Первая пехотная

14 ноября. Подступы к холму 493.

      Хюртгенский лес перестал быть просто лесом. Теперь это была гигантская, захлебывающаяся в собственной крови мясорубка. Дождь лил так, словно небеса решили смыть с этой проклятой земли и немцев, и американцев, и саму память о нас. Вода была ледяной, она просачивалась под куртки, смешивалась с потом и грязью, превращая форму в тяжелый, сковывающий движения панцирь.        Земля под ногами превратилась в вязкое, жадное месиво. Каждый шаг давался с таким трудом, будто к ногам привязали пудовые гири. Но тяжелее всего была атмосфера: воздух, казалось, состоял не из кислорода, а из пороховой гари, запаха горелой плоти и предсмертных криков, которые тонули в бесконечном грохоте.       Такой четкий звук стрельбы я не слышала никогда. Это был не просто обстрел — это был сплошной, несмолкающий вой металла. Снаряды рвались совсем рядом, выбрасывая в небо фонтаны черной грязи и щепок от вековых сосен, которые лопались, как спички.       — Маринка, держись! Слышишь? Только не вздумай отключаться! — выкрикнула я, перекрывая рев артиллерии. Мой собственный голос показался мне чужим, сорванным и надтреснутым.       Я вцепилась в её куртку, чувствуя, как она едва переставляет ноги. Её лицо, серое от истощения и страха, было залито дождевой водой. Она дышала тяжело, со свистом, прижимая одну руку к животу — этот жест стал для неё непроизвольным, инстинктивным. Мы ползли по краю развороченного окопа, перебираясь в следующую ячейку, которая казалась чуть надежнее.       — Давай, родная, еще рывок! — я почти волокла её на себе. Наши сапоги скользили по склизким стенкам траншеи.       Вокруг творился хаос. Солдаты выкрикивали команды, которые тут же поглощал ветер. Трассеры прошивали стену дождя ядовито-зелеными и красными нитями. Где-то справа истошно орал санитар, призывая на помощь, но его голос оборвался новым взрывом. Мы рухнули на дно следующего окопа, по колено в холодную жижу. Маринка вжалась в земляную стенку, её била крупная дрожь. Она судорожно схватилась за свою винтовку, пытаясь унять дрожь в пальцах.       — Я… я в порядке, Джо… — прохрипела она, хотя её глаза говорили об обратном. В них застыл ужас не за себя, а за ту крохотную жизнь, что она тащила через этот ад. — Стреляй… они идут…       Я вскинула свою винтовку, прижав холодный приклад к плечу. Грязь забивалась в глаза, заливала прицел, но мне было плевать. Впереди, в серой пелене между обрубками деревьев, мелькнули тени в мышино-серых шинелях. Немцы шли в контратаку, выныривая из тумана, словно призраки.       Я нажала на спуск. Отдача привычно толкнула в плечо. Один раз, второй, третий. Вспышки выстрелов на мгновение выхватывали из темноты сюрреалистичную картину: летящие ошметки коры, брызги воды и искаженные лица людей. Я стреляла, почти не целясь, просто выжигая свою ярость и свой страх в сторону врага. Каждый мой выстрел был молитвой о том, чтобы этот металл не долетел до Маринки, чтобы снаряд не попал в наш окоп, чтобы это бесконечное 14 ноября наконец-то закончился.       Рядом со мной Маринка, превозмогая тошноту и слабость, тоже подняла ствол. Её выстрелы были редкими, но отчаянными. Мы стояли плечом к плечу в этом грязном рву, две женщины посреди мужской бойни, защищая друг друга и то призрачное будущее, которое еще теплилось внутри неё под звуки рвущихся мин.       Гул двигателя вражеского БТР ворвался в симфонию боя тяжелым, вибрирующим басом. Стальная туша выплыла из пелены дождя, словно доисторический монстр, изрыгающий огонь. Грязь летела из-под его колес, а пулеметные трассы с визгом вгрызались в бруствер нашего окопа, заставляя землю осыпаться нам за шиворот.       — Черт! Там БТР! Ложись, Маринка, ложись! — закричала я, отбрасывая винтовку и всем телом наваливаясь на неё, прижимая к мокрому дну траншеи.        Я чувствовала, как под моими ладонями колотится её сердце — быстро, отчаянно. Я старалась закрыть её собой всю, каждую пядь её тела, молясь только об одном: чтобы пули прошли выше. Стальной скрежет и грохот пулемета стали невыносимыми, но вдруг всё стихло. Мотор БТР захлебнулся, сменившись резкими выкриками наших парней и коротким взрывом гранаты.       Тень накрыла наш окоп. Я вскинула голову, готовая дорого продать свою жизнь, но увидела знакомый силуэт. Пирсон, перепачканный сажей и жидкой глиной, тяжело спрыгнул к нам, подняв тучу брызг. Его лицо было маской из ярости и предельной концентрации. Он даже не взглянул на дымящийся остов бронетранспортера позади — его взгляд сразу впился в Маринку.       — Как она? — выдохнул он. В его голосе не было привычного холода, только хриплая, тревожная отрывистость.       — Держится… — я помогла Маринке приподняться, но её руки скользили по жиже, а дыхание то и дело прерывалось всхлипами.       — Вам надо убираться отсюда. Живо! Переходите в тот окоп, там перекрытие надежнее, — он указал в сторону более глубокой траншеи, до которой было метров десять открытого пространства под перекрестным огнем. — Бегом!       — Хорошо! — я схватила Маринку за плечи, пытаясь придать ей сил. — Маринка, слышишь? Вставай! Вставай, родная, надо идти!       Но Маринка вдруг обмякла. Её пальцы, судорожно сжимавшие край моей куртки, разжались. Она посмотрела на меня глазами, полными слез, которые тут же смешивались с каплями ледяного дождя. В этом взгляде было столько невыносимой вины и боли, что у меня перехватило дыхание.       — Я… я не могу, Джо… Ноги как чужие, — прошептала она, и её голос сорвался. — Ты прости меня… Прости, что не послушала в лесу. Я такая дура… Господи, Джо, какая же я дура! Я всех нас подставила…       — Так, отставить плач Ярославны! — внезапно рявкнул Пирсон. Его лицо исказилось в какой-то странной, болезненной гримасе. — Боже, что я творю… Под трибунал бы меня за такое…       Прежде чем я успела осознать, что происходит, этот жесткий, суровый человек, который еще вчера казался мне воплощением бездушной войны, отбросил свою винтовку на ремень и одним резким, но удивительно бережным движением подхватил Маринку на руки. Он рванул вперед, через открытое пространство, не обращая внимания на свист пуль и фонтанчики земли, встающие вокруг него. Я бросилась следом, подбирая винтовки и едва поспевая за его широким шагом. Он нес её так легко, словно она ничего не весила, прижимая к своей броне, закрывая своим телом.       Ворвавшись в другой окоп, он почти аккуратно усадил её на ящик из-под снарядов под козырек блиндажа. Я влетела следом, тяжело дыша, и замерла, глядя на Пирсона в полном оцепенении. Мой суровый сержант, человек-скала, стоял перед нами, тяжело переводя дух, а на его рукаве остался след от грязных ладоней Маринки.       — Сидите тут и отстреливайте любого, кто высунется из тумана! — приказал он, снова возвращая себе маску равнодушия. — Если хоть одна голова покажется — стреляйте на поражение. Поняли?       Он уже развернулся, чтобы уйти обратно в пекло, туда, где решалась судьба холма, но я не выдержала. Я протянула руку и крепко сжала его ладонь — жесткую, мозолистую, пахнущую порохом и металлом.       — Сэр… Спасибо, — выдохнула я, вкладывая в это короткое слово всю ту благодарность, которую невозможно было выразить иначе. Пирсон замер на секунду. Его пальцы дрогнули в моей руке, и он на мгновение встретился со мной взглядом. В этом взгляде не было устава или приказов — там была глубокая, тщательно скрываемая человеческая мука.        Он ничего не ответил. На мгновение время словно замедлилось, а грохот канонады отошел на задний план, превратившись в глухой, неразличимый шум. Я почувствовала, как его пальцы — грубые, иссеченные шрамами и ледяные от дождя — вдруг встретились с моими. Но вместо того чтобы сухо отстраниться, он как-то странно, почти нежно на секунду сжал мою ладонь в ответ.       В этом коротком, едва уловимом жесте было сказано больше, чем во всех приказах и рапортах. Это не было прощанием и не было обещанием безопасности. Это было молчаливое признание нашей общей человечности, зажатой в тиски между грязью и смертью. В этот миг он не был «железным» сержантом Пирсоном, он был просто человеком, который тоже до смерти устал от этой бойни.       Но секунда прошла, и морок рассеялся. Он резко, почти грубо вырвал руку, словно испугавшись собственной слабости или того, что я могла увидеть его настоящим. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску из сажи и решимости.       — Не высовываться! — бросил он через плечо, и его голос снова стал резким, как удар хлыста.       Пирсон развернулся и в следующее мгновение исчез, растворившись в серой пелене дождя и едком дыму, который стелился по земле. Его фигура мелькнула призраком среди разбитых сосен и тут же была поглощена хаосом боя.        Я осталась стоять, прижавшись спиной к холодному бетону укрытия, всё еще чувствуя на своей коже тепло его руки — призрачный след того единственного момента нежности во всем этом аду. Вокруг продолжали рваться снаряды, земля дрожала под ногами, а дождь заливал окоп, но здесь, за этими стенами, под его негласным, суровым покровительством, нам дали крохотную передышку.       Маринка, свернувшись калачиком на ящике, смотрела на меня широко открытыми глазами. Она видела всё.       Я покрепче перехватила винтовку, чувствуя, как внутри меня, вопреки всему, просыпается новая, яростная сила. Я прильнула к прицелу. Дождь бил по каске, но мои руки больше не дрожали.       Сквозь монотонный гул дождя и треск немецких «шмайссеров» внезапно прорвался иной звук — плотный, раскатистый шквал огня. Это был не хаотичный отстрел, а дисциплинированная ярость. Подкрепление. Наши пробились сквозь заслон, и чаша весов наконец качнулась в нашу сторону. Огонь со стороны немецких позиций стал захлебываться, а затем и вовсе стих, сменившись короткими, испуганными очередями отступающих.       — Там наши! Слышишь? Наши! — я едва не плакала от облегчения, хватая Маринку под локоть. Она была тяжелой, почти неподъемной, но страх за неё придавал мне сил. Мы, пошатываясь, выбрели из укрытия навстречу знакомым силуэтам в испачканных касках.       — Дэниэлс! Живой! — Цуссман бросился к другу, и в его крике было столько первобытной радости, сколько может быть только у человека, выбравшегося из преисподней.  Дэниэлс, весь в копоти и грязи, едва заметно улыбнулся, но тут же его взгляд упал на меня. Он подошел быстро, тяжело дыша, и на мгновение прижал меня к себе. От него пахло порохом, мокрой шерстью и сталью.       — Рад тебя видеть, Джо… — прошептал он, а затем перевел встревоженный взгляд на Маринку, которую я едва удерживала. — Она… она ранена?       — Типо того… — я не могла найти слов, чтобы объяснить весь тот ужас, что мы пережили.       В этот момент тишину разорвал яростный голос Тернера. Лейтенант возник из тумана, словно карающий призрак. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так, что желваки ходили ходуном.       — Пирсон! — взревел он, направляясь к сержанту. — Ты чем вообще думал, черт тебя дери?! Ты погнал их на убой без прикрытия! — Пирсон даже не вздрогнул. Он стоял, выпрямившись, с лицом, высеченным из камня.       — Мы выполняем задание, лейтенант. У нас был приказ занять этот проклятый холм, — сухо, почти безжизненно отозвался он.       — Вэнс! — Тернер резко обернулся ко мне, игнорируя Пирсона. — Нужно покончить с этим. Вон тот блиндаж, он держит под прицелом всю долину. Нужно взорвать его к чертовой матери. Справишься?       Я посмотрела на Маринку. Она опустилась на землю рядом с Айелло, который, зажимая рану на ноге, пытался ей ободряюще улыбнуться. Я кивнула Тернеру, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость.        — Так точно, сэр. Сделаю.       — Дэниэлс, прикрывай её! — скомандовал Пирсон. — Идите!       Мы рванули. Путь до бункера казался бесконечным. Грязь чавкала под ногами, а вокруг всё еще свистели случайные пули. Мы ползли, перебегали от воронки к воронке. В какой-то момент Дэниэлс замешкался, подавляя огнем пулеметное гнездо, и я осталась одна на открытом пространстве. Из-за обломка бетонной стены внезапно вынырнул немец. Его глаза расширились, он уже вскидывал автомат, и я поняла: не успею. Холодная пустота заполнила грудь.       Хлопок.       Немец дернулся, и в его лбу аккурат посередине появилась аккуратная темная точка. Он рухнул, как подкошенный. Я обернулась, тяжело дыша. Там, далеко позади, в дыму, я увидела Маринку. Она лежала, прижавшись к прицелу своей винтовки, и её пальцы всё еще сжимали курок. Она спасла меня. Я коротко кивнула ей, чувствуя ком в горле, и бросилась к бункеру.        Взрыв был оглушительным. Огненный шар сожрал бетонное укрепление, и вместе с ним, казалось, ушла последняя угроза. Когда я вернулась, тяжело волоча ноги, Тернер и Пирсон всё еще стояли друг против друга. Спор перерос в крик.       Дождь не утихал, он лишь стал мельче и острее, словно тысячи ледяных игл вонзались в развороченную землю Хюртгенского леса. Дым от взорванного бункера густой серой пеленой стелился по низине, смешиваясь с туманом. В этой призрачной полумгле две фигуры стояли друг против друга, и воздух между ними был наэлектризован сильнее, чем перед грозой.       — Сколько мы потеряли? — голос лейтенанта Тернера прозвучал глухо, надтреснуто. Он тяжело дышал, его лицо было бледным, а глаза лихорадочно блестели под козырьком каски.       Пирсон стоял неподвижно, как изваяние. На его лице не дрогнул ни один мускул, только капли воды стекали по глубоким морщинам, похожим на шрамы.       — Мы выполнили задание, — сухо, почти механически отозвался он. В этом ответе не было ни тени раскаяния, только голая, жестокая констатация факта.       — Сколько?! — Тернер перешел на истошный крик, который, казалось, должен был разорвать это свинцовое небо. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до предела.       — Был приказ занять этот холм, Джозеф, — Пирсон чеканил слова, словно забивал гвозди в крышку гроба. — И мы его заняли.       — Надо было подождать нас! — Тернер сорвался, его кулаки сжались до белизны в костяшках. — Мы были в десяти минутах! Зачем было гнать людей под этот перекрестный огонь?!       — Времени не было, — всё так же бесстрастно бросил Пирсон, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то пугающее — холодная пустота человека, который давно разучился считать жизни.       — Так что с людьми?! Что с моими ребятами?! — Тернер не выдержал. Он схватил Пирсона за отвороты промокшей куртки, тряхнул его.       — Был приказ! — рявкнул Пирсон, наконец теряя самообладание.       Короткий, резкий звук удара заставил всех нас вздрогнуть. Тернер ударил его наотмашь, вложив в этот удар всю свою боль и ярость. Голова Пирсона дернулась в сторону, на губе мгновенно проступила темная кровь, но он даже не попытался защититься.       — Да пошел ты со своим приказом… — прошипел Тернер, отстраняясь. Его трясло от отвращения. Пирсон медленно повернул голову обратно, слизнул кровь и посмотрел на лейтенанта взглядом, полным горького, выжженного дотла опыта.       — Думаешь, я этого хотел? — его голос стал тише, но в нем зазвенела сталь. — Мы шестеренки в машине, Джозеф. Огромной, бездушной машине. Если каждая деталь начнет делать то, что ей вздумается, весь механизм сломается. Подумай об этом, пока нас всех не раздавило.       — Это люди… наши люди, — Тернер почти шептал, глядя на своих солдат, замерших неподалеку. — Об этом ты хоть раз подумал за свою карьеру, сержант?       — Стопятидесятки все еще бьют по нам! — Пирсон резко оборвал его, возвращаясь в реальность боя. — Нет времени на сантименты.       Яростный спор между Тернером и Пирсоном, казалось, готов был перерасти в настоящую драку прямо посреди этого пропитанного кровью и дождем пепелища. Лица обоих были искажены гневом, один стоял за жизни солдат, другой — за неумолимую логику войны. Но я больше не могла этого выносить. Весь этот надрыв, эти крики на фоне еще не остывших тел казались кощунством.       — Так, всё! Хватит! — я буквально вклинилась между ними, упираясь ладонями в их промокшие, жесткие куртки. Мой голос, сорванный и хриплый, прозвучал неожиданно властно. — Вы наши командиры! Хватит устраивать сцены, когда мы всё еще в аду! Остыньте, оба!       Тернер тяжело дышал, его ноздри раздувались, а рука всё еще была сжата в кулак. Пирсон лишь прищурился, глядя на меня сверху вниз своим холодным, колючим взглядом, но отступил на шаг. На мгновение воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только шлепками дождя о каски.       — Джо… — этот звук, тихий, надломленный и какой-то неестественно тонкий, разрезал пространство. Мы все — Тернер, Пирсон, Дэниэлс — одновременно обернулись на этот жалобный, почти детский вскрик.       В нем не было силы, только бесконечная, иссушающая усталость. Я не сразу поняла, откуда он исходил. Огляделась по сторонам, ища глазами раненых, которых мы еще не успели собрать, и вдруг мой взгляд застыл.        Из серой пелены тумана, со стороны того самого окопа, где мы оставили ее в относительной безопасности, медленно выходила фигура. Это была Маринка. Она шла нетвердой, шатающейся походкой, словно каждый шаг по вязкой глине стоил ей невероятных усилий. Ее маленькая фигурка в мешковатой форме казалась совсем хрупкой на фоне дымящихся остовов техники.       Сначала я не поняла, что не так.       Она была неестественно бледной — даже для человека, пережившего бой. Ее светлые волосы, выбившиеся из-под каски, прилипли к лицу мокрыми прядями. Но страшнее всего была ее правая рука. Маринка прижимала ее к животу, и сквозь пальцы, сквозь плотную ткань куртки, толчками просачивалась темная, густая кровь. Она оставляла за собой на грязном снегу и жиже редкие, но четкие алые пятна.       Маринка подняла на меня свой взгляд. Ее глаза, обычно такие ясные и живые, теперь были затуманены, подернуты дымкой шока. Она смотрела прямо на меня, но казалось, будто видела что-то далеко за моей спиной.       Тут же её колени подогнулись.       Мир для меня сузился до этой падающей фигуры. Я рванулась к ней, и время словно превратилось в густой кисель — как в замедленной съемке, я видела каждый её вздох, каждую каплю дождя на её ресницах. Я перехватила её уже у самой земли, мы обе рухнули в жидкую грязь. Я судорожно, до боли в пальцах, зажала страшную рану на её животе, чувствуя, как сквозь мои перчатки просачивается липкое, уходящее тепло.       — Так! Маринка, не смей закрывать глаза, слышишь?! Смотри на меня! — я кричала ей прямо в лицо, пытаясь удержать её сознание своим голосом. — Ты сегодня не умрешь! Слышишь? Я не позволю! — Она едва заметно качнула головой. Её взгляд уплыл вверх, туда, где за клочьями дыма и туч внезапно открылся просвет чистого, холодного неба.       — Какое небо… — прошептала она, и слабая улыбка коснулась её бескровных губ. — Ни разу прежде… не видела его таким бесконечно глубоким…       — Вот только не смей мне тут цитировать Болконского! — я задыхалась от рыданий, которые рвались наружу. — Ты выживешь, слышишь? Только не сдавайся! Как же Поль? Ты подумала о нем? Думай о муже! Ты должна вернуться к нему! — Маринка судорожно вздохнула, её пальцы на мгновение сжали мой рукав.       — Я так хочу домой… — в этом шепоте было столько тоски, сколько не вместит ни одна книга о войне. Вся её любовь, весь страх за нерожденного ребенка, всё её разрушенное счастье было в этих словах.       — Скоро поедешь… Слышишь? Вот прямо сейчас заберем тебя отсюда и отправим домой, — я гладила её по лицу, смывая грязь и кровь своими слезами. — К нему! К твоему дураку-поляку… Он же ждет тебя, Маринка. Он с ума сойдет без тебя… Пожалуйста, держись!       Рядом со мной на колени упал Дэниэлс, пытаясь помочь, а за его спиной я видела тень Пирсона. Он стоял молча, и в этот момент его лицо, казалось, постарело на десять лет. Машина, о которой он говорил, только что раздавила еще одну шестеренку — самую чистую и невинную из всех нас.       Кровь была повсюду. Она пропитывала мои перчатки, затекала под рукава куртки, смешивалась с ледяной грязью, превращая всё вокруг в скользкое, алое месиво. Я прижимала ладони к её животу так сильно, что у меня начали неметь пальцы, но жизнь всё равно уходила — толчками, неумолимо, сквозь каждую щель в моих руках.       Маринка судорожно выдохнула, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Её свободная рука, бледная и испачканная землей, слабо коснулась своего живота под моими ладонями.       — Мой… бедный ребенок… — прошелестела она. В её голосе не было страха, только бесконечная, выжигающая душу скорбь. — Я его убила…        — Молчи! Слышишь, просто молчи и дыши! — я почти кричала, пытаясь заглушить своим голосом свист пуль и разрывы снарядов где-то на окраине холма. — Живи ради него, Маринка! Слышишь? Ты должна! Ты сильная! — Она медленно покачала голвой, и её взгляд, еще недавно полный боли, вдруг стал пугающе ясным и пустым.       — Я его больше не чувствую, Джо… Там… там теперь только холод. Тишина.       — Да что ты понимаешь! — я сорвалась на истерический шепот, продолжая давить на рану, хотя понимала, что проигрываю эту битву. — Срок-то какой! Маленький еще, ты просто бредишь! Это шок, слышишь? Ты просто испугалась! Мы сейчас дотащим тебя до медиков, они всё поправят…       Я лгала ей. Я лгала и самой себе, глядя на то, как алое пятно под ней становится всё больше, захватывая серую землю. Маринка, собрав последние силы, просунула руку под воротник своей гимнастерки. С резким, сухим звуком она рванула цепочку. Металлический жетон — её имя, её номер, её жизнь, выбитая на тонкой пластине — блеснул в свете далеких пожаров. Она вложила его в мою окровавленную ладонь, сжав мои пальцы своими — уже ледяными.       — Отдашь его потом Полю… хорошо? — её голос стал совсем тонким, как натянутая струна. — Скажи ему… что я… его…       Она не договорила. Её губы замерли на полуслове, так и не выпустив последнее «люблю». Взгляд Маринки, только что искавший моего подтверждения, вдруг застыл, устремившись в то самое бесконечно глубокое небо, о котором она говорила. Дождь падал на её открытые глаза, но она больше не моргала.       — Нет… нет, нет, нет! — я затрясла её за плечи, и её голова бессильно качнулась. — Маринка, держись, слышишь?! Тебе нельзя умирать! Маринка! Блять, открой глаза! Посмотри на меня!       Я била её по щекам, я кричала, я пыталась встряхнуть это тело, которое еще минуту назад было моей лучшей подругой, моей сестрой по оружию. Но она молчала. Вся тяжесть мира вдруг обрушилась на мои плечи.       Дождь больше не казался просто погодой — он стал частью этого кошмара, холодным саваном, который небо пыталось набросить на нас всех. Я сидела на коленях в хлюпающей жиже, мои руки были по локоть в темной, густой крови Маринки, и я не могла заставить себя разжать пальцы, вцепившиеся в её промокшую куртку. В голове звенело, словно от контузии, и каждый звук доносился откуда-то издалека, из-за плотной стены тумана.       — Вэнс, пошли! — тяжелая, закованная в грубую шерсть рука легла мне на плечо.        Я подняла голову. Это был Пирсон. Его лицо, обычно острое и злое, сейчас казалось размытым пятном. Голос сержанта звучал странно — глухо и искаженно, будто он кричал мне с другого берега реки. Я замотала головой, чувствуя, как слезы, смешиваясь с дождем, застилают глаза.       — Нет… — выдохнула я, и этот звук больше походил на всхлип раненого зверя. — Мы не можем… мы не можем её так оставить! Она же… она же только что…       — Вэнс! — теперь с другой стороны меня подхватил Дэниэлс. Он пытался просунуть руки мне под мышки, чтобы оторвать от тела. — Нужно уходить! Слышишь? Стопятидесятки кроют этот квадрат! Если останемся — ляжем рядом!       Земля вздрогнула. Где-то совсем близко, за пеленой дыма, грохнул тяжелый разрыв. Воздух наполнился визгом осколков и запахом свежевывернутой, горелой земли. Но я не чувствовала страха. Только сосущую пустоту в груди.       — Ей уже не помочь! — Пирсон рывком поднял меня на ноги. Его хватка была железной, болезненной, но именно она на секунду вернула мне чувство реальности.        Я стояла, пошатываясь, и смотрела вниз. Мир двоился и плыл. Там, у моих ног, лежала Маринка. Дождь уже успел омыть её лицо, стирая копоть боя и кровавые брызги. Она казалась удивительно спокойной, почти безмятежной — маленькая мраморная статуя, брошенная в грязь Хюртгенского леса. Её глаза всё так же были устремлены в небо, которое она так любила, но теперь в них не было ни боли, ни тоски — только отражение серых туч.       — Вэнс!.. Джо!.. Очнись, черт тебя дери! — Тернер тоже был рядом. Пирсон с Дэниэлсом уже силой волокли меня прочь, не давая упасть.        Мои ноги бессильно чертили глубокие борозды в вязкой, чавкающей глине. Я видела, как мимо нас пробегают солдаты — размытые серые тени в касках, слышала отрывистые, лающие приказы Пирсона, но всё это было неважным.       — Нет! — я снова начала биться в их руках, захлебываясь криком. — Я не могу её там оставить! Не могу бросить! Отпустите! Прошу вас! Она же там одна! Маринка!       Мой голос сорвался на хриплый, надрывный вой. Я вырывалась, царапала рукава их курток, пытаясь вернуться назад, к той маленькой точке в грязи, которая была моим единственным домом и опорой в этом аду. Я видела сквозь пелену, как её фигурка постепенно отдаляется, растворяясь в сером хаосе изломанных сосен и низкого дыма. Она становилась всё меньше, всё призрачнее, пока не исчезла совсем, поглощенная лесом и войной.       Она осталась там. Совсем одна. Под этим бесконечным, равнодушным небом.       В моей ладони, сжатой в кулак, что-то остро кольнуло кожу. Я опустила взгляд. Холодный металл жетона впивался в ладонь, оставляя на ней глубокий след. Это было всё, что от неё осталось — пара строчек, выбитых на стали, и обещание, которое я не знала, смогу ли сдержать.       — Я не могу… — прошептала я, чувствуя, как последняя капля сил       вытекает из меня вместе с надеждой.        Сопротивление угасло. Я обмякла в руках Дэниэлса, позволяя им утащить себя прочь от её тела, прочь от этого места, прямиком в темноту и грохот следующего боя, который уже дышал нам в спину.       — Прости меня, Маринка… — беззвучно шевелились мои губы. — Прости, родная… Прости.       Меня буквально втиснули в узкую, залитую ледяной жижей щель окопа. Стены из осыпающейся земли давили со всех сторон, а над головой с визгом проносились осколки, срезая ветки изуродованных сосен. Мир сузился до этого грязного желоба, наполненного запахом гари, пота и свежего железа — запахом смерти.       Я упала на дно, уткнувшись лицом в колени. Мои пальцы, всё ещё липкие от крови Маринки, судорожно сжимали её жетон. Холодный металл казался единственной твердой вещью в этом рассыпающемся на куски мире. Вокруг гремели выстрелы, солдаты выкрикивали команды, захлебываясь кашлем от едкого порохового дыма, но для меня всё это превратилось в далекий, невнятный шум.       Рядом со мной, тяжело дыша, опустился Пирсон. Он прижался спиной к земляной насыпи, на мгновение закрыв глаза. Его лицо было забрызгано грязью, а на губе запеклась кровь от недавнего удара Тернера. Он не смотрел на меня, его внимание было сосредоточено на бруствере, за которым кипел бой, но его присутствие ощущалось как тяжелый, давящий груз.       — Вэнс, приди в себя! — его голос прозвучал резко, как щелчок затвора.        Он повернулся ко мне и схватил за плечо, сильно встряхнув. Его пальцы больно впились в ткань моей куртки, заставляя поднять голову.       — Вэнс! Смотри на меня! — приказал он, и в его стальных глазах не было ни капли сочувствия, только жестокая решимость выжить. — Хватай винтовку. Стреляй или умрешь здесь, прямо в этой канаве. Немцы наступают, и им плевать на твои слезы. Ты меня слышишь?!       Я медленно подняла на него взгляд. Мои глаза, опухшие от слез и жжения дыма, видели его лицо словно сквозь слой мутной воды. Я видела его шрамы, его жесткую щетину, его непоколебимую уверенность в том, что мы — лишь шестеренки. Но внутри меня всё кричало от боли, которую невозможно было заглушить приказом.       — Она… она умерла? — мой голос был едва слышным шепотом, который тут же потонул в грохоте ближайшего взрыва.       Я задала этот вопрос не потому, что не знала ответа. Я видела её застывший взгляд, я чувствовала, как холод забирает её тело. Но какая-то часть меня, та, что еще жила надеждой, отказывалась верить в окончательность этой тишины. Мне нужно было, чтобы кто-то — даже такой человек, как Пирсон — произнес это вслух. Или, наоборот, солгал мне.       Пирсон на мгновение замер. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заиграли желваки. На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень человеческой эмоции… жалость? Нет. Сожаление.        — Её больше нет, Вэнс, — отрезал он, и эти слова упали на дно окопа тяжелыми камнями. — Её нет. А ты — здесь. И если ты не начнешь сражаться, ты предашь всё, за что она боролась. — Он сунул мне в руки винтовку, холодную и тяжелую.  — Стреляй, Джо. Ради неё, ради себя… стреляй.       Я посмотрела на свои ладони. Кровь Маринки на них уже подсохла, стягивая кожу черной коркой. Я сжала приклад, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается, превращая живое сердце в кусок холодного льда. Дождь продолжал падать, смывая остатки тепла с этой земли, а впереди, в густом тумане, уже виднелись тени врагов.       В этот момент внутри меня что-то окончательно и бесповоротно лопнуло. Горе, которое только что душило и тянуло на дно, внезапно переродилось. Оно трансформировалось в густую, ядовитую, почти осязаемую ярость. Эта злость не была вспышкой — она была как раскаленный свинец, разливающийся по венам, выжигающий остатки жалости, страха и самой человечности.       Дэниэл, Рид, Маринка… Счета этой войны были написаны кровью тех, кого я любила. Сколько ещё? Кого ещё я должна отдать этой ненасытной земле, чтобы этот кошмар прекратился?       В моей голове всплывали страшные картины. Я не просто хотела победы — я жаждала возмездия, первобытного и жестокого. Я хотела, чтобы они чувствовали ту же безнадежность, которую чувствовала Маринка в свои последние секунды. Я хотела сломать им шеи, затянуть петли, видеть, как гаснет свет в их глазах. Мне хотелось содрать с них кожу, лишить их лиц, обрить наголо, чтобы они превратились в безликое стадо, в котором сами себе будут противны. А на лбах — вырезать их проклятую свастику или любую другую метку позора, чтобы каждый, кто взглянет на них, видел не людей, а скот. Чтобы мир помнил, кто эти свиньи.       Я резко, с металлическим лязгом, взвела затвор винтовки. Звук показался мне самой прекрасной музыкой. Я вскинула оружие и начала стрелять. Я больше не целилась — я карала. Я видела тени в тумане и била по ним, не разбирая, кто это. Мой палец нажимал на спуск снова и снова. Я видела, как падают те, кто пытался бежать, и те, кто, бросив оружие, поднимал руки в надежде на милосердие. Но милосердие умерло вместе с Маринкой. Прав был Пирсон. Нет на войне места надежде. Нет места и состраданию.        Один из немцев, совсем молодой парень, оказался слишком близко. Его пистолет заклинило или он его выронил — неважно. Он рухнул на колени в грязь, прямо передо мной, и его трясло так, что каска сползла на глаза.       — Прошу… иметь… жена… дочь… — он судорожно хватал ртом воздух, пытаясь говорить на ломаном английском. В его глазах застыл животный, первобытный ужас. Он показывал куда-то в сторону, словно там, за сотни миль, его семья могла его спасти. Я посмотрела на него сверху вниз. Мое лицо, должно быть, превратилось в застывшую маску, чужую и страшную.        — Отлично, — холодно, почти беззвучно произнесла я.        Я не колебалась ни секунды. Выстрел в упор заглушил его последний вздох. Его тело обмякло, медленно сползая в ту же жижу, где лежали наши ребята. Я почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я встретилась глазами с Пирсоном. Сержант, видевший на этой войне всё, смотрел на меня с каким-то странным выражением — то ли одобрения, то ли пугающего узнавания. Он увидел во мне то, что он взращивал в себе годами: холодную, расчетливую пустоту.       Но мне было плевать. Я лишь методично перезарядила винтовку, чувствуя, как раскаленный ствол обжигает пальцы даже сквозь перчатки. Я была готова убивать вечно, пока последний из них не захлебнется в этой грязи.       — Вэнс, вниз! — рявкнул кто-то за спиной.       Земля под ногами задрожала. Это был не взрыв, а тяжелый, размеренный гул, от которого заложило уши. Из тумана, ломая обугленные деревья, на окопы начали выползать тяжелые стальные туши. Танки. Воздух наполнился запахом солярки и предсмертным скрежетом металла.        Я пригнулась, прижимаясь к мокрой стене окопа, но пальцы всё еще судорожно сжимали винтовку. Ненависть внутри меня не утихла — она просто затаилась, ожидая момента, чтобы снова вцепиться врагу в глотку. В моей руке всё еще был жетон Маринки, и его края казались теперь острее любого ножа.       На мгновение среди хаоса и дыма промелькнул луч надежды. Лязг гусениц и рев мотора возвестили о прибытии нашего танка. Это был Перес — его «Шерман» вынырнул из тумана как стальной спаситель. Я уже готова была вскинуть руку в приветственном жесте, сердце на долю секунды пропустило удар от облегчения… но война не прощает радости.       Снаряд ударил в борт танка с такой силой, что воздух содрогнулся. Вспышка, ослепительная и яростная, поглотила многотонную машину. «Шерман» Переса в одно мгновение превратился в пылающий железный гроб.        — Нет! Черт! — закричала я, наполовину высовываясь из окопа, чувствуя, как жар от взрыва опаляет лицо.        Я хотела рвануться туда, к ним, в этот огонь, но здравый смысл, смешанный с ужасом, удержал на месте. Было уже поздно. Там некого было спасать — всё превратилось в гудящий костер. В этот момент из пелены дыма прямо на нас с Дэниэлсом выскочил офицер в сером шинели. В его руке тускло блеснул «Маузер», направленный прямо в лицо Рональду. Время застыло. Но прежде чем он успел нажать на спуск, сухой треск выстрела Тернера оборвал его жизнь. Лейтенант возник словно из ниоткуда.        Он подбежал к упавшему Дэниэлсу, хватая его за плечи, помогая подняться среди этого безумия.       — Всё нормально… я с тобой, сынок… — выдохнул Тернер. В его голосе было столько отеческой теплоты, столько искренней заботы, что на мгновение показалось, будто мы не на поле боя, а где-то дома.       Тернер взглянул на меня, проверяя, цела ли я… и в этот миг тихий, противный звук удара пули о плоть заставил мир снова рухнуть. Лейтенант дернулся, его тело напружинилось, и он начал медленно оседать на землю.       — Лейтенант! — закричали мы с Рэдом в один голос, и этот крик был полон такого отчаяния, что, казалось, должен был разорвать само небо.       Я, не помня себя от ярости, взвела затвор и всадила обойму в подошедших краутов, буквально сметая их с края нашего окопа. Мы с Дэниэлсом подхватили Тернера под руки. Он был тяжелым — тяжелым той свинцовой тяжестью, которую обретает человек, теряющий силы. Мы волокли его назад, к более глубокому участку траншеи, пока пули свистели над самыми головами.       — Лейтенант! Держитесь, сэр! — задыхаясь, шептала я.       В окоп запрыгнул Пирсон. Он подбежал к нам, и я впервые увидела, как его вечно холодная, каменная маска дала трещину. Тернер выглядел херово: лицо землистого цвета, губы синие, куртка быстро темнела от крови.       — Нужно уводить отсюда ребят… — прохрипел Тернер, глядя Пирсону прямо в глаза.       — Нет, мы продержимся! — яростно возразил Пирсон, его голос дрогнул. — Мы не оставим позицию!              — Нет… — Тернер схватил Пирсона за воротник, притягивая к себе. — Вы должны отступить. Это приказ.       — Мы вас не оставим! — прокричал Пирсон, и в этом крике было столько боли и первобытного страха потерять единственного друга, что у меня перехватило дыхание. Я никогда не думала, что этот человек способен так бояться за кого-то другого.       — Поднимите меня… — Тернер обвел нас взглядом, в котором читалось окончательное, спокойное решение. — Я задержу их. Уходите живо. ЖИВО! — Его голос сорвался на истошный крик, не терпящий возражений. Пирсон медленно, словно во сне, протянул ему свой автомат. Его рука дрожала.        — Это была честь для меня, сэр, — тихо произнес он, и в этих словах было больше смысла, чем во всех уставах мира.       — Никаких жертв не бывает слишком много… Давай, иди, — ответил Тернер, повторяя девиз нашей дивизии, но теперь он звучал как приговор.       — Что?! Нет! Мы его не оставим! — я рванулась к лейтенанту, моя душа разрывалась на части. Смерть Маринки еще горела в груди незаживающей раной, а теперь уходил тот, кто поверил в меня, кто взял в дивизию, кто стал для нас всех отцом. — Нет! Только не он!       — Идем, Вэнс… Дэниэлс… — Пирсон схватил меня за пояс.       Мы с Рэдом уперлись рогом, мы кричали, мы пытались вырваться. Стайлз и Цуссман, сами едва держась на ногах, уволокли Дэниэлса, который до последнего выкрикивал имя лейтенанта.       Меня же перехватил лично Пирсон. Он был невероятно силен. Он просто взвалил меня на плечо и потащил прочь из окопа, в лес. Я колотила его кулаками по спине, я царапала его куртку, я умоляла его вернуться, не бросать Тернера на растерзание, кричала, что это предательство. А за нашей спиной раздались первые очереди из автомата Тернера. Он принял свой последний бой.       — Всё хорошо, Вэнс… всё кончилось… — неожиданно нежно и тихо заговорил Пирсон, не обращая внимания на мои удары. В его голосе не было привычной стали, только бесконечная, глухая печаль.       Он уносил меня всё дальше и дальше в ледяной туман Хюртгенского леса. Грохот боя за спиной начал стихать, поглощаемый расстоянием и снегом, оставляя нас один на один с тишиной и невыносимым грузом потерь. Все, кого я любила, оставались там — в грязи, под равнодушным небом.       Я даже не поняла, в какой момент ледяной сумрак Хюртгенского леса сменился тусклыми огнями нашего лагеря. Всё это время я была словно в коконе из ваты: звуки глохли, картинка перед глазами дрожала. Помню только тяжелое дыхание Пирсона у самого уха и бесконечную, выматывающую тряску.       Он буквально затащил меня в палатку и рывком усадил на край колченогой койки. Сил сопротивляться не было, я просто рухнула на брезент, чувствуя, как по лицу размазывается грязь вперемешку со слезами.       — Всё! Всё… прекращай вопить, — выдохнул он.        Пирсон стоял передо мной, тяжело опираясь руками о колени, пытаясь восстановить дыхание. Его куртка была изорвана, лицо — в саже и копоти, но глаза… В них застыло что-то странное. Жалость? Сочувствие? Я ненавидела этот взгляд. Он жег меня сильнее, чем осколки снарядов.       — Вы его бросили! — мой голос сорвался на визг. Я вскочила, едва не повалив Пирсона. — Вы оставили его там! Одного! Сначала её, теперь его!       — Не бросили, Вэнс… — глухо отозвался он, выпрямляясь. — Это был приказ. Его выбор.       — К черту ваши приказы! — я кричала, захлебываясь собственным отчаянием. — Это из-за меня… Это всё из-за меня! Она умерла, потому что я не смогла её вытащить! Потому что я…       Слезы хлынули с новой силой. Я стояла напротив этого человека, которого все считали железным, и меня колотила крупная дрожь. Пирсон смотрел на меня в упор, и по его лицу было видно, что он в полном замешательстве. Он умел командовать, умел убивать, умел гнать людей в ад, но он явно не знал, что делать с рыдающей девчонкой, чье сердце только что разлетелось в дребезги.       — Ты тут ни при чем, — наконец произнес он, и в его голосе прорезалась привычная жесткость, но сейчас она звучала как попытка защититься. — Она сама промолчала про своё положение. Ты знала? Нет. Никто не знал. Эта дура сама обрекла себя, когда решила, что сможет обмануть войну. Ты ни при чем, Джоан.       Слышать свое полное имя из его уст было невыносимо. Его слова о Маринке подействовали на меня как удар хлыстом. Злость, ядовитая и горячая, снова вскипела во мне. Я шагнула к нему и начала толкать его в грудь — сначала слабо, а потом всё сильнее, вкладывая в каждый толчок всю свою ненависть к этой войне, к этому лесу и к нему лично.       — Не смей! — я била его кулаками в жесткую грудь, в эти проклятые нашивки. — Не смей так говорить о ней! Ты… ты чертов сухарь! Существо без души! Ты смотришь на нас всех с высоты своего звания и не видишь в нас людей! Скажи, мы для тебя просто мясо? Отработанный материал? Цифры в отчете? Да?!       Пирсон не отстранялся. Он стоял неподвижно, принимая мои удары, лишь слегка покачиваясь.       — О, так мы уже на «ты» перешли? — он горько, почти болезненно усмехнулся.        В этой усмешке не было издевки. Его голос дрожал так едва заметно, что это могла почувствовать только я, находясь вплотную. И тут до меня дошло. Он ведь тоже потерял друга. Тернер был единственным, кто понимал его, единственным, кто был с ним на равных все эти бесконечные годы. Я кричала о своей боли, забыв, что его собственная сейчас, должно быть, разрывает его изнутри не меньше.       — Ублюдок… — выдохнула я, обессилев. — Как ты можешь? Неужели для тебя вообще нет ничего святого? Неужели все вокруг для тебя — никто?       — Не все, — почти беззвучно отрезал он.       Я снова замахнулась, чтобы ударить его, но Пирсон с молниеносной быстротой перехватил мои запястья. Его железная хватка парализовала меня на секунду. Я дернулась, попыталась вырваться, осыпая его проклятиями, но он не отпустил. Вместо этого он резко дернул меня на себя и крепко прижал к груди.       Это не было объятием в привычном смысле слова. Это была попытка удержать рушащуюся плотину. Его руки сомкнулись на моей спине, лишая возможности двигаться. Сначала я остервенело колотила его по лопаткам, вырывалась, кричала что-то нечленораздельное, а потом… потом запал кончился.       Я вдруг почувствовала, как он тяжело и часто дышит, как бьется его сердце — так же неровно, как и моё. От него пахло старым табаком, мокрой шерстью и пороховой гарью. Я обмякла, уткнувшись лбом в его плечо, и впервые за этот бесконечный день почувствовала себя не солдатом, а просто человеком, которому до смерти страшно.       Я вцепилась в его куртку, сминая ткань пальцами, и зарыдала уже беззвучно, содрогаясь всем телом.       — Ну всё… всё… — его голос, обычно лающий и резкий, теперь звучал непривычно мягко, почти неузнаваемо. Он осторожно положил ладонь мне на затылок, прижимая сильнее. — Горем делу не поможешь, Джо… Дыши. Просто дыши.       Мы стояли так посреди тесной палатки, два сломленных человека, объединенных общим адом, пока за брезентовыми стенами лагеря продолжала выть метель, укрывая снегом тех, кого мы уже никогда не сможем вернуть.       — Я её так любила… — эти слова едва прорвались сквозь судорожный спазм в горле. Голос мой звучал чужо и надтреснуто, почти неузнаваемо.        Я чувствовала, как горячие, соленые ручьи стекают по щекам, оставляя чистые дорожки на заляпанном грязью лице, и впитываются в грубую ткань его форменной рубашки. Материя под моей щекой быстро становилась тяжелой и влажной, вбирая в себя всю мою боль и отчаяние. В этот момент мне было всё равно, что подумает этот человек, который еще утром казался мне воплощением бездушной дисциплины. Сейчас он был просто единственной опорой в мире, который рухнул.       — А Тернер… — я задохнулась от нового приступа рыданий, и пальцы еще крепче впились в его спину, словно я боялась, что он тоже исчезнет, если я разожму руки. — Он ведь… он единственный, кто по-настоящему верил в меня. Когда все остальные косились и шептались за спиной, он видел во мне не просто «бабу с винтовкой и гаечным ключом», а солдата. Он верил, что я справлюсь… А теперь его нет. И её нет. Зачем это всё, Уильям? Зачем?!       Мои плечи сотрясались в такт беззвучным всхлипам. Перед глазами стояла Маринка — её смеющиеся глаза в тот короткий миг затишья, её рука, протягивающая мне флягу… И лейтенант Тернер, его спокойный, уверенный взгляд, который заставлял нас идти вперед, даже когда ноги подкашивались от страха.       Пирсон молчал. Он не пытался меня утешить дежурными фразами, не говорил, что всё будет хорошо — потому что всё было плохо, и он знал это лучше других. Его молчание было тяжелым, наполненным его собственной горечью, которую он привык заталкивать глубоко внутрь. Я чувствовала, как его ладонь, лежащая на моем затылке, чуть дрогнула.       — Тернер не ошибался, — наконец глухо произнес он. Его голос вибрировал у меня под ухом, отдаваясь в грудной клетке. — Он редко ошибался в людях. И если он верил в тебя, значит, у него были на то причины.        Он чуть отстранился, но не отпустил моих плеч, заставляя меня посмотреть на него. Его лицо было совсем близко — изможденное, с глубокими тенями под глазами, в которых отражался отблеск керосиновой лампы.        — Их больше нет, Джо. Это правда, от которой не убежать. Но ты жива. И ты будешь жить — за неё… за всех кого ты потеряла. Потому что это единственный способ сделать так, чтобы их смерти не были напрасными. Слышишь меня?        Я смотрела на него сквозь пелену слез, видя в его взгляде не прежнюю ненависть, а какую-то болезненную, выстраданную солидарность. Мы оба потеряли в этом лесу частицы своих душ, и теперь нам предстояло как-то собирать себя заново из этих осколков.       Снаружи палатку хлестал ледяной дождь, ветер рвал брезент, а где-то вдалеке всё еще слышалось глухое ворчание артиллерии, напоминавшее, что война еще не закончила свою жатву. Но здесь, в этом тесном, пахнущем сыростью пространстве, на мгновение стало чуть тише. Я сделала глубокий, рваный вдох, стараясь унять дрожь, и поняла, что этот железный человек — единственный, кто сейчас не дает мне окончательно сойти с ума.       Он чуть ослабил хватку, но не отпустил меня, лишь приподнял мою голову, заставляя смотреть прямо в его глаза. В них больше не было той колючей ярости, которой он обычно хлестал солдат. Там была пустота — бескрайняя, как выжженное поле, и глубокая, как братская могила.       — Зато теперь ты понимаешь… — Его голос опустился до едва различимого шепота, который, казалось, вибрировал в самом воздухе палатки. Он смотрел на меня так, словно видел не мое лицо, а саму израненную душу. — Теперь ты видишь мир таким, какой он есть на самом деле. Без прикрас, без надежд, без этой гребаной веры в справедливость. Мой мир.       Его слова были как ледяная вода, вылитая на открытую рану. Он не просто утешал меня — он принимал меня в свой клуб мертвецов, в круг тех, кто уже не ждет рассвета, потому что знает: солнце больше не греет. Я посмотрела на него сквозь пелену высохших слез. Мои губы дрогнули в горькой, вымученной усмешке. Я чувствовала тепло его ладони на своем затылке — оно было единственным живым пятном в этом сером кошмаре, но его слова… его слова вызывали у меня тошноту.       — Если твой мир такой… — я сделала паузу, чувствуя, как внутри снова закипает бессильный гнев, смешанный с тоской, — то лучше я себе глаза выколю, чтобы не видеть…       Мой голос был хриплым и слабым, но в нем еще теплилась та самая искра жизни, которую он так старательно пытался затоптать своим цинизмом. Я усмехнулась ему в лицо — дерзко, почти безумно, несмотря на то что едва держалась на ногах от усталости и горя.       Пирсон замер. На мгновение мне показалось, что он сейчас разозлится, оттолкнет меня и снова станет тем самым «сухарем», которого я так ненавидела. Но вместо этого уголки его губ медленно поползли вверх. Это была не та привычная хищная ухмылка сержанта перед строем. На этот раз он усмехнулся по-доброму — если в этом аду вообще можно было применить слово «добро». В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с бесконечной усталостью.       — Значит, зубы у тебя всё-таки остались, — тихо произнес он, и в его глазах на мгновение отразился свет керосиновой лампы, делая их почти человеческими. — Это хорошо.        Он медленно убрал руку с моего затылка, но это движение было не резким, а почти осторожным. Снаружи по брезенту всё так же барабанил дождь, отсчитывая секунды нашей украденной тишины.        — Ложись спать, Вэнс, — сказал он, уже возвращаясь к своему обычному, ровному тону, но в нем всё еще слышалось то странное эхо нежности. — Завтра нам снова умирать. А для этого нужны силы.       Он развернулся и вышел из палатки, оставив меня одну в полумраке, наедине с запахом его куртки и осознанием того, что этот «чертов сухарь» только что спас меня от самой себя.

15 ноября 1944 года.  Лагерь.

      Хюртгенский лес не отпускал нас, даже когда мы находились в относительном тылу. Лагерь окутал липкий, серый туман, который казался продолжением того самого дыма из окопов. Всё вокруг застыло в каком-то ватном, неестественном молчании. Никто не смеялся, не спорил из-за лишней порции тушенки, не чистил оружие с привычным азартом. Мы потеряли половину взвода. И, глядя в пустые глаза выживших, я понимала: каждый из нас оставил там, в грязи между обугленными деревьями, частичку своей души.       Я, Цуссман, Дэниэлс, Айелло и Стайлз сидели вокруг костра, который почти догорел. Угли подернулись седым пеплом, лишь изредка вспыхивая тусклым оранжевым светом, отражавшимся в наших зрачках. Мы просто смотрели в одну точку, боясь встретиться взглядами — слишком много боли в них застыло.       Я сжимала в ладонях жестяную кружку. Кофе давно остыл, покрывшись тонкой маслянистой пленкой, но я не выпускала его, пытаясь согреть пальцы. Я сидела, сгорбившись, чувствуя себя столетней старухой. Ночная истерика выжгла меня изнутри, оставив лишь пустоту и тяжесть в висках. Тот короткий сон, что всё же пришел под утро, был полон криков, вспышек и тянущихся из темноты рук.       — Так она действительно была… — голос Цуссмана прозвучал неестественно громко в этой тишине. Он не закончил фразу, слово «беременна» застряло у него в горле. Оно казалось слишком живым, слишком чистым для этого проклятого леса.       Я рассказала им всё. Скрывать больше не было смысла — тайны умирают вместе с теми, кто их хранит.       — Да, — хрипло ответила я, не поднимая головы. Мой взгляд был прикован к грязным носкам моих ботинок.       По кругу пронесся тяжелый, надсадный выдох. Ребята переглянулись. В их глазах читалась смесь ужаса и какой-то немой вины, которую чувствует каждый выживший перед мертвым.       — Боже… — Стайлз снял очки и начал судорожно протирать их краем куртки. — Почему она ничего не сказала? Мы бы… мы бы что-нибудь придумали. Тернер бы её отправил в тыл при первом же удобном случае.       Я лишь пожала плечами. Маринка была слишком гордой. Слишком боялась показаться слабой. Слишком любила идею закончить эту проклятую войну, которая в итоге её и пожрала.       — Ты… ты останешься со взводом, Джо? — тихо спросил Дэниэлс, внимательно глядя на меня.       — Да, — я наконец подняла глаза. В них не было слез, только холодная решимость. — А почему я должна уйти?       — После такого… — Айелло замялся, подбирая слова. — Многие бы сломались. Ушли бы в госпиталь с нервным срывом. Никто бы тебя не осудил, Вэнс. Ты женщина, ты перенесла такое…       — Я не дезертир, — отрезала я, и мой голос прозвучал как щелчок затвора. — И забудьте про «женщину». На этой войне нет женщин. Есть только те, кто стреляет, и те, в кого стреляют. Я солдат.       Ребята замолчали, принимая этот ответ. В этом молчании было новое уважение — без тени прежней снисходительности. В этот момент неподалеку показался силуэт. Высокий, подтянутый, с вечной сигаретой во рту. Сержант Пирсон шел через лагерь, и его вид, как всегда, внушал трепет. Но сегодня в его походке не было прежней стремительности. Он выглядел постаревшим на десять лет.       Я сама не поняла, как подорвалась с места. Под недоуменными взглядами друзей я пересекла разделявшее нас расстояние и преградила ему путь. Пирсон остановился, медленно выдохнул дым и посмотрел на меня.       — Сержант… — позвала я.       — Чего тебе, Вэнс? — спросил он. Голос был усталым, лишенным привычного металла и яда. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде я увидела отголосок того момента в палатке, когда он прижимал меня к себе, не давая упасть в бездну.       — Я хотела сказать… — я замялась, глядя в его изможденное лицо. — Я в вас ошибалась, сэр. Всё это время. — Пирсон замер на мгновение. Уголок его рта едва заметно дернулся — не в усмешке, а в каком-то горьком понимании.       — Я в тебе тоже, — он коротко кивнул. — Мне жаль, что так вышло с твоей подругой. С этой… Маринкой. Она была чертовски хорошим стрелком. Достойная женщина, солдат до мозга костей. Пускай и совершила огромную глупость, решив, что война подождет, пока она выносит ребенка.        Я сглотнула ком в горле. Слышать от него похвалу в адрес Маринки было… странно. Но это было самым искренним соболезнованием из всех возможных.       — Да… — я отвела взгляд. — Надо бы написать её мужу. Он там, на другом фронте… или уже в госпитале. Она так и не отправила последнее письмо.       — Если надо… — Пирсон сделал затяжку, глядя куда-то поверх палаток. — Зайди вечером. Помогу оформить и отправить через штабную почту. Так надежнее.       — Спасибо, сэр.       Он подошел ближе. Я ждала, что он сейчас рявкнет «разойтись» или найдет повод для придирки, но Пирсон сделал то, чего я от него никогда не ожидала. Он медленно, почти неуверенно, положил свою тяжелую ладонь мне на плечо. Его пальцы слегка сжали ткань куртки.       — Ты… хороший солдат, Вэнс, — негромко произнес он, глядя мне прямо в глаза. — И Тернер… он не зря в тебя верил. Я… я рад, что ты остаешься. Нам сейчас нужны те, кто умеет держать удар.       Он постоял так еще секунду — мгновение негласного перемирия и взаимного признания. Затем он убрал руку, поправил каску и пошел дальше по лагерю, снова становясь тем самым холодным и неприступным сержантом Пирсоном. Но я знала: теперь между нами была связь, выкованная в ту ночь, когда мы оба потеряли тех, кто был нам дорог.       Я вернулась к костру. Ребята смотрели на меня с немым вопросом, но я ничего не сказала. Я просто села на свое место, взяла кружку с холодным кофе и сделала первый глоток. Он был горьким, как сама жизнь, но он помогал чувствовать, что я всё еще здесь. Что я всё еще борюсь.       Когда Пирсон ушел, растворившись в сером мареве лагеря, я осталась сидеть у костра, чувствуя на плече странное тепло — фантомный след от его тяжелой ладони. Ребята молчали, погруженные в свои собственные тени, а я непроизвольно запустила руку под воротник куртки.       Пальцы нащупали холодную металлическую цепь. Я вытянула её наружу, и на свет божий, тусклый и безрадостный, выскользнули три жетона. Они тихо звякнули друг о друга — сухой, надтреснутый звук, который для солдата звучит громче любого колокола.       Раньше их было два. Два прямоугольника из нержавеющей стали, хранившие имена моих братьев. Я носила их как оберег и как проклятие, чувствуя их холодную тяжесть каждый раз, когда ложилась в грязь под обстрелом. Они напоминали мне о доме и о тепле, которое выветрилось из моей жизни вместе с их последними вздохами.       Теперь к ним добавился третий.        Он выглядел почти новым, еще не успел поцарапаться о пуговицы формы, но для меня он весил больше, чем вся остальная амуниция. Жетон моей названой сестры. Я смотрела на эти три железных лепестка, лежащие на моей ладони. Моя личная коллекция призраков. Мои братья. Моя сестра. Моя семья, собранная смертью на одну тонкую цепочку.       — Вэнс? — тихо позвал Дэниэлс, заметив, как я сжимаю жетоны в кулаке так сильно, что грани врезаются в кожу.       Я не ответила. Я просто чувствовала, как внутри, на месте выжженной пустыни, начинает зарождаться что-то новое. Это не была прежняя слепая ярость или парализующее горе. Это была холодная, кристально чистая целеустремленность.        Эти жетоны больше не были просто памятью. Теперь они стали моими причинами. Три жизни, оборванные слишком рано. Три долга, которые я обязана была взыскать. Три повода для того, чтобы пройти этот ад до самого конца, чего бы мне это ни стоило.        Я подняла кружку и выпила остатки горького кофе до дна, глядя в сторону линии фронта, где за туманом снова начинала рычать артиллерия. Нам предстоял долгий путь, но теперь я знала: я не остановлюсь, пока не затихнет последний выстрел.