Первая пехотная

19 октября 1944 года. Окрестности Ахена.

      Прошли сутки с того момента, как мы вырвали отель из рук врага, но победа не принесла облегчения. В ушах до сих пор стоял тот пронзительный, надрывный крик Анны — звук, который невозможно заглушить ни грохотом тяжелой артиллерии, ни литрами крепкого армейского поила. Я сидела у костра, глядя, как языки пламени жадно слизывают остатки сырых веток. В голове, словно заезженная пластинка, крутилось лицо Пирсона и его ледяной взгляд.        Я понимала военную необходимость. Понимала, что на карте Ахен — это лишь стратегический узел, а отель — точка, которую нельзя было сдать. Но как уложить эту холодную, мертвую логику в сердце, когда перед глазами стоит маленькая девочка, прижимающая к груди потрепанного плюшевого медведя, чей мех пропитался кровью её единственного близкого человека?       Тишина в лагере была густой и вязкой, из тех, что не приносят покоя, а лишь заставляют острее чувствовать холод, пробирающийся под обноски формы.       — Жалко ту девчушку, — негромкий голос Маринки вспорол это безмолвие, заставив меня вздрогнуть.       Я словно вынырнула из глубокого оцепенения. Маринка сидела напротив, на перевернутом ящике из-под патронов, и сосредоточенно чистила свою винтовку. Металлический, бездушный лязг затвора в сумерках звучал слишком обыденно, почти ритмично. Она не поднимала глаз, но я видела, как подрагивают её пальцы, испачканные в масле и пороховой гари.       — Бледненькая совсем… прозрачная какая-то. Семи лет от роду, а в глазах — как будто вся тысяча, — добавила она, и в её голосе прорезалась та материнская нежность, которой на войне места быть не должно.       — Да… — я пошевелила палкой угли, и сноп ярко-оранжевых искр взметнулся в серое, давящее небо, прежде чем бесследно раствориться в сырости. — Её теперь, наверное, в сиротский приют отправят. Если найдут такой, где еще крыша не провалилась. Судя по всему, родителей у ней не осталось. А сестра её… старшая… ей и двадцати одного, небось, не было. Совсем еще дети.       Маринка на мгновение замерла. Тряпка застыла на вороненом стволе. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня из-под сбившейся, засаленной пилотки. В её взгляде была странная смесь жалости и чего-то мне не ведомого.       — Ты её не многим старше, Джо. — Я почувствовала, как во рту стало горько, словно от полыни.       — Мне двадцать шесть, — ответила я глухо. Но стоило произнести это вслух, как внутри всё запротестовало. В зеркале, если бы оно у меня было, я бы увидела старуху. — Хотя чувствую я себя так, будто пережила всех пророков вместе взятых.       — А мне двадцать восемь, и что с того? — Маринка невесело усмехнулась, и эта усмешка больше походила на гримасу боли. Она вернулась к работе, с силой втирая масло в металл. — На этой войне мы все стареем на десятилетие за одну ночь. Время здесь течет по-другому, Джо. Мы ложимся спать девчонками, а просыпаемся с сединой в душе. Хотя ты права… Совсем дети. Жаль, что эта проклятая война не щадит никого. Ладно бы мужиков крепчалых в землю укладывать — они знали, на что шли, когда присягу давали… Но души юные, чистые? Нет. Это неправильно. И как только Господь всё это терпит?       Я посмотрела на неё, и в моей груди шевельнулось что-то холодное, злое, выжженное дотла долгими месяцами отступлений.       — Ты ещё не поняла? — мой голос стал тихим, как шелест пепла. — Нет Его здесь, Маринка. Оставил Он нас. Бросил в тот самый день, когда твоему мужу пришлось в ополчение пойти, а твой дом превратился в груду щебня. Мы предоставлены сами себе. Брошены на произвол судьбы в этом лесу, среди железа и крови.       — Не богохульствуй, Джоан! — Маринка резко вскинула винтовку, будто защищаясь от моих слов, и в её глазах вспыхнул фанатичный, почти испуганный огонек.       — Серьезно? — я прищурилась, глядя на неё сквозь дым костра. — Ты что, вдруг уверовала?       Тишину лагеря, до этого наполненную лишь приглушенным ропотом солдат и треском догорающих веток, внезапно вспорол резкий, сухой звук откидываемого полога палатки Дэвиса. Мы с Маринкой невольно выпрямились, словно по команде «смирно», хотя официально приказа не было.       Из штабного полумрака на серый свет дня вышли Тернер и Пирсон. Оба выглядели так, словно только что покинули очередной круг ада, где их души медленно поджаривали на медленном огне дисциплинарных взысканий. Лицо Тернера казалось серым от усталости, а его губы были сжаты в тугую, желчную линию — явный признак того, что за самовольную эвакуацию гражданских их вздрючили с особой жестокостью, не считаясь с заслугами.       Пирсон шел чуть впереди. Его движения были резкими, механическими; он на ходу поправлял ремень, и в каждом его жесте сквозила подавленная ярость. И вдруг случилось то, чего я никак не ожидала. Его взгляд, обычно холодный и скользящий поверх людей, как по неодушевленным предметам, внезапно споткнулся о мой. Он остановился.       Это не было случайностью. Мы словно сцепились глазами, и в это мгновение весь остальной лагерь — с его суетой, лязгом котелков и запахом дешевого табака — просто перестал существовать. В его зрачках, темных и непроницаемых, как глубокие заброшенные колодцы, я отчаянно пыталась прочесть хоть каплю раскаяния. Хоть тень той боли, что грызла меня изнутри с того самого момента. Но Пирсон не отводил взора. Он смотрел жестко, почти вызывающе, с каким-то мрачным торжеством, словно безмолвно бросал мне в лицо: «Ну, давай, суди меня, если у тебя хватит на это духу». Мы замерли в этой негласной дуэли, и воздух между нами, казалось, начал вибрировать, густея от невысказанных слов и взаимных обвинений.       — Эй, Джо, ты чего зависла? — рука Маринки, замахавшая прямо перед моим носом, заставила меня вздрогнуть и наконец разорвать этот удушающий контакт. Я часто заморгала, чувствуя, как к лицу приливает жар, и поспешно отвела глаза к огню, который теперь казался тусклым.       — Ничего… просто задумалась. Мысли в кучу не соберу, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Глянь на него, настоящий зверь, — прошептала Маринка, провожая Пирсона долгим, неприязненным взглядом. Полячка перекрестилась. — И как только совести хватает еще в глаза людям смотреть? Даже наш майор, сухарь сухарем, не стал бы так себя вести. В этом человеке нет ничего живого, Джо. Одни уставы вместо сердца и колючая проволока вместо нервов.       — Много ты понимаешь… — невольно вырвалось у меня. Слово вылетело раньше, чем я успела его обдумать.       Маринка замерла, недоверчиво приподняв бровь. Её проницательный взгляд так и впился в моё лицо.       — Только не говори мне, что ты его защищаешь?! После того, что он устроил? Господи, Джо, ты что — влюбилась поди в этого палача?       — Сдурела совсем? — я резко вскочила на ноги, с ожесточением отряхивая штаны от налипшего пепла. — Я прямо там готова была ему врезать. Плевать мне на Уильяма, ясно тебе?       — На кого? — Маринка удивленно захлопала ресницами, и в её глазах зажегся огонек опасного любопытства. Я замерла, прикусив себе язык. Имя сорвалось с губ так естественно, будто я произносила его сотни раз в тишине своих мыслей.       — Так Пирсона зовут. Уильям, — выдохнула я, понимая, что скрывать уже поздно.       — «Уильяма»? Серьезно? Ты уже и по имени его величаешь? — Маринка оглянулась на удаляющуюся фигуру сержанта. Пирсон как раз остановился у грузовика и снял каску, подставляя лицо ледяному ветру. — Знаешь… а ведь без каски он ничего так. Сложен ладно, черты лица четкие… Даже симпатичный, если на минуту забыть, что он последняя сволочь в этой дивизии.       — Всё, завязывай с этим, — я грубо потянула её за рукав, чувствуя, как внутри закипает странное, болезненное раздражение. — Собираться пора. Вещи сами себя не уложат. Командование приказало выдвигаться еще час назад, мы и так застряли в этой грязи. Нас никто ждать не станет.       — Вечно ты бежишь от темы, когда припекать начинает, — хитро прищурилась Маринка, но всё же начала складывать свою винтовку. — Значит, есть что скрывать, дорогая моя. Есть что скрывать…       Мы начали поспешно сворачивать лагерь, пакуя нехитрый скарб, но я кожей, каждым нервным окончанием на затылке всё еще чувствовала его тяжелый, немигающий взгляд. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел на меня.

14 ноября 1944 года. 

Хюртгенский лес, Германия.

      Прошло три недели с того кошмара в Ахене, но мир не стал светлее. Теперь нас поглотил Хюртгенский лес — мрачное, проклятое место, где вековые сосны смыкались над головой, словно решетки огромной клетки, а земля под ногами превратилась в хлюпающее месиво из грязи, хвои и неразорвавшихся снарядов.        Маринку, по указу майора Лэнга и благодаря настойчивым просьбам лейтенанта Тернера, официально перевели в наш взвод. Это была маленькая победа в бесконечной череде потерь. Знать, что единственная подруга теперь будет плечом к плечу со мной до самого конца — каким бы он ни был — давало сил просыпаться по утрам.       Мы с Цуссманом неспешно шли по лагерю, лавируя между палатками и штабелями ящиков. В руках — три жестяные кружки с горьким, едва теплым кофе. Пар над ними быстро растворялся в холодном туманном воздухе. Одну из порций попросила принести Маринка. Последние три недели она сама не своя. Бледная, осунувшаяся, она старалась держаться в строю, но я видела, как тяжело ей дается каждый шаг. Она скрывала это за привычной резкостью, но женская интуиция кричал мне, что дело не в обычной усталости.       — Слушай, Джо, а ты не знаешь, что с твоей подружкой? — вполголоса спросил Цуссман, перепрыгивая через очередную лужу. — Она выглядит так, будто её трижды переехал «Тигр», а потом еще и «Пантера» добавила.       — Понятия не имею, Роберт, — вздохнула я, прижимая кружки к груди, чтобы согреть пальцы. — Говорит, что всё в порядке. Просто не высыпается.       — Может, подхватила чего? — Цуссман обеспокоенно нахмурился. — Вирус какой-то? Не дай бог, холера…       — Если бы холера, мы бы уже все тут в лазарете помирали, — отрезала я. — Мы с ней из одной кружки пьем, одной ложкой в каше ковыряемся. Но я разузнаю, обещаю.       — Ну, а ты-то как сама? — Он заглянул мне в глаза, и в его взгляде было столько искреннего тепла, что мне на миг стало не по себе.       — Паршиво, — честно призналась я. — От брата ни весточки. После того письма, что пришло три недели назад — тишина. Ни ответа, ни привета. Молюсь только, чтобы отец был жив. Каждый раз, когда вижу почту, сердце в пятки уходит. — Роберт внезапно остановился прямо передо мной, преградив дорогу.       — Эй… Джо, посмотри на меня. — Я подняла глаза. — Всё будет хорошо. Мы выберемся из этого всего. Если что, знай… мы рядом. Я рядом. Поняла? — Я только молча кивнула, чувствуя, как комок подступает к горлу.       — Спасибо, Роберт…        Мы зашли в палатку. Внутри было накурено и душно. На ящиках и спальниках развалились наши: Стайлз, вечно что-то строчащий в блокноте, ворчливый Айелло, Дэниэлс и Маринка. Я протянула подруге кружку. Она приняла её, едва коснувшись моих пальцев, но я ощутила, что её рука была ледяной. Маринка благодарно кивнула, но даже не пригубила напиток, отрешенно глядя в угол палатки. В центре внимания был Дэниэлс. Он сидел, сжимая в руках измятый конверт. Письмо от Хейзел. Он долго не решался его вскрыть, и вот, наконец, момент настал.       — Если всё совсем плохо, можешь выговориться, Рэд, — мягко сказал Цуссман, присаживаясь рядом.       — А я предупреждал! — вставил Стайлз, поправляя очки.        — Студент, завали хлебало, дай ему сказать, — осадил его Айелло, толкнув в плечо. Дэниэлс глубоко вдохнул, его кадык дернулся.       — Она беременна, — просто сказал он. В палатке наступила такая тишина, что было слышно, как шуршит брезент на ветру. Мы все замерли, переваривая новость.       — Ух ты! Эй! — первым опомнился Цуссман, с силой хлопнув друга по плечу. — Это же здорово, парень!       — Ого! Дэниэлс станет папашей! — радостно воскликнул Айелло, расплываясь в широкой улыбке.        — Поздравляю, Рэд, — искренне сказала я, чувствуя, как на душе на миг стало теплее. — Дети — это счастье. Ради этого стоит возвращаться.       Я невольно глянула на Маринку, ожидая, что она тоже улыбнется, но то, что я увидела, заставило мою улыбку погаснуть. Подруга сидела, уставившись в пол. Её лицо превратилось в каменную маску, а в глазах застыло странное, пугающее отрешение. Она словно была здесь и одновременно за тысячи миль отсюда.       — Она пыталась сказать мне… — продолжал Дэниэлс, глядя в пустоту. — Но я… я не был готов это услышать. — Роберт, заметив состояние Дэниэлса, понял, что парню нужно переварить это в одиночестве.       — Ну ладно, герои, — скомандовал Цуссман, поднимаясь. — Я, пожалуй, еще кофе выпью. Пошли, тупицы, и дамы… оставим отца семейства в покое.        — Но я не хочу кофе… — заныл Стайлз.       — Очень хочешь, — многозначительно шепнул Цусс, подталкивая Дрю к выходу. Мы все гуськом потянулись наружу. Оказавшись на холодном воздухе, я подошла к Маринке. Она выглядела еще бледнее, чем в палатке, почти прозрачной.       — Вот те на! Папаша наш Рэд, — я попыталась пошутить, но голос прозвучал неуверенно. — Ты чего такая смурная, Марин?       — Эй, красавица, совсем плохо? — Айелло подошел сзади и по-братски положил руку ей на спину, намереваясь подбодрить. Маринка дернулась, словно от удара током, и резко отпрянула от его руки. В её глазах на секунду вспыхнула почти животная паника.       — Всё чудесно… — выдохнула она, избегая наших взглядов. Потом повернулась ко мне: — Джо, пойдем хворост наберем? Печка в палатке совсем остыла.       Я оглядела парней, которые в замешательстве смотрели на нас, и кивнула. Мы отошли от лагеря на приличное расстояние, углубляясь в подлесок, где колючие ветви цеплялись за форму. Когда голоса солдат стихли, я остановилась и схватила её за локоть, заставляя повернуться.       — Эй… теперь ты мне скажешь, что происходит? На тебе лица нет, Маринка. И не ври про усталость. Это из-за новости Дэниэлса? Или…       Я замерла, боясь озвучить догадку, которая огненным росчерком промелькнула в моем сознании. Мы стояли посреди этого проклятого леса, где каждое дерево казалось немым свидетелем человеческого горя. Воздух был пропитан сыростью и запахом тления, а плечи Маринки мелко дрожали под тяжелой шинелью.       — Джоан… — она подняла на меня глаза, и в их глубине я увидела такой первобытный страх, какого не встречала даже под артобстрелом. — Пообещай мне… пообещай, что не станешь сразу кричать. — Я нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.       — Кричать? Маринка, с чего бы мне кричать? Что случилось?       — Просто… пообещай. Поклянись, что выслушаешь до конца.       — Ладно, — я сглотнула вязкий ком в горле. — Обещаю. Говори уже, не тяни жилы.       Она долго собиралась с мыслями, кусая и без того потрескавшиеся губы. В её взгляде металось отчаяние, а на ресницах задрожали слезинки, которые она тут же зло смахнула тыльной стороной ладони.       — Я… я беременна, Джо.       В этот момент мир вокруг меня словно схлопнулся. Гул в голове, который я принимала за отголоски стрельбы, сменился какой-то дикой, издевательской тишиной. Я застыла в ступоре, тупо пялясь в пустоту. Информация не укладывалась в голове, она билась о черепную коробку, не находя места. Беременна? Боже, как я могла быть такой слепой? Память услужливо подкинула фрагменты последних недель: её внезапные приступы тошноты по утрам, которые она списывала на дрянной армейский рацион, резкие смены настроения — от глухого уныния до немотивированной агрессии… волчий аппетит, сменявшийся полным отвращением к еде. И самое главное — те самые «женские дни». Я вспомнила, как в прошлом месяце мы искали чистые лоскуты ткани, и она лишь отмахнулась, бросив: «Мне пока не надо». А я, дура, даже не спросила — почему.       — Ну не молчи! — жалобно протянула она, и в её голосе послышались надрывные нотки. — Скажи хоть что-то… Джо, пожалуйста!       Я медленно перевела взгляд с её бледного, осунувшегося лица на живот, скрытый под слоями сукна.       — Скажи мне… что ты шутишь, — мой голос прозвучал чуждо, как скрип старой двери. — Пожалуйста, скажи, что это такая идиотская польская шутка.       — Ох, Джоан, если бы… — она всхлипнула, закрывая лицо руками.       — И… Как? — я запнулась, не в силах подобрать слова. — Как это вообще… Как это произошло… Маринка, как?! — Она резко отняла руки от лица, и в её глазах на миг вспыхнула прежняя колючая искра.       — Тебе в подробностях описать, как это получается? Хочешь лекцию по анатомии в разгар войны?        — А… Как же муж? — я проигнорировала её выпад. — Это…       — Это его ребенок, — отрезала она.       — Что за бред ты несешь? — я всплеснула руками. — Он в Польше, в самом пекле, с начала войны! Ты не видела его вечность!       — Помнишь тот день, когда наши части соединились под Парижем? — она подошла ближе, переходя на шепот. — Часть моего взвода тогда отправили на тайную операцию в сторону Варшавы… Мы помогали эвакуировать гражданских и связных. Мой Поль — глава одного из отрядов Сопротивления. Мы увиделись. Всего на одну ночь в полуразрушенном подвале… Мы думали, это наша последняя встреча. Ну и… получилось. — Я тяжело выдохнула, чувствуя, как кружится голова.       — Так, погоди… Это стало быть какой сейчас срок?       — Почти четыре месяца. — Я издала короткий, истеричный смешок, который больше походил на кашель.       — Ты совсем с ума сошла? Четыре месяца! Ты бегаешь по лесам, таскаешь винтовку, спишь в грязи… Ты в своем уме?!       — Ты обещала не кричать! — Маринка испуганно оглянулась на лагерь.       — И когда ты собиралась мне об этом сказать? Когда ребенок прямо в окопе закричит?! Или когда ему уже самому впрок было бы винтовку носить?       — Я собиралась! Правда! — она схватила меня за края шинели. — Но я… я так боялась, Джо. Боялась стать обузой.       — Ну вот теперь ты точно ею стала! — я в сердцах оттолкнула её руки. Она покорно опустила голову, глядя на свои сапоги, глубоко ушедшие в грязь. — Почему… почему ты никому не сказала? — уже мягче спросила я. — Тебя бы немедленно демобилизовали. Отправили бы домой, в тыл, в безопасность…       — Домой? — она вскинула голову, и в её крике было столько боли, что я невольно отшатнулась. — Куда домой, Джоан?! В оккупированную Польшу, где каждый столб — виселица? Или в Куинс, к чужим людям, где я жила как оборванка, среди этого нищего сброда? Там нет моего дома! Мой дом — там, где мой муж, а он сейчас в кольце, в огне!       — Ты бы хоть о ребенке подумала… — прошептала я.       — Я только о нем и думаю! — она сорвалась на шепот, полный яростного исступления. — Этому ребенку можно помочь только одним способом — закончив эту проклятую войну. Если я буду сидеть в тылу и ждать чуда, я сойду с ума. Я должна быть здесь. Должна приближать конец этого ада. Иначе смысла не будет…       — Ты дура… точно дура! — я сокрушенно покачала голвой. — Я не могу это так оставить. Я всё расскажу Тернеру. Он найдет способ отправить тебя в госпиталь в Англию. — Маринка мертвой хваткой вцепилась в мою руку.       — Нет! Не смей! Если ты мне подруга, если в тебе осталось хоть капля сострадания — ты этого не сделаешь!       — Именно потому, что я твоя подруга, я обязана это сделать! — я пыталась высвободить руку. — Я не возьму на душу твою смерть и смерть этого ребенка. Ты понимаешь, что в следующем бою тебя может не стать?       — Я не умру! Да и что с нами станется? Мы же глотки луженные!       — Так все говорили! — выкрикнула я. — Дэниэл и Рид… мои братья. Вспомни, где они сейчас! Один в могиле, другой — бог весть где! Война не выбирает, беременна ты или нет!       — Джо, я умоляю тебя… — она упала на колени прямо в грязь, не выпуская моей руки. — Никому не говори. От этого никому не станет лучше. Меня запрут в четырех стенах, я сгнию от тревоги за Поля. Я всё равно пойду сегодня на задание. И буду бороться…       — Нет! Ты еле на ногах стоишь, тебя шатает от каждого шороха!       — Я буду на снайперской позиции, — быстро заговорила она, ловя мой взгляд. — Я не полезу в лобовую. Буду прикрывать вас издалека. Прошу. Не выдавай меня. Поклянись… ради всего святого.       Я долго смотрела в её заплаканные глаза, на наши сплетенные руки. Ветер качал верхушки сосен, и этот шум казался мне ропотом самой судьбы. Если я промолчу — я стану соучастницей. Если скажу — предам единственного близкого человека.       — Джо… — её голос был едва слышным шелестом. Я закрыла глаза, чувствуя, как холод пробирается под кожу.       — Вот и что я творю? Ладно… — выдохнула я. — Я буду молчать. Но слушай меня внимательно, Маринка: если тебе хоть на секунду станет плохо, если у тебя хоть палец задрожит — я в ту же минуту иду к Тернеру. И мне плевать на твои обиды. Поняла?       — Обещаю, — она облегченно привалилась к моему колену. — Я сделаю всё, как ты скажешь. Только не выдавай… и ты пообещай…        — Обещаю, — повторила я, чувствуя, как на мои плечи легла непосильная тяжесть этого секрета.        Мы начали собирать хворост, делая вид, что ничего не произошло. Но лес вокруг нас стал еще мрачнее, а тишина — еще более угрожающей. Теперь я отвечала не за одну жизнь, а за три — свою, её и ту крошечную искру, что теплилась в ней вопреки всему ужасу этого мира.       Беременна… Господи, какая же дура! Идиотка… Это слово пульсировало в моем виске, как незаживающая рана. В этом аду, где смерть поджидает за каждым кустом, где воздух пахнет железом и гнилью, она решила сохранить искру жизни. Это было либо высшим проявлением мужества, либо чистым, беспримесным безумием. Да и как можно было… сразу в койку? Хотя мне не понять, меня муж не ждёт. И все же…       Мы вернулись в лагерь молча. Тишина между нами была тяжелой, почти осязаемой. Перед тем как разойтись по своим точкам, Маринка обернулась. Она не сказала ни слова, лишь приложила палец к посиневшим губам — короткий, пронзительный жест, мольба и приказ одновременно. Я лишь едва заметно кивнула, хотя внутри всё кричало от протеста.       Я подошла к бочке с водой. Руки дрожали так сильно, что жестяной ковш скрежетал по дереву, выбивая рваную дробь. Холодная вода плеснула на пальцы, но я даже не вздрогнула. Мысли путались: рассказать Тернеру? Спасти её против её воли? Или стать соучастницей этого медленного самоубийства?       — Чего дерганая такая, Вэнс? — резкий, хриплый голос за спиной заставил меня подпрыгнуть.       Я обернулась. Пирсон. Он стоял совсем рядом, тяжело дыша, и с грохотом опустил на землю два тяжелых ящика с боеприпасами. Его лицо было серым от усталости, а в складках у рта забилась пыль. Я попыталась выпрямиться, расправить плечи, придать лицу выражение солдатского безразличия.       — Ничего, сэр. Просто… холод пробирает.       Я замолчала, делая вид, что увлечена набором воды. Но внутри меня что-то надломилось. Мне нужно было услышать хоть какое-то мнение, пусть даже от человека, которого я считала бесчувственным камнем. Я зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, решилась.       — Сэр… Можно задать весьма странный вопрос? — Пирсон остановился, вытирая пот со лба тыльной стороной грязной перчатки. Он окинул меня коротким, изучающим взглядом, в котором на миг промелькнуло что-то похожее на интерес.       — Валяй, Вэнс, — буркнул он и тяжело опустился на ящики, скрестив руки на груди. — Всё равно до отправки пять минут.       — Вам когда-нибудь доверяли такой секрет… который никому нельзя открывать? — я замялась, подбирая слова. — Но вы понимали, что по соображениям совести… просто обязаны его рассказать? — Пирсон замолчал. Его взгляд затуманился, уходя куда-то в прошлое, в те глубины памяти, куда он никого не пускал. Он сидел неподвижно, и только желваки гуляли под кожей его небритых щек.       — Бывало, — коротко бросил он.       — И что? Вы… рассказали? — я подалась вперед, почти забыв о воде. Он посмотрел на меня в упор. В его глазах не было сочувствия, только сухой, прагматичный опыт человека, который слишком много раз видел смерть.       — Только если от этого зависела чья-то другая жизнь, — отчеканил он. — Совесть — дорогая штука, Вэнс. На войне она часто мешает. Но если твое молчание убьет кого-то еще… тогда ты уже не свидетель, а палач. — Он прищурился, и в его взгляде появилось опасное подозрение. — А к чему вопрос? Какой-то юнец в отряде доверил тебе тайну, а ты теперь хочешь растрепать, чтобы выслужиться? Так, Вэнс?       — Нет… я не знаю… точнее, всё не так просто… — я отвела взгляд, чувствуя, как краснею под его тяжелым взором.       — Я тебе не советчик, — Пирсон резко встал, подошел к бочке и, оттеснив меня плечом, набрал полную горсть воды, жадно умываясь. — Если считаешь нужным — говори. Если совесть позволит — молчи. Но зная твою привычку бороться за справедливость во всем мире, я бы поставил на то, что ты не выдержишь.       Я заметила, как он на мгновение замер, глядя на свои руки. Что-то тяжелое, темное лежало у него на душе, и это не было связано с сегодняшним приказом.       — Вы в порядке, сэр? — тихо спросила я. Он вскинул голову, и капли воды потекли по его подбородку.       — Да. С чего бы мне быть не в порядке?       — Выглядите не очень. Без обид, но на вас лица нет.       — Какие обиды, Вэнс… — он выдавил из себя подобие кривой усмешки, которая больше походила на оскал. — На этой войне мы все выглядим как покойники в отпуске. Но я выгляжу всяко лучше твоей подружки. — Мое сердце пропустило удар. Я замерла, боясь вздохнуть. Неужели он заметил? — Смотри за ней, — Пирсон надел каску, и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску сержанта. — Нам в отряде трупы не нужны, тем более те, что сами лезут на рожон. Она бледная как мел и руки у нее трясутся. Присмотри за ней, если не хочешь потом писать письмо её родным. — Он развернулся и зашагал прочь, отдавая команды на ходу. — Всё! Сбор через пять минут! Поторапливайся, Джоан…       Я осталась стоять у бочки. Он третий раз назвал меня по имени, и это прозвучало не как нежность, а как предупреждение. «Если от этого зависит чья-то другая жизнь». Слова Пирсона эхом отдавались в моей голове. Теперь я точно знала: в животе у Маринки пульсирует та самая «другая жизнь». И моё молчание действительно превращало меня в палача.       Я выплеснула воду из ковша и пошла за своей винтовкой. Хюртгенский лес ждал нас, и сегодня он казался мне особенно голодным.       — Всем собраться здесь! Живо! — Громовой голос лейтенанта Тернера разрезал туманную дымку, заставляя нас бросить все дела и стянуться к импровизированному штабу под открытым небом.       — Где Дэниэлс? — нетерпеливо бросил Тернер, оглядывая строй. Стайлз и Цуссман тут же сорвались с места, чтобы выудить Рэдда из его палатки, где тот, вероятно, пытался спрятать письмо от Хейзел поближе к сердцу.       Через минуту они вернулись, и к нам вышел генерал Дэвис. Его присутствие всегда означало одно: впереди не просто бой, а настоящая бойня. Он остановился перед нами — живое воплощение армейской дисциплины, в идеально подогнанной форме, которая казалась чужеродной в этом грязном, пропитанном смертью лесу.       — Хюртген, — начал он, и это слово прозвучало как приговор. — Темный, холодный и почти неприступный. Наша следующая задача — занять холм 493. Он — ключ ко всей долине. Кто владеет этим холмом, тот диктует правила игры. Для слабаков эта задача может показаться невыполнимой. Но наша дивизия не раз делала то, что другие считали безумием.       Он медленно пошел вдоль строя, заглядывая каждому в глаза. Его взгляд был тяжелым, как гусеница танка.       — В Первую мировую мы шли первыми в контратаку. Мы первыми форсировали Рейн и показали врагу, на что способны американские солдаты. Историю будем писать мы, а не учебники. Наша задача должна быть выполнена любой ценой. Тернер, напомни им наш девиз. — Тернер выпрямился, и в его голосе послышалась та самая усталая гордость, которая заставляла нас идти за ним в огонь        — Не бывает сложных задач… и больших жертв. Долг зовёт.        «Больших жертв», — эхом отозвалось у меня в голове. Я невольно взглянула на Маринку. Она стояла в строю, вытянувшись в струнку, но я видела, как побелели её костяшки, сжимающие цевье винтовки. Для генерала она была лишь единицей в отчете. Для меня — женщиной, несущей в себе новую жизнь посреди этого кладбища.       — Вот именно! — отчеканил Дэвис. — Всем приготовиться. Выдвигаемся немедленно. — Генерал ушел, оставив нас в гнетущей тишине, которую нарушал только шорох снаряжения. Цуссман подошел к нам с Дэниэлсом, поправляя каску.       — Ну что, парни… и дамы. Долг зовет назад в мясорубку.        При слове «мясорубка» меня передернуло. Я видела, как Маринка с трудом подняла свою тяжелую снайперскую винтовку, как на мгновение её лицо исказила гримаса — то ли от боли, то ли от подступившей тошноты. Она старательно делала вид, что всё в порядке, что она — всё тот же стальной боец, но я-то знала правду. Я подошла к ней вплотную, когда остальные начали расходиться к машинам.        — Маринка, — я схватила её за предплечье, понизив голос до шепота. — Я тебя Богом заклинаю. Еще не поздно. Скажи, что тебе плохо, останься в тылу. Не делай того, о чем будешь жалеть всю оставшуюся жизнь… если она у нас будет. — Она резко обернулась, и её взгляд был холодным и твердым, как лед на дне окопа.       — У меня нет выбора, Джоан. Я должна. Ради него, — она едва заметно коснулась своего живота. — Ради того, чтобы он никогда не видел того, что видим мы. Мы закончим эту войну быстрее, если каждый будет на своем месте. Помни: ты мне клятву дала. Не смей её нарушать.       — И я уже об этом жалею, — горько бросила я, отпуская её руку. — Горько жалею.       Мы вышли к точке сбора, где уже суетился весь взвод. Воздух здесь был пропитан запахом дешевого табака, ружейного масла и того особого, липкого страха, который всегда висит над солдатами перед большим делом. Тех, кто мог держать оружие, осталось немного — Хюртген не щадил никого, и ряды заметно поредели: кто-то гнил в госпиталях с гангреной, кто-то уже лежал под безымянным крестом.       — Итак, слушайте сюда! — Тернер твердо встал перед взводом. — Наша задача — уничтожить артиллерию на вершине холма 493. Пока эти пушки поют, нам не видать контроля над долиной. На первом этапе соединяемся у реки со вторым взводом, а дальше — рывок вверх. — Больше слов не нужно было. Взвод направился к указанной точке.        Ноябрь в Германии — это не просто календарный месяц, это медленная смерть от холода. Лес дышал сыростью, которая пробирала до самых костей, заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Каждое движение отдавалось ломотой в суставах, а ноги в промокших ботинках давно перестали что-либо чувствовать.       Я шла, низко опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам, но мои глаза то и дело находили в толпе знакомый силуэт. Маринка. «Беременна» — это слово жгло мне мозг, не давая покоя. До сих пор не верилось. Это казалось каким-то дурным сном, издевательством судьбы. Внутри меня бушевал пожар: одна половина души кричала о том, что я должна немедленно выдать её и спасти, а вторая — скованная клятвой и верностью подруге — приказывала молчать. Её легкомысленность бесила меня до дрожи. Как можно было допустить такое здесь, на краю бездны?       Ребята вокруг пытались бодриться. Цуссман вполголоса перешучивался со Стайлзом, обсуждая, какой первый стейк они съедят, когда вернутся домой. Но их голоса доносились до меня словно сквозь слой ваты.        Я не заметила, как поравнялась с Пирсоном. Сержант шел тяжелым, размеренным шагом, не глядя по сторонам. Он словно не замечал моего присутствия, не возражая против компании, но и не стремясь к разговору. Только иногда его резкие, отрывистые приказы — «Держите дистанцию!», «Не растягиваться!» — разрезали тишину марша. В его молчании была какая-то странная, мрачная поддержка, хотя я знала, что Пирсон и «поддержка» — понятия из разных миров. Наконец впереди показались очертания моста.       — Всё, пришли! — скомандовал Тернер. — Укрепиться и ждать врага! Привести оружие в готовность!       Лагерь мгновенно превратился в муравейник. Я рванула к баррикадам у моста, где уже были навалены мешки с песком и торчали острые стальные штыки «ежей». Руки действовали на автомате: я доставала патроны, набивала магазины, пряча запасные в глубокие карманы куртки. На этой войне лишний патрон часто стоил дороже, чем доброе слово.       Я повернула голову и увидела Маринку. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к дереву. Её руки — те самые руки, что без промаха били врага с пятисот ярдов — сейчас заметно дрожали, пока она пыталась загнать патроны в свою винтовку. В её взгляде было что-то такое беспомощное, что у меня внутри всё перевернулось. Я подошла к ней, отложив свои дела, и накрыла её ладони своими. Её кожа была ледяной.       — Надень, — я достала из-за пазухи свои перчатки с обрезанными пальцами и положила прямо поверх её рук. — Ты замерзла совсем, так не попадешь ни в кого. — Она подняла на меня глаза — огромные, лихорадочно блестящие на бледном лице — и слабо мотнула голвой.       — Не надо, Джо… тебе самой холодно. Тебе стрелять.       — У меня еще есть, не спорь, — соврала я, настойчиво впихивая ей шерстяную ткань. — Надевай, это приказ, если хочешь. — Маринка кивнула и стала спешно натягивать их.        — Спасибо, Джоан… — прошептала она.       — Слушай меня, — я взяла её за плечи, заглядывая в самую душу. — Стой позади взвода. Работай только со снайперки, издалека. В гущу не лезь, под пули не подставляйся. Слышишь? Обещай мне. — Она молчала секунду, глядя куда-то сквозь меня, а потом вдруг спросила:       — Скажи мне… ты крещеная? Католичка? — Я опешила от такого вопроса. Вокруг свистел ветер, звенело железо, а она спрашивала о боге.       — Да… а что?       — Вот закончится всё это… — Маринка горько усмехнулась, и в этой улыбке было больше надежды, чем во всех молитвах мира. — Я тебя крестной сделаю. Моему ребенку. Только ты сможешь его защитить, если со мной что…       В горле встал ком. Я не выдержала и крепко, до хруста костей, обняла её. Мы стояли так несколько секунд — две женщины посреди стального кошмара, объединенные тайной, которая была одновременно и проклятием, и спасением.       — Отставить телячьи нежности! — резкий окрик Пирсона ударил в спину, как плеть. — Вэнс, в первую линию, бегом! Некогда прохлаждаться!       Я вздрогнула и отстранилась. Кивнув Маринке в последний раз, я схватила винтовку и бросилась к передовой, где уже заняли позиции Дэниэлс и Цуссман.        — Долг зовет, — прошептала я сама себе, чувствуя, как внутри всё замерло в ожидании первого выстрела. Теперь мне нужно было выжить вдвойне. За себя и за ту, что осталась за спиной.       Ожидание было недолгим, но мучительным. Мы замерли за укрытиями, вжимаясь в холодную, пропитанную сыростью землю. Из-за пелены тумана и густых зарослей Хюртгенского леса начали проступать серые тени — каски краутов, их выцветшая на полях сражений форма. Они шли осторожно, но уверенно.       По приказу лейтенанта, Дэниэлс с силой метнул гранату. Взрыв разорвал вязкую тишину, разметав сухую хвою и землю, и в ту же секунду лес ожил от сотен выстрелов. Началось. Я прижалась прикладом к плечу, чувствуя его родную тяжесть. Прицел, вдох, задержка дыхания — выстрел. Я работала четко, почти механически. Опыт последних месяцев не прошел даром: движения стали скупыми, а глаз — верным. Мои пули находили цели одна за другой. Я чувствовала странную, холодную сосредоточенность, пока не услышала странный звук справа от себя.       Бой шел уже долго, мы буквально вгрызлись в землю, не давая немцам подойти к мосту. Но кто-то в нашем отряде мазал. Снова и снова. Я видела всплески земли в метрах от целей. Кто такой криворукий? Я обернулась и внутри все похолодало.       Это была Маринка. Наша лучшая снайперша, которая могла попасть белке в глаз с трехсот ярдов, сейчас едва удерживала винтовку. Её всю трясло, пальцы в моих перчатках судорожно сжимали цевье. После каждого промаха она глухо материлась на польском, сглатывая слюну. Она была не просто бледной — она была зеленой. Её подташнивало, я видела это по тому, как она судорожно дышала, пытаясь подавить рвотный позыв. В таком состоянии она была не бойцом, а живой мишенью.       Стрельба постепенно стихла. Враг отступил, оставив на подступах к мосту тела в серых шинелях. Мы временно отбились, но тишина была зловещей.       — Все ко мне! Живо! — скомандовал Тернер. Мы собрались вокруг лейтенанта, тяжело дыша и перезаряжая оружие. Тернер выглядел взвинченным. Он сразу повернулся к подруге. — Митцкевич, какого черта? Пять промахов подряд! Ты чуть не дала им прорваться на правом фланге. Что с тобой?       — Простите, сэр… — голос Маринки сорвался. Она судорожно вытерла лоб. — Стекло… прицел запотел. Ничего не видела.       — Запотел? — Тернер прищурился, не веря ни единому слову. — У тебя лучший прибор во всем взводе.       — Сэр, не кричите на нее, — я сделала шаг вперед, перебивая лейтенанта. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Это моя вина. — Тернер перевел взгляд на меня…       — Твоя вина?       — Да, — я заставила себя смотреть ему прямо в глаза, хотя внутри всё дрожало от этой нелепой лжи. — Я… я поцарапала линзу при чистке и сбила настройку. Она просто пыталась приноровиться к сбитому прицелу.       Тернер медленно закатил глаза, явно понимая, что я его покрываю, но времени на разборки у него не было. Пирсон же, стоявший чуть поодаль, посмотрел на меня так, будто видел меня насквозь — до самых костей, до самой совести. В его взгляде читалось: «Ну и дрянная из тебя лгунья, Вэнс». Но он промолчал. Лишь Маринка едва заметно кивнула мне, и в этом жесте была вся её благодарность.       — Ладно, разберемся позже, — отрезал Тернер. — Сейчас не до этого. Разделяемся на две группы. Пирсон! — Сержант выпрямился. — Возьмешь Вэнс, Митцкевич и Цуссмана. Пойдете по северному склону через мост, ваша задача — выйти к холму с фланга. Мы с остальными прикроем вас с другой стороны. Точка сбора — у подножия холма 493. — Мы коротко кивнули. Пирсон сплюнул на землю и недовольно окинул нас взглядом.       — Вы мне серьезно двух девчонок в подчинение даете? — проворчал он, кивая на Маринку. — Эта вообще еле на ногах стоит, того и гляди в обморок рухнет.       — Других людей нет, сержант! — жестко ответил Тернер. — Остальные нужны здесь, на основном направлении. Вэнс её прикроет. Вперед!       — Я и не за Вэнс беспокоюсь… — негромко произнес Пирсон, и в этих словах прозвучало странное, несвойственное ему доверие ко мне. Он развернулся и рванул в сторону моста, бросив через плечо: — За мной! Не отставать!       — До встречи, Рэд, — бросил Цуссман Дэниэлсу, и мы пригнувшись побежали за сержантом.       Лес смыкался вокруг нас. Грязь чавкала под ногами, а впереди была неизвестность. Я бежала рядом с Маринкой, готовая в любой момент подхватить её, если она оступится. В голове крутилась только одна мысль: Пирсон не дурак. Он понимает, что с нами что-то не так. И если сегодня мы оступимся, он не станет нас выгораживать.       Мы сбавили темп, стараясь ступать как можно тише. Лес здесь превратился в лабиринт из вывороченных с корнем деревьев и густого кустарника, за которым мог прятаться целый полк. Странно, но в этой компании из четырех человек мне было… спокойно. Несмотря на холод, нависающую угрозу и тайну, которая жгла мне грудь, присутствие Цуссмана и даже вечно угрюмого Пирсона создавало иллюзию защищенности. С Пирсоном было по-особенному надежно. Он был как скала — холодная, острая, но непоколебимая. Рядом с ним казалось, что смерть возьмет паузу, прежде чем решится подойти.       — Не люблю я эту Германию, — тихо произнесла я, оглядывая серые стволы, окутанные ползучим туманом. — Она какая-то… мертвая. Холодная и сырая, пробирает до самого сердца. — Пирсон, шедший чуть впереди, даже не обернулся, но я услышала его короткий, сухой смешок.       — Ха. Она такая же, как и её жители, Вэнс. Привыкай. Скоро эта земля будет принадлежать нам, и тогда нам будет плевать, какая тут погода.       — Хотелось бы в это верить, сэр, — вздохнула я, перехватывая винтовку поудобнее.       — Верь, Джо, — отозвался Цуссман, идущий чуть левее. Его голос прозвучал неожиданно тепло в этом ледяном лесу. — Вера — это единственное, что не дает нам превратиться в таких же мертвецов, как эти деревья. Пока мы верим, что вернемся, мы живы.       — Вера — это для тех, кто не умеет стрелять, — отрезал Пирсон. — У нас есть пушки, дисциплина и ярость. Одной веры мало, чтобы взять холм 493.        Он резко остановился и обернулся. Его взгляд, острый и тяжелый, как стальной клинок, впился в Маринку. Всё это время он то и дело бросал на неё косые, подозрительные взгляды, изучая её бледность и ту неуклюжесть, с которой она теперь двигалась.       — Скажи-ка мне, полячка, — процедил он, делая шаг к ней. — У тебя хватит сил, чтобы выстоять сегодня? На холме будет ад, а ты выглядишь так, будто готова рассыпаться в прах от первого же чиха. — Маринка выпрямилась, пытаясь придать лицу твердость, но я видела, как предательски дрожит её подбородок.       — Так точно, сэр. Я справлюсь.       — А по тебе не скажешь, — Пирсон встал прямо перед ней, нависая своей мощной фигурой, закрывая собой свет. — Отвечай честно: что с тобой?       Маринка замялась, и в этот момент я не выдержала. Я сделала шаг вперед и вклинилась между ними, встав вплотную к Пирсону. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза — он был вдвое шире меня и намного выше, настоящий гранитный исполин. Но страха не было, только яростное желание защитить подругу.       — Она же уже дала вам ответ, сэр, — мой голос прозвучал неожиданно твердо, почти вызывающе. Пирсон опустил взгляд на меня, и его брови поползли вверх.       — А ты чего взбеленилась, Вэнс? Прямо как курица-наседка. С чего такая опека?       — Не лезьте к ней, сэр. Она выполнит свою работу, — предупреждающе сказала я, не отводя взгляда.        Я ждала взрыва, ждала, что он влепит мне наряд или придушит за дерзость, но Пирсон вдруг… ухмыльнулся. Это была странная, кривая ухмылка — смесь удивления и скупого мужского уважения к чужой смелости. Он словно пробовал мою решимость на вкус и остался доволен.       — Ишь ты, зубастая… — начал он, но договорить не успел. Резкий, хлесткий звук выстрела разорвал лесную тишину. Пуля со свистом пронеслась в дюймах от головы Цуссмана и с влажным стуком впилась в кору дерева.       — Ложитесь! Засада! — закричал Цуссман, первым падая в грязь.       Мир мгновенно превратился в хаос. Разговоры закончились. Спокойствие исчезло. Теперь заговорил свинец.       Но бой закончился так же внезапно, как и начался. Группка немцев оказалась небольшой — случайный патруль, решивший попытать удачу в густом тумане. Несколько точных очередей, резкий запах пороха, смешавшийся с запахом прелой листвы, и всё стихло. Враги остались лежать серыми пятнами на грязном снегу.       — Маринка, ты как? Жива? — я бросилась к ней, видя, как она медленно, словно через силу, опускает винтовку.       — Нормально… всё нормально… — выдавила она, но голос её дрожал.       В следующую секунду её тело содрогнулось. Она едва успела отшатнуться к ближайшему дереву, вцепившись в кору пальцами. Её вырвало. Звуки рвоты в этой звенящей тишине казались оглушительными. Я подскочила к ней, обхватив за плечи, стараясь удержать её на ногах. Она была пугающе легкой, почти невесомой, а её тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь.       — Этого ещё не хватало… — Пирсон подошел ближе, хмуро глядя на эту сцену. — Что с ней, Вэнс?       — Видимо… отравилась, — быстро соврала я, не поднимая глаз. Я чувствовала, как под моими пальцами бьется её пульс — частый, лихорадочный. — Маринка, посмотри на меня. Дыши. — Она вытерла губы рукавом и попыталась выпрямиться. Лицо её было цвета пепла, а глаза — запавшими и темными.       — Нормально… — прохрипела она. — Я могу идти. Всё в порядке.       — Точно? — я заглянула ей в глаза, ища там хоть каплю прежней силы, но увидела только смертельную усталость.       — Точно, — за неё ответил Пирсон. Голос его был сух и безжалостен. — Потому что нести её здесь никто не будет. Приди в себя, Митцкевич. Либо ты идешь сама, либо ты остаешься здесь. Идем.       К нам подошел Цуссман, на его лице читалось искреннее беспокойство. Он протянул руку, желая помочь Маринке переступить через поваленное дерево.       — Маринка, давай я помогу? Обопрись на меня.       — Нет… — она резко оттолкнула его руку, вкладывая в этот жест остатки своей гордости. Она пошла вперед, пошатываясь, но упорно переставляя ноги.       — Кто-нибудь уже ответит, что с ней происходит на самом деле? — негромко спросил Цуссман, глядя мне в спину. Я лишь поежилась, сильнее кутаясь в куртку, и пошла дальше, не проронив ни слова. Ложь становилась всё тяжелее, она давила на плечи не хуже вещмешка.       Наконец мы вышли к точке встречи со вторым взводом. Солдаты второй дивизии уже укрепились в низине, но наших — Тернера и остальных — всё не было. Прошло десять минут, двадцать… Туман сгущался, превращая лес в призрачное царство теней.       — Сэр… их слишком долго нет, — я подошла к Пирсону, который нервно поглядывал на часы, стоя у края обрыва. — Должно быть, что-то случилось. — Он тяжело выдохнул, и облако пара вырвалось из его рта.       — Наша задача — взять холм. Мы не можем сидеть здесь и ждать, пока немцы подтянут резервы. Надо выдвигаться. Сейчас.       — Но, сэр, с Тернером был уговор! — мой голос сорвался на крик от напряжения. — Мы должны были соединиться! Идти вчетвером на артиллерийские позиции — это самоубийство!       — Уговор — это одно, Вэнс, а приказ — совсем другое, — оборвал он меня, разворачиваясь. Его лицо было жестким, как гранит. — Приказ не ждет опоздавших.       — Сэр, она права… мы не можем рисковать так сильно, — вставил Цуссман, подходя ближе. — Если Тернер не пришел, значит, там заваруха серьезнее, чем мы думали.       Я оглянулась на Маринку. Она сидела на гнилом пне, тяжело опустив голову на руки, и её пальцы судорожно вцепились в живот. Она пыталась скрыть это, но я видела — ей было больно. Не просто плохо, а по-настоящему больно.       — Сэр, — я снова повернулась к Пирсону, преграждая ему путь. — Раз остальные не пришли, возможно, они отступили или вернулись в лагерь. Нам нужно вернуться. Нам всем.       — У нас нет на это времени! — прорычал он.       — Сэр, Маринка долго не продержится! Посмотрите на неё! Мы не можем идти в одиночку брать холм с раненым… или больным бойцом на руках! — Пирсон зло глянул на меня, его глаза сузились до щелок.       — Твоя ненаглядная подружка сама поперлась на этот выход. Никто её не заставлял. У нас есть приказ, и мы его выполним. С ней или без неё. — Цуссман отошел к парням из второй дивизии проверить боезапас, и мы с Пирсоном остались наедине. Воздух между нами, казалось, вибрировал от напряжения.       — Сэр, приказ — это одно… но реальное количество людей — другое, — я сделала шаг к нему, понизив голос до шепота. — Мы не вытянем этот холм в таком составе.       — Тут хватит людей из второго взвода, — бросил он, пытаясь уйти от разговора.       — Мы должны соединиться с Тернером и вернуть её назад на базу! Пожалуйста! — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как на глазах вскипают слезы отчаяния и бессилия. Но я их не пускала. Не перед ним.        — С чего вдруг такая привилегия, Вэнс? — он резко остановился и посмотрел на меня сверху вниз. — То, что ей хреново, ничего не меняет. Тут всем хреново. Тут все хотят домой, у всех болят кишки и дрожат руки. Она солдат.       — Сэр, вы не понимаете! Всё гораздо серьезнее!       — Я всё прекрасно понимаю, Вэнс. Она слабеет. Зря мы её взяли. Но теперь поздно…       — Она не дойдет! Слышите? Она не доберется до вершины! — Я перебивала его, а он лишь отмахивался.        — Значит, доползет! — отрезал он. — Хватит ныть!       — Но, сэр… — я схватила его за рукав, чувствуя, как внутри рушится последняя плотина. Обещание, данное Маринке, сгорело в огне страха за её жизнь.       — Я всё сказал! В строй! — Рявкнул тот.       — Она беременна! — выкрикнула я прямо ему в лицо.        Мир вокруг замер. Пирсон застыл, словно в него попала молния. Его рука, тянувшаяся к ремню винтовки, замерла в воздухе. Он медленно перевел взгляд на меня, и я увидела, как в его глазах недоверие сменяется чистым, ледяным шоком.       Эти два слова — «она беременна» — ударили по лесу сильнее, чем разрыв восьмидесятивосьмимиллиметрового снаряда. Звуки войны, вечный гул артиллерии где-то вдалеке, свист ветра в голых ветвях Хюртгена — всё это мгновенно исчезло, схлопнулось в одну точку.               Пирсон замер. Я видела, как расширились его зрачки, как заходила под кожей челюсть, перемалывая эту невозможную, дикую информацию. На его лице отразилась целая гамма чувств: от яростного неверия до холодного, расчетливого ужаса.       — Что? — его голос был едва слышным шепотом, но в этой тишине он прозвучал как скрежет металла о металл. — Повтори.       — Она беременна, сэр, — я выдохнула это, чувствуя, как вместе со словами из меня уходят последние силы. Секрет, который я тащила на себе все эти мили, словно тяжелый вещмешок, наконец-то был сброшен. — Уже несколько месяцев. Она скрывала это, как могла. Но посмотрите на нее… она не больна, она не отравилась. У неё токсикоз, она истощена. Она не дойдет до вершины этого чертового холма.       Пирсон медленно, словно через силу, повернул голову в сторону Маринки. Та всё еще сидела на пне, сгорбившись, прижав лоб к холодным ладоням. Она не слышала нас, но выглядела в этот момент такой хрупкой и беззащитной в своей мешковатой американской форме, что у меня защемило сердце.        — Великолепно... просто великолепно, — это слово он выплюнул, словно оно было полно горькой желчи.        Пирсон начал мерить шагами небольшое пространство между двумя изуродованными снарядами соснами. Его сапоги с хрустом ломали обледенелые ветки, и каждый этот звук бил мне по нервам. Он выглядел как хищник, запертый в клетке, который внезапно обнаружил, что клетка заминирована.       — Ты… — Пирсон снова перевел взгляд на меня, и теперь в его глазах горела холодная ярость. Он сделал шаг вперед, нависая надо мной, сокращая дистанцию до предела. Я чувствовала запах его пота, табака и словно страха. — Ты знала. Знала и молчала? Ты позволила ей выйти на марш? Ты позволила ей стрелять?       — А что я должна была делать?! — выкрикнула я, и мой голос, сорвавшийся на хрип, отразился от мертвых стволов деревьев. — Предать её? Она мой единственный близкий человек на этой проклятой бойне! Я дала ей слово. Я дала обещание!       Пирсон на секунду замолчал, его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он смотрел на меня сверху вниз — огромный, пропахший порохом и усталостью, символ этой войны, в которой не было места жизни, только смерти.       — Ты должна была доложить, притом немедленно! — его рука резко взметнулась и с силой ударила по стволу дерева рядом с моей головой. Кора брызнула в стороны мелкими щепками. — Это не прогулка в парке, Вэнс! Это Хюртген! Тут мужиков выворачивает наизнанку, а ты притащила сюда… бабу с ребенком в утробе?!       — Я не «притащила», сэр, она здесь была! И если мы потащим её на холм 493, вы убьете их обоих! Вы — и ваш приказ! — я уставилась на него, не мигая, хотя всё мое тело била крупная дрожь.       Пирсон тяжело дышал. Его грудь под курткой вздымалась, как кузнечный мех. Он снова посмотрел на Маринку, потом на серые склоны холма, окутанные дымом и смертью. В его взгляде промелькнуло что-то человеческое — на долю секунды, прежде чем он снова надел свою маску беспощадного сержанта.       — Идиотки, — выплюнул он, и в этом слове было больше горечи, чем злобы. — Две набитые дуры. Вы хоть понимаете, что я должен сделать? Я должен под трибунал вас обеих… — Он замолчал, нервно дернув щекой. Мы стояли вдвоем среди мертвых сосен, и эта тайна теперь давила на нас обоих.       — Сэр, умоляю, — я схватила его за рукав, уже не заботясь о субординации. — Отправьте её назад со вторым взводом. Скажите, что она ранена, что угодно. Просто не берите её наверх. Там мясорубка. Она не выживет.       Пирсон посмотрел на мою руку на своем рукаве, потом на мое лицо, которое вот вот грозилось намокнуть, то ли от слез, то ли от собирающегося ливня. Он молчал долго, так долго, что я слышала, как бьется мое собственное сердце. А потом он резко оттолкнул мою руку.       — В строй, Вэнс, — отрезал он, отворачиваясь. Его голос снова стал стальным, лишенным всяких эмоций. — И вытри морду. Солдаты не ревут.       — Сэр? Вы… что вы решили?       — Я сказал — в строй! — рявкнул он так, что Маринка на пне вздрогнула и подняла голову. — Сейчас мы выдвигаемся. А что делать с этой… проблемой, я решу, когда мы доберемся до первой линии укрытий. И не дай Бог, ты пикнешь об этом кому-то еще, Вэнс. Я лично тебя пристрелю.       Я стояла, не шевелясь, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий, внезапно возникший между нами момент понимания. В голове набатом стучала мысль: «Он знает. Теперь он тоже в этом замешан». Вот я дура! Обещала же молчать… дура! Дура! Дура!        — Вы… Вы никому не скажете? — мой голос прозвучал надломленно, почти по-детски, потеряв всю ту напускную твердость, с которой я бросалась на него секунду назад.       Я вглядывалась в его лицо, пытаясь отыскать в этих резких, словно вырубленных из скалы чертах хоть какой-то ответ. Я ждала, что он сейчас вызовет штаб, сдаст нас под трибунал за ложь и подрыв боеспособности. Но Пирсон медлил. Он стоял, глядя куда-то сквозь меня, на туманные вершины холма, и его лицо оставалось непроницаемой маской.        Он резко дернул плечом, поправляя тяжелый ремень винтовки, и этот звук — трение грубой ткани о кожу — показался мне громче выстрела.       — А кому я должен сказать, Вэнс? — процедил он, наконец удостоив меня взглядом. — Тернеру? Чтобы он схватился за сердце и отправил вас под конвоем в тыл, подставив под удар всю операцию? Или, может, сразу в штаб дивизии, чтобы на моем подразделении до конца войны висело клеймо балагана?       Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию, и я невольно вжала голову в плечи.        — Если об этом узнают — вам конец. Обеим. Тебя сгноят в дисциплинарном батальоне, а её… — он бросил быстрый, колючий взгляд на Маринку, которая пыталась подняться с пня, опираясь на ствол дерева. — Её жизнь превратится в ад еще до того, как она попадет в госпиталь. Армия не прощает таких «сюрпризов».       Я сглотнула комок, стоявший в горле. Значит, он защищает нас? Нет, это было не благородство героя из романов. Это была суровая, темная милость человека, который привык выживать и делать всё, чтобы его отряд выполнял задачу. Он защищал не нас, он защищал честь своей группы, свой приказ… и, возможно, ту крохотную искру человечности, которую еще не успела выжечь война.       Пирсон замер на мгновение, глядя в серую мглу леса, словно пытался разглядеть там ответы на вопросы, которые война обычно не задает. Его лицо, иссеченное морщинами и следами старых сражений, на секунду дрогнуло. Он медленно обернулся ко мне, и в его глазах промелькнула тень чего-то темного, почти брезгливого, но в то же время глубоко усталого.       — Надеюсь, хоть отец не один из наших? — процедил он, и в этом вопросе сквозила грубая, солдатская подозрительность. Он не хотел, чтобы эта история пустила корни внутри его взвода, не хотел лишних драм и без того расшатанных нервов. — Не хватало мне еще шекспировских трагедий в окопах.       Я поспешно покачала головой, чувствуя, как горят щеки от этого унизительного допроса. Мне хотелось защитить не только Маринку, но и саму чистоту того, что она носила под сердцем.       — Нет, сэр… — мой голос звучал тихо, но твердо. Я видела перед глазами Маринку — ту, какой она была до этого леса, с её тихой улыбкой, когда она читала старые письма. — Это её муж. Они виделись в конце лета… Последний раз, когда была возможность.       Пирсон молчал. Он вытащил из кармана помятую пачку сигарет, но, вспомнив о близости врага, просто покрутил одну в пальцах, не прикуривая. Его взгляд смягчился лишь на неуловимый миг — так смотрят на человека, который уже приговорен, но еще не знает об этом.       — Конец лета… — эхом отозвался он. — Значит, она тащит это на себе уже четвертый месяц.        Он посмотрел на свои руки… грубые, в мозолях и старой копоти, а потом снова на меня.       — Понятно… — сказал он тише, и этот звук затерялся в шуме ветра, гуляющего в верхушках мертвых сосен.       В его коротком «Понятно…» было гораздо больше, чем просто подтверждение информации. Это было признание того, что мир окончательно сошел с ума       — Сэр… — выдохнула я, чувствуя, как по телу разливается странная смесь благодарности и ужаса от того, что теперь этот человек держит наши жизни в своем кулаке.       — Закрой рот, Вэнс, — оборвал он меня, и его голос снова стал сухим и жестким. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. — Я этого не слышал. Ты мне этого не говорила. Пока она может держать винтовку и идти — она солдат. Упадет — станет обузой. И тогда я сам решу, что с ней делать.       Он пошел вперед, к Цуссману, его шаг был уверенным и тяжелым. Я видела, как он сжал кулак, словно пытаясь раздавить в нем ту информацию, которую я ему выдала. Пирсон заставил нас идти дальше, он бросил нас обратно в пасть смерти, на этот проклятый холм, но он дал нам шанс. И я была благодарна. Не ожидала, что поддержку получу именно от него. Хоть одновременно с этим, он все же заставил нас пойти дальше. И вот какие чувства вы прикажете питать мне к этому человеку? То ли спасибо сказать… то ли по морде дать.       Я подошла к Маринке. Она посмотрела на меня — её глаза были полны подозрений и боли. Она видела наш разговор, видела лицо Пирсона.        — Что ты ему сказала, Джо? — прошептала она, её губы были синими от холода. Я помогла ей перекинуть ремень винтовки через плечо, чувствуя, как меня саму колотит дрожь.       — Сказала, что ты просто упрямая девчонка, которая не умеет сдаваться. Идем. Пирсон ждет.       Мы двинулись вглубь леса, вслед за серым силуэтом сержанта, который теперь нес на своих плечах еще один груз, помимо войны. Мы шли навстречу холму 493, и я знала: за это молчание Пирсона нам придется заплатить кровью на самой вершине.