртку поверх легкого бронежилета.        Я сидела на своей койке в мужской палатке, стараясь занимать как можно меньше места. О том, что женщин здесь не ждут, вопила каждая деталь. Тяжелый, спертый запах немытых тел, дешевого табака и ружейного масла забивал ноздри. Никакого намека на порядок: грязные сапоги валялись вперемешку с пустыми консервными банками, письма из дома были брошены прямо на пыльную землю. Всё делалось наспех, всё жило одним днем — завтрашний день для многих здесь был непозволительной роскошью.       Я только собиралась подняться, как тяжелый брезентовый навес резко откинулся, впуская внутрь полосу ослепительного июльского света. В проеме возник силуэт человека, которого я в этот момент хотела видеть меньше всего на свете.        — Чего застряла, Вэнс? — Голос сержанта Пирсона прозвучал как удар хлыста. — Общий сбор объявили десять минут назад. Твое величество никто ждать не нанимался. Пошевеливайся, если не хочешь провести остаток дня на гауптвахте.       Я почувствовала, как челюсти непроизвольно сжимаются до боли. Пирсон не смотрел на меня как на человека — для него я была лишь досадной помехой в его безупречном военном механизме.       — Виновата, сержант. Я сейчас буду, — ответила я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Не «сейчас», а «сию же секунду»! — рявкнул он напоследок, одарив меня ледяным взглядом, и исчез так же внезапно, как и появился. Я тяжело выдохнула, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость.       — Вот же козел… — прошептала я в пустую палатку. — Был бы тут Дэн, он бы быстро объяснил тебе, как разговаривать с дамой…       Я представила, как брат своим широким бруклинским плечом отодвигает Пирсона, и на мгновение мне стало почти весело. Но реальность быстро вернула меня на место. Подхватив только самое необходимое — сумку с инструментами и винтовку, оставив лишнюю тяжесть на койке, я вышла наружу.       Солнце Франции не просто светило — оно слепило, отражаясь от выжженной пыли дорог и стальных бортов бронетехники. Воздух дрожал от марева, перемешанного с запахом солярки и предчувствием большой беды. Я шла сквозь лагерь, и гравий хрустел под моими ботинками, как кости.       Я подошла к группе офицеров и бойцов, собравшихся у капота «Виллиса», на котором была расстелена штабная карта. Лица ребят были серыми от пыли и усталости, несмотря на дневной час. Ближе всех стояла та самая «четверка». Чуть поодаль, словно две противоположные стихии, застыли лейтенант Тернер и сержант Пирсон. Тернер выглядел сосредоточенным и спокойным, его взгляд был устремлен на карту, в то время как Пирсон, скрестив руки на груди, сверлил взглядом каждого, кто приближался к строю.       — Вэнс… хорошо, что ты не заставила нас ждать еще дольше, — Тернер поднял голову, и на его лице промелькнула тень усталой улыбки.       Остальные бойцы разом обернулись. Я чувствовала на себе их взгляды: кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с нескрываемым скепсисом. Боже, дай мне сил… Только эти четыре идиота не так сильно пялились… спасибо и на том…        — Ты отправляешься с нами, — продолжил лейтенант, и его голос стал жестче. — Командование решило усилить наш взвод специалистом твоего профиля. Как говорится, с голой грудью на амбразуру… Сразу в самое пекло.        — Я была на Омаха-Бич, сэр, — ответила я, расправив плечи. — Когда вода вокруг тебя окрашивается в багровый раньше, чем ты успеваешь спрыгнуть с десантной баржи, страх перед кровью атрофируется. Я знаю, на что иду. — Тернер коротко кивнул, оценив мой тон. Пирсон лишь презрительно хмыкнул, но промолчал.       — Отлично. Гордость оставим для мемуаров, сейчас мне нужна твоя работа. Твоя задача на сегодня — взятие Мариньи в составе нашей группы. Будешь в первой линии. Основная работа — стрельба, как и у всех, но… — он постучал пальцем по тяжелому ящику с инструментами у моих ног, — если техника встанет прямо под обстрелом, ты решаешь проблему на месте. Оперативно и под огнем. Мне доложили, что ты и во взрывчатке спец?       — Так точно, лейтенант.        — Хорошо. По данным разведки, в Мариньи нас ждут укрепленные аванпосты и, возможно, окопанная бронетехника. Нужно будет пробивать дорогу пехоте, взрывать всё, что мешает нам двигаться вперед. Осилиш? Это не учебный полигон в Джорджии, Вэнс. Там будет ад.       — Офицеры часто сомневаются во мне, сэр, но железо и порох — нет. Я справлюсь.       — Молодец, рядовая. План всем выдан, задачи ясны. — Тернер выпрямился и обвел всех тяжелым взглядом. — Сегодня мы открываем ворота во Францию. Не подведите. Все по машинам!       Воздух тут же взорвался ревом десятков двигателей. Пыль взметнулась столбом, скрывая солнце. Я подхватила свой вещмешок, чувствуя, как лямки привычно впиваются в плечи, и направилась к грузовику. Внутри всё сжалось в тугой узел — не от страха, а от осознания того, что сейчас начнется.       — Эй, Джоан... — раздалось за спиной.       Я обернулась. Это был Цуссман. Он стоял, чуть прищурившись от солнца, с тем самым видом человека, который пытается казаться беззаботным, когда на деле у него внутри всё натянуто, как струна. Я таких насквозь вижу. За долгие годы научилась разбираться в людях.        — Если что, держись нас, — добавил он, кивнув на своих товарищей. — Мы, может, и идиоты, но стреляем метко. Это я тебе гарантирую.       — Говори за себя, еврей, я вот лично не идиот, я — стратегический гений, — деловито отозвался Айелло.        Он с каким-то кошачьим изяществом, совершенно не вяжущимся с его грузным снаряжением, взобрался на корму танка и уселся там, свесив ноги. Я замерла, невольно зацепившись за слово, брошенное Айелло. В Бруклине я видела разных людей, но на войне всё воспринималось острее.       — Ты... еврей? — спросила я, и как только слова сорвались с губ, мне захотелось прикусить язык. Это прозвучало слишком резко, слишком прямолинейно — так, будто я ткнула пальцем в то, о чем в приличном обществе не кричат. Цуссман не изменился в лице, лишь уголок его губ едва заметно дернулся в добродушной усмешке.       — А что? У тебя с этим проблемы, Вэнс?       — Нет, просто... — я почувствовала, как щеки обдает жаром, и это было не от солнца. — Я не знала. Извини. Наверное, не очень вежливо вот так сразу...       — Да забей, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.       — О нет, Вэнс, не забивай! — влез Айелло, ухмыляясь во весь рот. Пока он говорил, Стайлз со своим вечным фотоаппаратом и еще один боец, чьего имени я пока не запомнила, обживали переднюю часть танка. — Мне матушка всегда говорила, не жми руки евреям!       — Да? Забавно, — Цуссман мгновенно парировал, даже не обернувшись к другу. — Ночью твоя мамаша шептала мне совсем другое, Айелло.       Парни разразились коротким, лающим хохотом. Я невольно усмехнулась — кажется, эти двое могли обмениваться такими колкостями вечно, и это было их способом не сойти с ума.       — Завязывайте, — подал голос Дэниэлс. Он подошел к танку последним, спокойный и рассудительный, как всегда. — С нами дама, имейте хоть каплю приличия.       Он улыбнулся мне — открыто и тепло — и уселся рядом с Айелло, поправляя ремень винтовки. Мы с Цуссманом переглянулись и уже собирались последовать их примеру, когда тень упала на раскаленную броню. Появился Пирсон. Воздух вокруг него словно сразу стал тяжелее и холоднее. Он остановился прямо перед Цуссманом, заблокировав ему путь к танку.       — Эй! — Пирсон окинул парня ледяным взглядом. — Вроде такие раны, как у тебя, заживают по восемь недель, а? — Мы замерли. Я видела, как Цуссман незаметно напрягся, как побелели его костяшки на прикладе.       — Я готов, сержант. Честное слово, — твердо ответил он, глядя Пирсону прямо в глаза.       — Ах, «честное слово»? — голос сержанта упал до опасного шепота. — Оно здесь ничего не стоит.       Он шагнул вплотную. На секунду мне показалось, что он просто хочет его запугать, но Пирсон резко, наотмашь, дважды хлопнул Цуссмана по раненому боку. Тяжелая ладонь врезалась в плоть, скрытую под гимнастеркой. Цуссман не вскрикнул. Он лишь судорожно втянул воздух, его лицо на мгновение стало бледнее мела, а в глазах вспыхнула такая нечеловеческая боль, что у меня внутри всё перевернулось. Сволочь. Что он творит?       — Значит, ты готов? — почти ласково переспросил Пирсон.       — Прямо как... новенький... сэр, — выдавил Цуссман сквозь сцепленные зубы.       — У тебя кишка не тонка, — отрезал сержант, отступая. — Просто не надо показывать её всем. — Затем его взгляд, колючий и презирающий, переместился на меня.  — А у тебя, Вэнс, раз уж яиц нет по определению, не лезь куда не просят. Делай свою работу и не путайся под ногами у солдат. — Он бросил это как кость собаке и, не дожидаясь ответа, зашагал к своему танку. Я смотрела ему в спину, чувствуя, как в кулаках закипает ярость, смешанная с обидой.        — Не слушай его, — тихо сказал Дэниэлс, протягивая руку Цуссману. — Давайте на борт!       Я вскарабкалась на танк, стараясь найти опору среди выступов и запасных траков. Металл уже раскалился, жгуче касаясь пальцев даже через перчатки.       — Хватайтесь крепче! Будет трясти! — крикнул Айелло, когда двигатель «Шермана» вздрогнул и зарычал, выплевывая облако сизого дыма.       — Все как обычно, — скучающе пробормотал Стайлз, протирая окуляры.       — Пирсону ты нравишься, парень, — донесся голос из открытого люка. Это был Перес, командир танка, высунувшийся по пояс.        — Ага, — отозвался Цуссман, устраиваясь поудобнее, — нравится, как свежее мясо голодному хищнику.       — Пошли, пошли! — скомандовал Перес своему экипажу и пехоте на броне.       Танк дернулся, гусеницы с лязгом вгрызлись в сухую землю. Мощная вибрация прошла от ног к самому позвоночнику. Ну что ж... с Богом. Мы медленно вливались в общую колонну, уходящую в сторону Мариньи.       — А ты неплохо держишься, — крикнул Цуссман Дэниэлсу, перекрывая рев мотора.       — А ты сам-то как? — отозвался тот, с тревогой поглядывая на бок друга.       — Не мог же я пропустить всё веселье!       — Эй, Пирсон запрещает веселье! — Перес перевел взгляд на нас, его голос звучал серьезно, несмотря на шум. — Знаете, почему он вас так гнобит? Кассерин!       Я напряглась, услышав это название. Кассерин... Перевал Кассерин в Тунисе. Я помнила заголовки газет. Это было место, где американская армия получила свой первый, самый кровавый урок от Роммеля. Настоящая бойня.        Значит, Пирсон был там? Это объясняло его ледяную корку на душе, но никак не оправдывало его жестокость. Я крепче вцепилась в поручень, глядя на проплывающие мимо изуродованные войной пейзажи Франции.       — Потерял там лучших друзей, — угрюмо предположил Айелло, поправляя каску. Он смотрел вдаль, где горизонт дрожал от марева, и, кажется, пытался найти хоть какое-то оправдание скверному характеру сержанта.       — Хуже, — Перес перегнулся через край люка, его голос стал тише, перекрываемый лишь ровным гулом танкового дизеля. — Он там получил 15-ю статью и понижение.       «15-я статья...» — эхом отозвалось у меня в голове. Я знала, что это значит. Внесудебное наказание за серьезный проступок. Много я таких видала… Да что уж говорить, и я на гауптвахте бывала… Разок. Но 15 статья… Пятно в личном деле, которое не выведет даже самый сильный отбеливатель. Для кадрового военного это почти как смертный приговор карьере.       — Он уперся рогом, — продолжал Перес, и в его глазах промелькнула тень того старого ужаса. — Командовал тогда взводом. Полез на рожон, не дождавшись поддержки, и все его люди погибли. Это был не бой, это был кошмар. Резня! Нацисты тогда озверели, втаптывали наших в песок. Мы выжили только благодаря тому, что они не перекрыли западный вход в ущелье. Из-за этого засранца мы чуть все не потеряли. — Я взглянула на Дэниэлса. Он сидел неподвижно, его челюсть была плотно сжата. — Тернер этого не забыл, — добавил Перес. — Рапорт на него подал именно он. Пирсон думает, что если выжмет из вас все соки, если сделает из вас идеальных вояк, способных выжить в аду, это смоет пятно.       — Только смываем это пятно мы. — грубо воскликнул Дэниэлс, не глядя ни на кого. В его голосе было столько горечи, что она, казалось, физически ощущалась на языке.       — Ага! Ты всё правильно понял, — кивнул Перес. Затем его взгляд переместился на меня, и в нем появилось то самое выражение, которое я ненавидела больше всего на свете — снисходительная жалость. — Ну а тебя он дрючит, Вэнс, потому что, видать, не хочет руки девичьей кровью марать. Да и правда — делать тебе тут нечего...       — А вот это я уже без тебя разберусь, — резко оборвала его я. Слова Переса полоснули по самолюбию, как зазубренный нож. — Раз я здесь, значит, заслужила это место.        — Да кто ж спорит, — примирительно поднял ладонь танкист, хотя в его тоне всё еще сквозило покровительство. — Только бледная ты какая-то, молоденькая. Тебе бы детей растить, пироги печь, а не в грязных окопах заевшую обойму зубами вытаскивать. Жалко тебя, девка. Честно жалко.       Жалость. Самое противное, липкое чувство на свете. Я вспомнила отца — его вечно черные от мазута руки и тяжелый взгляд. Он всегда говорил: «Джоан, в этом мире тебя либо сожрут, либо будут жалеть. Оба варианта ведут в могилу. Сделай так, чтобы тебя уважали, или хотя бы боялись».       — Жалость свою себе в зад засунь, Перес, — процедила я, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — А когда я тебя, раненого, из-под пуль потащу, ты еще обрадуешься, что я замуж не вышла… — На секунду на танке воцарилась тишина, нарушаемая только лязгом гусениц. А потом Айелло громко хохотнул, хлопая себя по колену.       — Ну, то, что ты замуж не вышла, мы всем взводом рады! — отшутился он, пытаясь разрядить обстановку.        — Хватит уже, чего вы к девке прицепились... — отрезал Дэниэлс, бросая на Айелло предупреждающий взгляд. — Лучше за дорогой следите. Мы уже входим в красную зону.       — Ага... так о чем я? — Перес снова посерьезнел, возвращаясь к теме Пирсона. — Осторожнее с ним, ребята. Этот парень на всё пойдет ради выполнения приказа. Даже на убийство...       Атмосфера мгновенно стала гнетущей. Мы все знали, что Пирсон сложный человек, но услышать такое от ветерана Кассерина... это заставляло сердце биться чаще.       — Знаете, за что бы я сейчас убил? — неожиданно подал голос Айелло, потирая живот. — За жрачку!        — Ты только что ужинал! — возмутился Стайлз, не отрываясь от дороги.        — Эй, а как насчет шашлыка? — подмигнул Перес, кивая на выхлопную трубу танка.       Смех снова раздался над колонной, но он был коротким и каким-то хрупким. Мы все понимали: это, возможно, последние минуты спокойствия перед тем, как небо над Мариньи расколется от разрывов снарядов. Я крепче сжала поручень, чувствуя, как «Шерман» накренился…        Но смех оборвался разом, словно его перерезали бритвой. Мы выехали на открытый участок дороги, и то, что предстало перед глазами, заставило даже вечно болтливого Айелло подавиться словами.       Вдоль обочины, как обглоданные скелеты доисторических чудовищ, застыли сгоревшие нацистские танки. Железо еще потрескивало, остывая, а краска на бортах вздулась уродливыми пузырями. Но страшнее техники были люди.       Трупы лежали вповалку. Одни превратились в черные, обугленные мумии, застывшие в позах отчаянной попытки выбраться из люков. Других буквально разорвало пополам близким разрывом снаряда. Грязь перемешалась с кровью, а то, что когда-то было человеческими внутренностями — кишки, печень, — валялось прямо на пыльной траве, высушенное и словно «зажаренное» чудовищным жаром взрыва. Зрелище было таким, что нормальный человек должен был разрыдаться, но я поймала себя на странном оцепенении.        Я смотрела на эти ошметки и вспоминала кадры из хроники, рассказы беженцев, разрушенные города. Эти «люди» не жалели никого: ни детей в колыбелях, ни женщин, чье положение должно было вызывать уважение, ни чьих-то братьев… Жалость внутри меня выгорела, оставив лишь пепел.       — На что они вообще надеялись? — грубо, с какой-то брезгливостью спросил Айелло, отворачиваясь от особенно жуткого тела.       — Одно можно сказать точно: в открытом гробу их уже не похоронить, — констатировал Перес, равнодушно сплевывая за борт. Для него это была просто статистика, груда биомусора, мешающая проезду.       — Эй, Перес, полегче! Это же чей-то сын! — неожиданно резко оборвал его Дэниэлс. Он смотрел на убитых с какой-то тяжелой, усталой человечностью, которую война еще не успела в нем вытравить.       — Не-а, парень, — твердо возразил Перес, даже не обернувшись. — Это не сын. Это фриц.       — Да нет, Дэниэлс прав! Не все они гады, — подал голос Цуссман. Он явно пытался уцепиться за остатки цивилизованности. — Германия дала нам Кеплера, Моцарта...       — Хорошо пошел, студент, продолжай! — с сарказмом подбодрил его Айелло.       — Марлен Дитрих, — добавил Цуссман, и его лицо на секунду посветлело.       — Вот это уже лучше! За такую женщину можно и не стрелять, — хохотнул Айелло.       — И не забудьте об их изобретениях: печатный пресс, микроскоп... — вставил Стайлз, наш местный «академик», который, кажется, даже в аду нашел бы повод для исторической справки.       — Сосиски! — весело подытожил Цуссман, пытаясь окончательно перевести тему в шутку.       Но я этого энтузиазма не разделяла. Каждое их слово о «великой культуре» вызывало у меня тошноту на фоне того, что лежало в канаве.       — Ага, — процедила я сквозь зубы, и мой голос прозвучал как скрежет металла по камню. — А еще они дали нам газовые камеры, военное оружие, которое не пробить никаким калибром, и новые, изысканные виды пыток. Потрясающе крутые ребята, правда? Может, возьмем их к себе в команду, раз они такие талантливые? — На броне стало тихо. Цуссман посмотрел на меня с легкой грустью, словно разочаровался в ученице, которая провалила экзамен по гуманности.       — О, еще одна... — тихо выдохнул он.       — Я это к тому, — я выделила каждое слово, глядя прямо в затылок Пересу, — что в этом вопросе он прав. Они — не люди. Они — фашисты. И культура их не оправдывает.       — Эх, а я-то думал, ты милая дама в беде, которую нужно спасать... Облом, — Айелло ухмыльнулся, но в глазах его проскользнуло уважение.       — А ты меньше думай, Айелло, тебе это не идет, — огрызнулась я.       Я сама не узнавала свой голос. Еще утром я старалась быть со всеми доброй, сглаживать углы. Но реальность, пахнущая горелой плотью и порохом, сорвала все маски. Кажется, я наконец становилась собой — той, кем должна была стать, чтобы выжить среди этих парней. Перес медленно повернул голову. В его глазах заплясали опасные огоньки.       — Вот так осадила... Зубастая попалась. Что, Вэнс, нацисты и тебе жизнь подпортили? Женишок не вернулся или папаша? — грубо, почти издевательски спросил он, пытаясь нащупать мою слабую струну.       Я не ответила словами. Я просто посмотрела на него так, что вопрос застрял у него в горле. В этом взгляде было столько холодной, концентрированной ярости, что Перес на мгновение даже замешкался. Я не собиралась исповедоваться перед ним. Моя боль была моей броней, и я не собиралась снимать её ради праздного любопытства танкиста.       Я просто сжала кулаки и отвернулась к дороге, давая понять, что разговор окончен.       Но тут, словно предзнаменование надвигающейся бури, воздух прорезал резкий, пугающий свист. Мы подняли головы. Над нами, рассекая свинцовое небо, пронеслись силуэты самолетов. Не американские «Спитфайры» или «Мустанги». Эти были ниже, зловещее.       — Так, всем вниз! Прекращайте разговоры! — Крикнул Тернер с танка что был позади нас. — Вы это слышите? Летит сюда!       Сердце ёкнуло, сжимаясь от ледяного страха. Я уже слышала этот звук, видела их дымные шлейфы в небе над Омаха-Бич. «Штуки» — немецкие пикирующие бомбардировщики, от одного вида которых кровь стыла в жилах. Их атаки были молниеносными и смертоносными.       — «Штуки», берегись! — снова крикнул Айелло, уже спрыгивая с борта танка.       Кажись, началось. Время молитв, если они вообще ещё имели смысл. Я крепче вцепилась в холодный металл «Шермана», чувствуя, как мои натруженные пальцы впиваются в краску. Всё вокруг замерло, ожидая неминуемого.       И тут, словно небеса разверзлись, раздался оглушительный, рвущий душу рёв. Небо перед нами вспыхнуло. Огненный шар, испепеляющий всё на своём пути, ударил прямо в танк, который шёл чуть впереди. Оглушительный взрыв подбросил землю, а затем — ещё один, и ещё. Стальная коробка, которая ещё секунду назад была грозным оружием, превратилась в пылающий ад.       — Слезайте! Вражеские танки! — вновь прокричал лейтенант.       Моментально, будто очнувшись от оцепенения, мы бросились вниз. Страх, который до этого сковывал, сменился инстинктом выживания. Вокруг уже не было ни разговоров, ни споров. Только грохот разрывающихся снарядов, свист пуль и крики. Я спрыгнула с брони, чувствуя, как колени подкашиваются от удара о землю.       Земля дымилась. Воздух был густым от дыма и запаха горелого металла. Мне пришлось ползти, перекатываться, искать укрытие за обломками того, что ещё минуту назад было танком.       Я видела, как среди хаоса и огня, из дыма появлялись они — немецкие танки. Широкие, низкие, с характерными стальными башнями. «Тигры», «Пантеры»... Одно их появление вызывало дрожь. Они двигались медленно, неумолимо, словно хищники, выслеживающие добычу. Их орудия извергали огонь, и каждый выстрел означал смерть.       Я ползла, перекатывалась, зарываясь в раскалённую землю, подальше от огненного ада, который только что поглотил наш танк. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин заглушал боль и страх, но холод ужаса проникал в самую душу.       «Кажись, началось», — пронеслось в голове. Только теперь это было не просто предчувствие. Это была реальность.       — Уходим с дороги! Живо, в обход! Делаем крюк через поле! — Голос лейтенанта Тёрнера перекрыл даже предсмертный лязг горящего «Шермана».       Этот крик сработал как электрический разряд. Я словно очнулась от тяжелого, вязкого оцепенения. Только что мир сузился до размеров пыльной колеи под моими ботинками, но теперь я снова видела всё: и  пламя, пожирающее металл, и воронки, и обезумевшую от грохота природу. Я рванулась с земли, чувствуя, как мышцы протестуют против резкого движения, и побежала.        Тяжелый рюкзак точно хотел пригвоздить меня обратно к земле, но я не останавливалась. Мы мчались к покосившемуся деревянному забору на краю дороги, за которым начинались густые заросли живой изгороди — знаменитые французские бокажи.       Я перемахнула через обломки ограды и буквально вжалась в траву рядом с Цуссманом. Он тяжело дышал, его лицо было бледным, в пятнах сажи и пыли, но взгляд — острый и сосредоточенный — был прикован к небу. Там, высоко над яблоневыми садами, немецкие стервятники закладывали новый вираж.       — Пригните головы! — рявкнул сержант Пирсон. Он стоял чуть поодаль, прижавшись к массивному стволу старого дуба. В его руках винтовка казалась частью тела. Он не выглядел напуганным — только злым, той самой холодной, расчётливой злостью, которая помогает выживать в аду.       Рядом с ним лейтенант Тёрнер приник к биноклю. Его челюсть была плотно сжата.        — Надо защитить наши «Шерманы». Вдалеке зенитки. Если мы захватим одну из их зенитных установок, мы сможем сбить эти чёртовы самолёты сами. Пирсон, возьмёшь левый фланг. Вэнс иди с ним! Цуссман,Дэниелс — держитесь ближе ко мне. Остальные в обход!        Я перехватила свою винтовку, чувствуя, как вспотели ладони. Но тем не менее я четко знала что делать.  Цуссман коротко взглянул на меня, и в его глазах я прочитала то же самое, что чувствовала сама: ледяной, парализующий ужас, который мы оба отчаянно пытались спрятать за маской дисциплины.       — Ты как, Джо? — шепнул он, когда мы начали перебежку вдоль живой изгороди.       — Бывало и лучше, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос не дрожал.        Мы двинулись вперёд, ползком, цепляясь за каждый бугорок, за каждый обломок. Воздух свистел от пуль, земля под нами дрожала, но инстинкт гнал нас дальше, ближе к источнику огня. Я обошла Цуссмана и Айелло, которые отчаянно пытались прикрываться, и рванула к Пирсону, который уже занял позицию за остатками толстенного каменного забора. Бетонная крошка сыпалась ему на каску от каждой пули, но он не дрогнул.       Я плюхнулась рядом с ним, используя полуразрушенную стену как единственную защиту. Перед нами маячили обломки амбара и маленький, покосившийся фермерский домик. Оттуда, из укрытий, немцы поливали нас свинцовым дождём, прижимая к земле. Их пулемёты MG-42 работали без перерыва, отсекая все попытки поднять голову. Нужно было снять этих пулемётчиков, и немедленно, иначе мы просто не сдвинемся с места.       Я подняла свою винтовку и начала стрелять. Целилась не просто так, а просчитывая траекторию, учитывая отдачу, зная, куда попадёт мой выстрел. Учебные мишени в тире и кончено же живой боевой опыт научил меня стрелять правильно. Ну по крысам в детстве мы с братьями шмаляли за здрасьте! Что ни выстрел — то в цель. Я видела, как один за другим немцы падали, сражённые моими пулями. «Ай молодца, Джо!» — пронеслось в голове. Может, теперь Пирсон заметит, что я не только языком чесать могу.       — Надо снять пулемётчиков! — крикнул Пирсон, его голос был сух и резок.       — Я сделаю это! Прикройте! — выкрикнула я в ответ, уже собираясь рвануть. Мой план был прост, но рискован: обойти амбар с фланга, используя дыру в стене, и зайти к ним со спины. Только так. Я уже хотела выпрыгнуть из-за укрытия, как меня жестко, до боли, остановила рука Пирсона, вцепившаяся в моё плечо.       — Чего удумала, дура! — его глаза сверкнули, как кремень.       — Видите дыру в стене? — я указала на просвет в амбаре. — Я обойду их и убью со спины. Это единственный способ заткнуть их сейчас. — Пирсон коротко усмехнулся. В его усмешке было что-то холодное, почти циничное. Он продолжал стрелять, отправляя пули в сторону амбара.       — Бьёшь в спину, Вэнс? Как низко... — пробормотал он, но в его тоне не было осуждения, лишь странное, почти хищное одобрение. — Растёшь в моих глазах, Вэнс. Хотя всё ещё баба. Беги. Помрёшь — подбирать не станем.       Его слова ударили хлеще пули, но вместо обиды во мне закипела злая решимость. Я лишь скорчила лицо, словно ощутила смрад, и, не говоря ни слова, кивнула Дэниелсу. Он, не задавая вопросов, двинулся следом за мной. Мы рванули. Перебежка казалась вечностью: пули свистели над головами, земля взлетала фонтанчиками, но мы бежали, пригнувшись, словно тени. Мы протиснулись сквозь узкую щель в амбаре. Внутри пахло старым сеном и порохом. Я видела немецких пулемётчиков — они были слишком увлечены стрельбой вперёд, чтобы заметить опасность сзади.       Один за другим, быстро и безжалостно, мы с Дэниелсом расправились с ними. Короткие, глухие выстрелы, и пулемёты замолкли. Тишина, наступившая после их затишья, казалась оглушительной.       — Пулемётчики зачищены! — крикнул Дэниелс, и наши товарищи ринулись вперёд.       Мы продолжили движение, лавируя между воронками и обломками, к полям, где, как говорил Тёрнер, располагались зенитки. Воздух здесь был ещё гуще от дыма, а крики и грохот боя заглушали всё остальное.       — Вот там зенитки! Ещё немного! — крикнул Тёрнер, указывая на холм, где маячили грозные силуэты немецких зенитных орудий.       Мы перебежали через очередное поле, отстреливаясь от редких, но смертельно опасных немецких солдат. Цуссман, Айелло, Стайлз — все они бежали рядом, прикрывая друг друга огнём.       И вот, наконец, сквозь клубы дыма, мы с Дэниелсом смогли первыми добраться до одной из зениток. Громадная, чугунная махина, замершая посреди поля, словно спящий дракон. Дэниелс, не теряя ни секунды, бросился к ней, пытаясь повернуть механизм наводить. Но ствол оставался неподвижен. Он дёрнул сильнее, но безрезультатно.       — Сука, она заела! — выругался он, колотя кулаком по холодному металлу.       — Сейчас! — торопливо выкрикнула я, уже подбегая к орудию.       Один взгляд — и я уже понимала, в чём дело. Механизм наведения был заклинен. Вероятно, из-за песка, попавшего в шестерни, или повреждения от близкого разрыва. Я тут же бросилась к основанию, где располагались приводы. Мои пальцы, натренированные до автоматизма, метнулись к смотровому люку. Я подцепила его ножом, затем быстро открутила два болта, сдёрнула крышку и заглянула внутрь. Сработала! Внутри механизм наведения был забит песком и мелким щебнем.       Быстро, не теряя ни секунды, я схватила тонкую отвертку из своего рюкзака и начала методично вычищать грязь, выковыривая каждый камушек, мешающий движению. Затем, достав из кармана флакончик с густой смазкой, я быстро смазала подшипники, прокрутила шестерни, проверяя, что они движутся свободно.       — Всё, Дэниелс, стреляй! — крикнула я, захлопывая люк и закручивая болты. — Теперь она должна работать!       Воздух внезапно взорвался ревом авиационных двигателей. Немецкие истребители вынырнули из-за облаков, как стая хищных птиц, заходя на бреющий полет. Земля содрогнулась от первых разрывов, и всё вокруг заполнилось едким дымом и криками.        Дэниэлс мгновенно вскочил за зенитное орудие. Тяжелый металл установки лязгнул, оживая в его руках. Я прижалась к орудию, чувствуя, как от вибрации зубы стучат друг о друга. Сейчас я была его глазами — в этом хаосе, где небо перемешалось с землей, увидеть цель было искусством.       — Дэниэлс, самолеты на десять часов! Выше бери! — выкрикнула я, перекрывая грохот выстрелов. Огненные трассы прошили небо. Я видела, как один из «Штук» вильнул, уходя от очереди, но я уже высматривала следующего. — На час! Идут парой! — и так раз, за разом…       Грохот зенитки был оглушительным, гильзы с сухим звоном сыпались на землю, обжигая ноги, но я не отводила взгляда от горизонта. Каждый мой выкрик — это шанс, что эти железные твари не успеют сбросить свой груз на наши головы.        — Кончились! Всё, чисто! Отлично сработали, Дэниэлс, Вэнс! — пророкотал Тернер, когда последний самолет, оставляя за собой шлейф черного дыма, скрылся за лесом.       Дэниэлс тяжело спрыгнул с установки, его лицо было серым от пороховой гари. Я на ходу перехватила свой автомат, привычным движением вбила новый магазин и подошла к командиру, чувствуя, как адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя дрожь в пальцах.       Тут же, взрывая грязь гусеницами, к нам подкатили танки. Командиры обменивались короткими, резкими фразами, и вскоре прозвучал новый приказ: прорыв к транспортам.       — Дэниэлс, Цуссман, Вэнс! За мной! Живо! — гаркнул Пирсон.       Мы рванули через старую яблоневую рощу. Здесь было бы красиво, если бы не война: ветви ломились от спелых плодов, а в воздухе стоял сладковатый аромат. Но идиллию прервал Стайлз, который резко затормозил. На одной из покосившихся яблонь, прямо у дороги, висели три тела. Веревки впились в шеи, головы неестественно склонились набок. На них не было формы — только простая домотканая одежда, в которой обычно работают в поле или сидят за ужином.       — Это гражданские... — мой голос сорвался на шепот. Я смотрела на их босые, испачканные в земле ноги, которые едва заметно раскачивались на ветру.       — Это военное преступление! — выдохнул Стайлз, его лицо побледнело, а рука задрожала. — Они же просто селяне...       — Некогда глазеть! Вперед, быстрее! — голос Пирсона полоснул по ушам, как хлыст.        Мы побежали дальше, но перед глазами всё еще стояла эта картина. Эти люди не держали в руках оружия. Они просто жили в своей деревне, пока туда не пришли те самые «носители великой культуры», о которых рассуждал Цуссман. Гнев внутри меня закипал, вытесняя страх. Твари. Каждого, кто это сделал, я была готова гнать до самого Берлина хлыстом, без обуви… без воды… без еды!        Очередное поле встретило нас свинцовым ливнем. Мы пригибались, перекатывались, огрызались короткими очередями. Я работала механически: вскидка, выдох, выстрел. Я не подводила — каждый мой патрон находил цель. Немецкие каски мелькали в кустах, и я методично снимала их одну за другой, прикрывая ребят. Наконец, мы выбрались к месту сбора транспортов, где нас уже ждал лейтенант Тернер.       — Лейтенант! — крикнул Дэниэлс, махая рукой.       — Стойте! Командир едет! — Тернер жестом приказал нам замолчать. К нам подкатил штабной автомобиль, из которого вышел генерал Дэвис. Вид у него был крайне озабоченный.       — Слушайте внимательно. Рота «Чарли» прижата огнем у церкви. Они несут тяжелые потери и долго не продержатся. Им нужна немедленная поддержка. Пошлите своих людей.       — Сэр, но мои силы и так рассредоточены, — попытался возразить Тернер, оглядывая наш изрядно потрепанный взвод. — Мы едва удерживаем этот сектор.       — Это приказ, лейтенант, — отрезал Дэвис, не терпящим возражений тоном.       — Есть, сэр, — Тернер вытянулся по струнке.       Дэвис уехал так же стремительно, как и появился, оставив нас с новой задачей, которая пахла самоубийством. Группу снова поделили.       — Вэнс, поедешь с Пирсоном, — распорядился Тернер. Я мысленно чертыхнулась. Снова Пирсон. Его общество действовало на нервы почище немецких снайперов. Рядом заурчал двигатель джипа.       — Я за руль! — уверенно заявила я, направляясь к водительскому сиденью. После марш-броска по грязи мне хотелось хоть какой-то иллюзии контроля. Но Пирсон преградил мне путь своей массивной фигурой, едва не сбив с ног.       — Ага, еще чего, — процедил он с той самой издевательской ухмылкой, которая так меня бесила. — Мэйсон за руль. Я встану на турель, а ты, Вэнс, сиди рядом и смотри в оба. Если пропустишь хоть одного гранатометчика — лично шкуру спущу.       — Есть, сэр... — я стиснула зубы так, что челюсть свело, и прыгнула на пассажирское сиденье.       Джип рванул с места, обдавая нас пылью и гарью. Впереди маячил силуэт старой церкви, над которой поднимался густой черный дым. Там гибли наши ребята, и мы летели прямо в это пекло под аккомпанемент рычания двигателя и тяжелого взгляда Пирсона за моей спиной.       Джип рванул с места так резко, что меня впечатало в спинку сиденья. Мэйсон вдавил педаль в пол, и машина, взревев перегруженным мотором, понеслась по разбитой колее. Пыль застилала глаза, ветер свистел в ушах, смешиваясь с надрывным кашлем пулемета — это Пирсон на турели уже начал поливать свинцом придорожные заросли.       Немцы не заставили себя ждать. Крауты высыпались из придорожных домов и кюветов, как черти из табакерки. Пули защелкали по металлу кузова, выбивая искры и вгрызаясь в обшивку.       — Слева! На втором этаже! — крикнула я, вскидывая автомат.       Я стреляла короткими, расчетливыми очередями, стараясь подавить огневые точки. Каждый выстрел отдавался в плечо привычной, почти родной отдачей. Но краем глаза я видела, что их слишком много. Мои запасы таяли на глазах. Очередное нажатие на спуск отозвалось сухим, мертвым щелчком — затвор замер в заднем положении. Пусто.       — Патроны! — крикнула я в пустоту, потянувшись за новым рожком, но закончить фразу не успела.       Глухой удар, странный всхлип рядом, и джип внезапно вильнул. Я повернула голову и похолодела: Мэйсон, наш водитель, обмяк. Его голова неестественно откинулась назад, а руки безжизненно соскользнули с руля. Машину, потерявшую управление на бешеной скорости, начало заносить боком прямо в глубокий, заросший колючкой кювет. Еще секунда — и мы перевернемся, превратившись в легкую мишень для немцев.       Не раздумывая, я перемахнула через рычаг переключения передач и вцепилась в руль, мертвой хваткой выравнивая джип. Колеса взвизгнули, выбрасывая фонтаны грязи, машину тряхнуло так, что я едва не вылетела из кабины, но мы остались на дороге.       — Сука! Вэнс, за руль! Живо! — проорал Пирсон, не прекращая огонь из пулемета. Его голос, надтреснутый и яростный, перекрывал грохот боя. Даже в этот момент я не смогла сдержать едкой усмешки. Страх и ярость перемешались в груди, требуя выхода.       — О, значит, теперь вы всё-таки хотите, чтобы я была за рулем, сэр?! — выкрикнула я, борясь с непослушным рулем.       — Не пизди, а исполняй приказ! — рявкнул он, окончательно отбросив остатки офицерского этикета. В его глазах, когда он на секунду глянул вниз, не было ничего, кроме холодного желания выжить и выполнить задачу. Мне пришлось действовать быстро. Тело Мэйсона мешало, оно заваливалось на меня, блокируя педали. Это было жутко и неправильно, но выбора не оставалось.       — Прости, парень... — прошептала я, стараясь не смотреть в его остекленевшие глаза.       Одним мощным толчком я выпихнула тело из кабины. На мгновение я увидела, как он исчез в дорожной пыли позади, и сердце кольнуло острой иглой вины. Но времени на скорбь не было. Я перескочила на водительское кресло, одной рукой вцепившись в баранку, а другой переключая передачу.       — Держитесь, сержант! — крикнула я, упираясь ногой в газ.        Джип взвыл и, бешено виляя между воронками, понесся вперед, сквозь стену огня и дыма, навстречу горящей церкви. Теперь я была ведущей в этом танце со смертью, и я не собиралась позволить этой костлявой даме забрать нас сегодня. Дорога в город превратилась в бесконечный кошмар из лязга, криков и фонтанов земли. Руль рвался из рук, словно живое существо, джип подпрыгивал на воронках так, что внутренности скручивало узлом. Пирсон сверху продолжал орать, подгоняя меня и поливая свинцом каждый подозрительный куст, а пули немцев — эти проклятые «подарки» от краутов — выбивали искры из капота прямо перед моими глазами. В какой-то момент страх просто выгорел, оставив лишь ледяную сосредоточенность: газ, маневр, уворот.       Наконец, впереди замаячили серые остовы зданий. Мы влетели на разбитые улицы пригорода, где воздух был густым от пыли и извести. Колонна с визгом тормозов замерла у полуразрушенной церкви, где закрепилась группа «Чарли». Огрызаясь последними очередями, мы подавили сопротивление немногих оставшихся в живых немцев.       Тишина, наступившая после боя, казалась неестественной, звонкой. Я заглушила мотор, чувствуя, как руки, сведенные судорогой от напряжения, едва разжимаются. Мы высадились, тяжело ступая по битому кирпичу.       — Всем собраться! Живо! — гаркнул Пирсон, спрыгивая с турели. Он выглядел так, будто этот адский заезд был для него утренней прогулкой. К нам навстречу, прихрамывая и вытирая лицо грязным рукавом, вышел рослый мужчина — сержант Мерфи, командир «Чарли».       — Лучше бы нам так не встречаться, — выдохнул Мерфи, криво усмехнувшись. Его люди выглядели измотанными до предела, настоящие призраки в пыльных мундирах.       — Смотри не влюбись в меня, Мерфи, — Пирсон осклабился в ответ. В этом грубом юморе была их общая правда — выжили, и ладно.       — Спасибо, что вовремя появились. Мы уже думали, нам конец, — искренне добавил Мерфи.       — Дэвиса благодари, это он отдал приказ, — бросил Пирсон, оглядывая окрестности. Тени становились длиннее, и город погружался в тревожные сумерки. — Ладно, уже поздно двигаться дальше. Похоже, у вас сегодня отсрочка. На передовую не идем. Солдаты облегченно выдохнули, кто-то повалился прямо на землю. Стайлз, нервно поправляя ремень, неуверенно подал голос:       — Простите, сержант…       — Ну что еще? — Пирсон обернулся, его взгляд снова стал холодным.       — Но разве за этими домами не сидят крауты? — Стайлз кивнул в сторону темных проемов окон соседней улицы. — Может, стоит найти место получше? Безопаснее?       Пирсон на секунду замер, а потом его лицо исказила издевательская гримаса.       — О, да, конечно. Ты прав, рядовой. Прости мою оплошность. Сбегай-ка быстро за угол и закажи нам номер в «Ритце». — его сарказм сочился ядом. Стайлз сжался, и я не выдержала. Мне стало жаль этого парня, который видел в этом мире ещё хоть что-то доброе и всё еще надеялся на логику там, где её вовсе не было.       — Сэр, он просто боится, как и все мы, — негромко, но твердо сказала я, становясь рядом со Стайлзом.       — Да, она права, — поддержал меня Цуссман, болезненно морщась. Его форма была пропитана кровью в районе плеча. — Мы все на взводе.       Пирсон медленно перевел взгляд на Цуссмана. В его глазах промелькнуло что-то похожее на раздражение, смешанное с беспокойством.       — Подумай лучше о своих проблемах, Цуссман. Как ты со своей раной будешь держаться завтра? — осадил он его, но в голосе уже не было той прежней злобы.       — Я в порядке, сержант, — упрямо буркнул Цуссман. Пирсон тяжело выдохнул, будто на его плечи внезапно легла вся тяжесть этой войны. Он повернулся к Дэниэлсу, который молча наблюдал за перепалкой.       — Дэниэлс… присмотри за ним, — сказал Пирсон неожиданно мягким, почти отеческим тоном. — Опаснее врага может быть только собственная гордыня. Понял?       В этот момент я замерла. В его голосе прозвучало что-то человеческое, глубоко спрятанное под маской тирана. Может, он не такой уж и ублюдок, каким хочет казаться? Может, за этим ором он прячет страх потерять каждого из нас?       — Отдыхайте, ребята, — громко крикнул он на всю площадь. — На рассвете займем Мариньи. Это будет долгий день.       Солдаты начали расходиться, ища укрытие на ночь. Я чувствовала себя опустошенной и хотела пойти вслед за Цуссманом и Дэниэлсом — туда, где было хоть какое-то подобие тепла и товарищества. Но стоило мне сделать шаг, как я вновь услышала Пирсона…        — Вэнс! — Голос Пирсона прозвучал резко, как щелчок затвора, заставив меня мгновенно вытянуться в струну.       — Да, сэр? — отозвалась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он подошел ближе, и я кожей почувствовала исходящую от него тяжелую, подавляющую ауру. Он долго смотрел на меня — пронзительно, изучающе, словно пытался разглядеть что-то под слоем дорожной пыли и копоти на моем лице.       — Хорошо держалась, — бросил он коротко. В его тоне не было тепла, но для Пирсона это было сродни медали за отвагу. — Вижу, стрелять тебе не впервой. Глаз наметан. Постарайся только завтра под пулями не лечь. И слушай приказы. Вроде девка не глупая, но иногда так и хочешь под пулю прыгнуть... Сама ищешь неприятностей, Вэнс. А мне лишние потери во взводе не нужны.       Я открыла рот, чтобы что-то ответить — то ли поблагодарить, то ли возразить, но он уже развернулся на каблуках и зашагал прочь, чеканя шаг. Его спина была прямой и жесткой, как стальная пластина. Я застыла на месте, глядя ему вслед. Это что, был... почти комплимент? Из уст человека, который только что готов был стереть нас в порошок?       В голове невольно всплыл рассказ Переса. Кассерин. Сотни погибших ребят, рапорт Тернера, крушение карьеры... Глядя на уходящего Пирсона, я поймала себя на странной мысли. Несмотря на всю его язвительность, желчь и порой нечеловеческую жестокость, я не могла заставить себя поверить, что он специально подставил своих людей. Что он просто трус или мясник, бросивший команду на произвол судьбы.       Я знала таких людей. В моем районе были подобные — угрюмые, злые на весь мир, строящие из себя бог знает кого. Но за этим фасадом из битого кирпича и колючей проволоки, часто прятались израненные души. Дети, обиженные жизнью, которые пытаются загладить вину перед призраками прошлого, принимая на себя весь удар и притворяясь последним куском дерьма, чтобы никто не смел подойти слишком близко. Чтобы ни к кому больше не привязываться. А значит, никого больше не потерять..        Может, он действительно такой? Может, его тирания — это единственный способ, который он знает, чтобы заставить нас выжить? Ведь сейчас, за этой грубостью проскользнуло нечто... похожее на тревогу.       Образ безжалостного карьериста никак не вязался с тем Пирсоном, который лично проверял, как закрепили снаряжение на броне. Хотя, может мне просто хочется его оправдать, и на деле какой он есть, такой и есть? Время покажет…        — Эй, ты чего зависла? — Легкое касание к плечу вырвало меня из раздумий. Это был Цуссман. Он смотрел на меня с мягкой, немного усталой улыбкой.       — Ничего... Просто задумалась, — я тряхнула головой, прогоняя наваждение.       — Пошли, Джоан, — он кивнул в сторону наших позиций. — Надо отдохнуть, пока есть возможность. Пирсон прав в одном: завтра будет жарко.       Он пошел вперед, догоняя Дэниэлса и Айелло, которые уже о чем-то негромко переругивались. Я последовала за ними, невольно бросив последний взгляд на горизонт.        Там, впереди, за темными силуэтами деревьев, небо светилось неестественным, тревожным светом. Огонь продолжающейся битвы лизал облака, а глухие раскаты артиллерии напоминали о том, что война не спит. Она просто берет короткую передышку, чтобы завтра снова начать свою кровавую жатву.       Мы выжили сегодня. В горле стоял ком, а ладони всё еще подрагивали от пережитого напряжения. Но, глядя на спины своих товарищей, я почувствовала странную уверенность. Мы пройдем через это. Чего бы нам это ни стоило. Надеюсь, завтра я тоже смогу увидеть этот закат. Даже если он будет цвета крови.