Руками не трогать!

Первой мыслью его при виде дяди было «И не употел же он? Черная рубашка в облипку черным авиаторам по пафосу не уступала, вероятно, и по цене сочетались. Но в такую жару это решение попадало в список самых бессмысленных и беспощадных жертв в угоду выпендрежу. На фоне важного родственника, выходящего из своего Ауди, Эйгон в простой белой рубашке из масс-маркета чувствовал себя… превосходно. Плевать на дядю и подобных ему, гонящихся за зрелищностью, ему комфорт был всего дороже. — Как добрался, хорошо? — спросил дядя Эйгон уже в машине. Это после того, как потерпел неудачу в попытке приветственно обняться, пока Эйгон стоял истуканом и чуть ли зубами не скрипел, стойко выдерживая неловкие похлопывания по спине. — Да, спасибо. — Рано еще «спасибо» говорить, — усмехнулись в ответ. — Вдруг не доедем... целыми. — Спасибо — за то, что поинтересовался. Дядя неловко зажевал губу. — Да я шучу так. — Эйгон отвлекся от дороги и мельком глянул на него. — Чего смурной такой, а? — Я обычный, дядя Эйгон. Если бы они находились в старой черно-белой комедии, то дядя бы сейчас в лучших традициях жанра резко затормозил и жгучее негодование исказило бы его монохромное лицо, в то время как лицо пассажира приложилось бы о панель. Но в их реалиях он лишь повернул голову и недовольно покривил ртом. Слава богам, в которых Эйгон не верил, все это — крепко держа руль. — Ну, слушай, мне всего лишь немного за тридцать. Какой еще «дядя»? Эйгон медленно перевел незаинтересованный взгляд на родственника и отвлекся на мелкое кольцо сережки в ухе. — Я называю вещи своими именами, а что не так? — Ну вот, я уже стал вещью… — Дядя не унимался и лениво продолжал отыгрывать оскорбленного. — Мне так привычнее. Если ты не возражаешь. И то ли шуточка это была очередная, то ли дядя всерьез обиделся, чуть выпятив для демонстративности губу, Эйгону некогда было разбираться. Он следил за дорогой вместо безалаберного водителя, который любил повертеть головой. Но путь предстоял нелегкий не только по этой причине. Манера общения дяди была… далека от той, что Эйгон ценил в людях, с которыми строил близкие отношения. Или даже в случайных попутчиках, которые могли помочь скрасить время в дороге (пусть Эйгону было комфортно наедине с собой сколь угодно долго). И, к счастью, не придется дольше недели наблюдать, как дядя цепляется за его слова и из этого строит, по его собственному мнению, непринужденную беседу. И искрометные шутки. Не выдержав гнетущей тишины в салоне, разбавляемой сигналящими по ту сторону стекла уставшими, раздраженными водителями, дядя Эйгон наконец звучно усмехнулся — обозначил, что не обижался всерьез. Поистине освобождающее откровение. Сложилось ощущение, что опыт общения с младшими родственниками дядя Эйгон крепко подзабыл: видимо, давно ни с кем старше пятилеток не взаимодействовал. Все поглядывал мельком, ждал какой-то реакции, заинтересованного гуления, может, или хныкания? Эйгону просто хотелось сжаться в кресле и ненадолго прикрыть глаза, чтобы голове стало полегче. А дядя, того гляди, решит его развлекать игрой «А где мама? А вот мама», пряча лицо за ладонями. Говоря о маме… Дядя будто мысли прочел. — Рейнира… в норме? — Она давно тебя простила, если ты об этом. Брови его недоверчиво нахмурились. — Да-да, — он коротко поджал уголок рта. — А позвонила только сейчас. Когда оказалась в безвыходном положении. — Мы не были в безвыходном положении. Я бы вполне потянул хостел или гостиницу даже на собственные сбережения. С тобой, мама посчитала, будет безопаснее. — Со мной? — Еще одна горькая усмешка. — Удивительно. — Дядя умолк, поскреб ногтями по колючей щеке, покосился на него, снова опустил глаза, а потом посмотрел открыто. — А ты сам разве не зол на меня? — Меня больше беспокоит твоя невнимательность на дороге, чем то, что ты когда-то из вредности поджег волосы собственной сестре. Дядя поправил, оправдывая себя и тут же топя: — Из ревности. И не только волосы. — Мне лично ты ничего не поджигал. — Не считая твоей ж?.. — дядя Эйгон осекся, натолкнувшись на хмурый взгляд, и по лицу уродливо сползла дурацкая улыбка. — Мой юмор калечит твое чувство прекрасного, я хотел сказать. — Не калечит. Строго говоря, это и не юмор вовсе. И в ответ на такое заявление дядя поморщился. И забормотал, словно сам с собой: — Разговариваешь как старик, юмор мой не ахти. — Он коротко затарабанил по рулю пальцами. — Как общий язык будем искать?.. Не надо было искать никакой язык, Эйгон вообще рассчитывал на тихое, мирное сосуществование в пределах одного дома на пару дней. И минимальный контакт. — Не думаю, что дело в возрасте, — утешил его Эйгон, — просто воспитание разное. — Ну вот, я же говорю. — Дядя всплеснул рукой, но Эйгон так и не понял, что именно он для себя подтвердил. — Тебя как будто в позапрошлом веке растили. — Он поерзал на месте. — А на самом деле это я тут на четверть века старше. Эйгон бы мог тоже разыграть из себя обиженного, раз уж перед встречей дядя хотя бы не уточнил у матери, сколько ему исполнилось, но такое было не в его привычке. Хотя мысль увидеть перепуганное лицо легковерного — он подозревал — дяди Эйгона очень манила. Или со счетом у него не очень? В любом случае, дядя ничего не был ему должен. Эйгон вообще нагло напросился пожить бесплатно, чтобы сдать вступительные экзамены. Так вышло, что поступать он решил в городе, где жил самый любимый сводный мамин брат. По такому случаю она даже впервые за эти годы позвонила ему первой. — Мне не девять, а девятнадцать, — он счел важным сразу сообщить, что четверти века между ними все же не было. Дядя беззвучно усмехнулся на это замечание: кажется, ни с одним вариантом Эйгон не угадал. Дядя нарочно утрировал. И «забайтил на комментарии» — частенько это выражение слетало с губ Визериса. Или же его позабавило, что Эйгону был известен его возраст? Но ведь некультурно являться в гости, совсем ничего о хозяине дома не зная. Мама о нем редко говорила, на первой странице браузера информации нашлось больше. В интернете такое не напишут, но, по всей видимости, дядя был из тех людей, кому нужно непременно ляпнуть хоть что-нибудь, а то, не дай боги, в радиусе метра вокруг них станет тихо. Ну и весельчак же ему достался в качестве извозчика. Такому и три звезды не поставишь — он из этого наваяет приколов. Может быть, дело было и в том, что дядя попросту отвык от тишины, у него же дома двое детей бегает, вот у кого рты точно не закрываются. Не лишним было бы напомнить, что в девятнадцать его уже не надо развлекать. Эйгону хватит душа и чистой постели, а еду и досуг сам добудет, если что. Продолжая периодически задавать общие вопросы, дядя Эйгон по-прежнему оставался чрезмерно подвижным, вертел головой, жестикулировал, контролируя руль лишь одной рукой, заглядывал Эйгону в лицо. Что в неизменяющемся выражении он хотел увидеть, было неясно. К тому же Эйгон считал, что дает вполне четкие и емкие ответы. — Почему сразу после школы не поступил? — Не посчитал разумным идти лишь бы куда. Дал себе год поразмыслить, чем хочу заниматься. — А почему именно юрист? — В последние годы думал о работе госслужащим. А это один из вариантов высшего образования, с которым смогу устроиться в полицию или в таможню. Да и полезно — разбираться в законодательстве. Для своей же безопасности. — Да по-любому уже все законы на зубок знаешь. Дядя угадал. Но это не было редкостью. Эйгону, как и многим, было важно знать свои права и порядок действий хотя бы в самых распространенных случаях пренебрежения ими. Несколько статей из уголовного кодекса, изученные интересные прецеденты по спорным гражданским делам, немного по части дорожного движения и трудовой кодекс. А «О защите прав потребителей» практически впитывалось с молоком матери. — Знаю. Таковы наши демократические реалии. С молчаливой благодарностью Эйгон отметил, что дядя не стал развивать шутку про зануду или всезнайку, как типичный представитель дотянувших до выпуска троечников. А с улыбкой принял ответ. — Да, щелком не поклюваешь, иначе со всех сторон обступят. — Дядя знал о чем говорил: в интернете Эйгон прочел о его бизнесе. По просьбе дяди Эйгон коротко поведал о нескольких случаях, когда знания его выручили, и дядя после каждого с впечатленным видом кивал. Вероятно, с невыносимым жжением на языке, раз тут не нашлось места его очередной нелепости. Эйгона это не забавляло и не обижало — только бы на тон пониже. Перелет утомил. — Сестрица воспитала тебя… — он пожевал губу, подбирая слова, — в строгости. Эйгон окинул его хмурым взглядом. — Отнюдь. — Он даже немного растерялся. С чего можно было сделать такой вывод? — Слово «сестрица» прозвучало как-то пренебрежительно. Ты, вероятно, предвзят. — А «отнюдь» не прозвучало для тебя с привкусом песка? Потому что это явно какое-то ископаемое. — И снова пробубнил самому себе: — Где только отрыл такое древнее слово... До дяди, кажется, стало доходить, что гораздо увлекательнее будет вести беседы с самим собой, нежели с ним. Оставалось бормотание под нос перенести куда-то поглубже, в собственную голову. — Резонно, — согласился Эйгон. На самом деле Эйгон не пренебрегал современными словами и даже сленгом, используя их охотнее в общении с друзьями — то есть с теми, с кем он регулярно, но все же без предварительного сговора встречался в библиотеке. С участниками небольшой группки вчерашних школьников, которым случилось готовиться к экзаменам в одной библиотеке, и в перерывах между занятиями они делились своей абитуриентской болью, что свойственно друзьям… Эйгон полагал. — Ты, наверное, еще и веган до кучи? — Искренне интересно, почему ты так решил, дядя. — Ну вы все эти… осознанные ребята. Себя в приоритет ставите, эмоции проживаете, животных щадите. Когда как они испокон веков, — дядя вознес палец вверх, отпустив руль, — выращивались именно на еду, и мы бы без этой промышленности давно уже померли. — Удивительно слышать такое пренебрежение к осознанности от человека, у которого жена и трое детей, — со скользящим в голосе упреком заметил Эйгон. Дядя в ответ только пожал плечами и как будто задумался. Но явно о чем-то своем. — И, как ни странно, я с тобой согласен насчет этой агрессивной культуры веганства. Не терплю навязывания. — Как говорится, — весело хихикнул дядя, — мнение — оно как член. Хорошо, что у тебя есть, но совать его в лицо каждому встречному необязательно. Эйгон лишь мимолетно сморщился от неожиданно правдивой и интересной аллегории, но больше от того, что дядя произнес вслух слово «член»; он выглядел как раз тем человеком, который развеселыми эвфемизмами пользовался чаще, чем матом. Эйгон закончил: — Так что нет, я не из них. Но ограничения в питании есть. Мой организм отторгает белок. — Любой вид белка? В этот раз дядя совсем уже по-дурацки прыснул, и это пробудило неподдельный интерес в Эйгоне. — В чем теперь шутка? — Приятно, что ты все же подмечаешь мои попытки. — И с сияющим довольством лицом добавил: — Не буду утомлять тебя своим старперским юмором. — На самом деле шутишь ты как раз таки как мои сверстники. Слово «старперским» тебя только и выдает. — Ну, буду знать. — Дядя Эйгон пожал плечами. И, кажется, был решительно настроен сдержать обещание про «не буду утомлять». Но вдруг повернул голову и, смотря сквозь прищур, поинтересовался: — А какое слово надо было использовать? — «Бумерским», полагаю. — Да оно ж звучит кринжовее, чем «старперский»... Знаешь же, что такое кринж? Эйгон показательно смерил его взглядом. — Знаю, к сожалению.

***

Хелейна, жена дяди, оказалась на удивление сдержанной, тихой и даже какой-то отстраненной. Эйгон почувствовал с ней родство с первого взгляда (и абсолютное непонимание, как она сошлась с дядей Эйгоном). Хотя и складывалось ощущение, что это было не ее естественное состояние. Наверное, отпечаток усталости, наложенный многолетним проживанием под одной крышей с таким активным и энергичным человеком, как ее муж. По дороге в голове рисовались картины, как хозяйка дома, одетая в цветастый халат, кидается ему на шею, надавливая внушительным бюстом на грудную клетку, бесцеремонно «облизывает» ему щеки, треплет по волосам и приговаривает, как они рады принять его. Эйгон был приятно, крайне приятно удивлен, что его фантазии остались только фантазиями. Хелейна, бледная как смерть, в такой же блеклой рубашке вышла с младшим на руках в прихожую и немногословно, но любезно поприветствовала Эйгона. После того, как его скромный багаж был доставлен дядей наверх, а сам он усажен за стол, Хелейна извинилась и попросила разрешения покинуть их, потому что надо было уложить Мейлора. И, несмотря на мягкий протест мужа, не задержалась даже на несколько минут. Джейхейра и Джейхейрис остались с ними за столом с довольными лицами поедать макароны, выпрашивать у отца добавку фрикаделек и звонко смеяться над его нелепыми шутками. Да, Эйгон не ошибся насчет пятилеток. Поэтому у них с дядей и не вышло. Возможно, у дяди не выходило с людьми в целом — кто знает, почему он в жены выбрал такую эмоционально отстраненную и даже безрадостную особу. Эйгону тут же стало совестно, что взялся препарировать чужой брак. Но на правах такого же нелюдимого человека он имел право рассуждать о Хелейне. В какой-то момент чрезмерно усердствующий в любезности хозяин дома позабылся и уже почти уложил ему на тарелку фрикадельки в сырном соусе. Под напором пристального, впрочем, ничего особо не выражающего — ведь дядя ему ничего не должен — взгляда он исправился и предложил салат. И еще — промыть фрикадельки. Это в шутку, разумеется. И сам же с нее засмеялся… Кто еще, если не он? Только если Джейхейрис. Его сестра-близняшка смеялась сильно меньше. Эйгону выделили комнату, в которой даже был стол, где он тут же разложил учебники, ноутбук и тетради, несколько десятков выделителей, ручки, карандаши и массивную механическую точилку. Это было единственное яркое — желтое — пятно во всем его имуществе. Стиль его в одежде и в жизни отличался универсальностью, практичностью и скромностью оттенков, можно было даже сказать серостью. Эйгона все устраивало, а эта подаренная Визерисом — полной его противоположностью — точилка… не раздражала. Так что ей позволено было остаться. Прежде, чем начать повторение материала к завтрашнему экзамену, он решил сходить в туалет, чтобы позже ничего не отвлекло. Он, если уж погружался в материал или размышления, то очень глубоко и плотно, и любой посторонний шорох или собственная неуместная мысль жутко раздражали. Порой убивали весь настрой подчистую. Нет ничего постыдного в том, что бы в незнакомом доме заблудиться, но неудобно было тревожить домочадцев, разбежавшихся по комнатам, притихших после тяжелого дня. Но все же Эйгон уверенным шагом направился к тонкой полоске света посреди коридора. И почему-то замер в последний момент перед приоткрытой дверью. В тихой интимности шептались два голоса. Дядя сидел на кровати и рядом с ним в противном желтом свете бра вытянулась тонкая фигура. Хелейна опиралась руками на комод позади себя. На лице ее Эйгон разглядел беспокойство, прежде чем она снова заговорила, опустив взгляд на мужа. — Эйгон, я просто переживаю... Это странное предложение мира. Будто ты ей что-то должен. Рейнира собирается повесить на тебя заботу о нем? Дядя взгляд на жену не поднимал. Руки были сложены в замок, плечи сгорблены. Как будто учитель отчитывал ученика. Разговор явно был не из приятных, но интонации Хелейны отличались бесстрастностью, так что по ее репликам было сложно что-то понять. — Он взрослый лоб, Хел. Как на меня вообще можно повесить ответственность за него? — Дядя вскинул голову и было видно, как он расплылся в своей самой слащавой улыбке из того набора, что Эйгон успел изучить по пути из аэропорта. — Да и если так, я разве не позабочусь о нем? — Эйгон, — нахмурилась Хелейна, но в голосе сочилась странная нежность, уж больно походившая на жалость. — Ты о себе позаботиться не в состоянии. — Да ладно тебе. — Эйгон протянул руки и невесомо провел по ее запястьям, подманивая жену к себе. Хелейна неохотно сделала шаг навстречу и встала ближе. Дядя Эйгон сгреб ее руки в свои, нежно коснулся губами, а затем припал лбом к ее животу. — Хел, я могу... — Прекрати, — мягко потребовала она. Почти взмолилась: — Перестань. Мы с детьми приехали, чтобы Эйгону не было дискомфортно в пустом доме с дядей… — Который все потерял из-за своей глупости? — Который много пьет, — теперь тон ее был безжалостен. Вот как мал оказался лимит невозмутимости. — И ходит налево. — После этих слов Эйгон медленно отпустил ее руки, следом вскинул голову. — Через пару дней мы уедем, и, пожалуйста, в следующие выходные попробуй не напиться и сводить детей в парк. Ты обещал. Услуга за услугу: мы еще один последний раз притворились счастливой семьей, а ты притворишься, что тебе не плевать на детей. — Хел, мне не плевать, не говори так. — Зато твоей зависимости срать с высокой колокольни. С этими словами Хелейна неопределенным жестом тронула его макушку и направилась к выходу. Эйгон медленно сделал пару шагов назад, боясь подставы от какой-нибудь скрипучей половицы, а затем уже ускорился и не оглядывался, пока не оказался за дверью своей комнаты. Он почувствовал себя паршиво, уже жалел, что поддался любопытству. Теперь придется усерднее, чем обычно, пытаться сконцентрироваться. Сам он ненавидел все, что было связано со сплетнями, слежкой, подглядыванием... Ему вообще было откровенно плевать на жизни других, на большинство людей, если не на всех — не считая его семьи. Однажды только, ведомый странным интересом, что из себя представляла особа, которая забрала последний атлас Вестеросских земель со стилизованными под старину иллюстрациями, который в интернете не сыщешь, он проследовал за ней. В какой-то момент она раскрыла его и обложила трехэтажным матом, назвала психом, пригрозила заявить в полицию. С тех пор он несколько раз со стыдом вспоминал… и понимал, как жутко, должно быть, выглядел тогда. И то, что с девушками, кажется, у него не заладится. Впрочем, он особо и не страдал. Эйгон знал, что второй мамин сводный брат — дядя Эймонд, в молодости тоже был таким: только учился и учился, не искал женского внимания и, собственно, популярностью у противоположного пола не пользовался. Ничего — нормальным вырос. Правда, геем, как шутили некоторые — но не суть. Не то чтобы Эйгон равнялся на него или сомневался в своих приоритетах… Просто это подтверждало, что нет ничего ужасного в посвящении своего времени познанию мира, к жизни в котором только приспосабливаешься. Нарожать потомство и наделать ошибок успеется. Это он мысленно отвечал всем, кто норовил беспардонно залезть ему в трусы. И вот он почувствовал себя одним из них, нечаянно подслушав чужой разговор. Лишь этот факт и волновал. А в том, что люди имеют зависимости, разводятся и обманывают, Эйгон не находил ничего поразительного. Хотя неловкость ощущал: ради него устроили такое представление. К счастью, ему быстро удалось отмахнуться от стыда — а скорее, от отвращения, что он уподобился сплетникам, жадных до подробностей чужой личной жизни — и сосредоточиться на текстах. Мыслительный процесс только начал набирать обороты, как вдруг дверь за спиной слегка застонала, впуская хозяина дома. И, что уж, — хозяина этой комнаты. Правда, неоспоримый факт раздражения Эйгона не умалял. Неунывающий, кажется, никогда дядюшка с самодовольной улыбкой примостился задом на угол стола, чуть не смяв край тетради; Эйгон вовремя выудил ту из-под его ляжки. Попытавшись сдвинуть дядю, предплечьем провел по столу и уперся в бедро, плотно обтянутое джинсой. И теперь никуда нельзя было деть глаз от расстегнутой до пупка домашней рубашки. Ну, хотя бы дядя не упарится. — Как зубрежка продвигается, племянник? — Я не зубрю... И можешь убрать зад со стола? — В итоге свою просьбу он сообщил вслух. — Я знаю, что права качать тут не могу, но, раз уж ты и твоя семья были так любезны, я бы хотел в тишине подготовиться. Дядя загадочно улыбнулся — наверное, придумал очередную колкость. Но послушно поднялся… чтобы отойти к окну. Эйгон на такое только с шумом выдохнул: дядя полагал, что в его присутствии хоть одна живая душа могла сосредоточиться на чем-то, кроме него? Его вызывающего внешнего вида и праздной ауры? — Да, конечно, я буду тихим. — Дядя Эгг… — Эйгон не любил потакать чужим просьбам себе во вред, но что-то внутри кольнуло и на ум пришла идея компромисса. Добавить к «дядя» сокращенное Эгг, чтобы звучало более… свежо. Молодежнее, что ли, раз дядю это несколько задевало. В каждой шутке ведь была доля правды. — Выйти надо из комнаты, а не из моего личного пространства, в которое ты, бесспорно, тоже вероломно вторгся. Эйгон мог глаз отдать на растерзание, что дядю повеселило слово «вероломно»: он тут же обернулся через плечо — и лицо его лучилось подступающим приступом смеха, что он сдержал за плотно сжатыми губами. — Да уж, разница между нами и вправду два века. И младше я. Эйгон сдержанно кивнул: согласен. Теперь, когда дядя высказался в пятый раз об этом, то мог, наверное, смилостивиться и оставить его. — Мне нужно заниматься. — Эйгон нахмурил брови, потому что, как правило, никто не считывал его серьезный настрой из-за расслабленного большую часть времени лица. Эйгону по жизни приходилось утрировать собственные эмоции, чтобы быть услышанным. — И успеть выспаться. — И ты правда по собственной воле это делаешь, племянник? Не верю! — Под дрогнувший в раздражении кадык Эйгон раскрыл рот для повторной просьбы, когда дядя вернулся к столу. — Рейнира слишком строга к тебе. Она Джейса так же строила. И кем он стал теперь? — Успешным бизнесменом? — Эйгон дернул бровью. Напомнил: — Вы с ним партнеры. — Да, именно! — воскликнул дядя, просияв, словно за многие столетия впервые был услышан. Но Эйгон уж точно не считал себя тем, кто будет выслушивать его. — И невыносимым занудой. С ним теперь в одной комнате без открытой форточки не посидишь — сдохнешь нахуй! Ой, извини. — По дяде никогда нельзя было понять… Да, наверное, и не нужно было, ведь он всегда ходил по грани между серьезностью и клоунским антре. Вот и сейчас: не так легко было определить, искренни ли были его извинения в комплекте с приложенной ко рту рукой и карикатурно расширенными глазами. — Ты, наверное, к таким выражениям не привык. — Папа Деймон любит обсценную речь, — успокоил его Эйгон. — Третий язык, которым он в идеале владеет вместе с общим и валирийским. Шутка в присутствии того, кто за них отвечал в ста процентах случаев, странно заискрила на языке. Да и в целом шутить про членов семьи Эйгон привык только с братом, наедине. Дядя, словно экзотическое блюдо пытался распробовать, какое-то время озадаченно всматривался в него. — Верю, верю, — и в итоге широко улыбнулся. — «Обсценная», значит… А что у тебя тут, валирийский? — Он снова присел на стол и нагнулся, чтобы присмотреться к страницам pdf-файла на экране. Короткие и тонкие, небрежно уложенные волосы его однако выглядевшие не так плохо из-за благородного таргариеновского цвета, оказались у самого лица. Эйгон почувствовал аромат вишни. И пусть этот запах был приятен, его разозлил факт того, что дядя посмел придвинуться так близко — можно было уловить запах его шампуня. Ему бы стоило стукнуть дядю еще в аэропорту, когда тот полез обниматься без спроса, будто между ними связь была крепче, чем у древних наездников с летающими ящерицами. Но Эйгон был пацифистом, да и драться не умел. Ну не любил он прикосновения, не любил вторжение в личное пространство, не любил близость. Брезговал — и все тут. Или заставил себя думать, что брезгует, чтобы не нуждаться. Ему в свое время пришлось не нуждаться. Когда в детстве одно за другим случились несчастья: Люк попал в аварию и остался без ноги, Висенья умерла, не прожив и нескольких дней в реанимации. И они с Визерисом остались без внимания на многие-многие годы. А теперь Эйгон уже не нуждался ни в ласке, ни в заботе, ни в хрупких эмоциональных связях. Его брат же, наоборот, вырос тем, кто этого горячо жаждал и вешался на каждого, кто проявит к нему чуточку интереса. — Дядя Эйгон, выйди уже! Дядя вскинулся, выпрямил спину и соскользнул с края стола. Понаблюдав какое-то время за его ходящими желваками, он снова вполушутку скривил губы в извинении, хотя явно не до конца понимал, чем вызвал такой гнев. Гнев, который крайне редко искажал его лицо. Эйгон второй раз за вечер пожалел о своих действиях. — Прости-прости, — пролепетал дядя и смиренно поплелся к двери. Да, Эйгон готов был признать, что ничего такого дядя не сделал. Старался быть дружелюбным и внимательным, как умел. Да и просто был собой — вот какой есть, без ужимок и лукавства. Эйгона и без того считали грубым за молчаливость и угрюмый вид, но тут он правда переборщил. Справедливости ради, не рассчитал он, потому что как-то само вырвалось. Обычно Эйгон мягче высказывал даже самое острое недовольство. — Дядя Эгг… — тихо позвал он, когда ручка двери заскрипела. И оглянулся. — Можешь помочь с диктантом по валирийскому, если хоч… — Все для любимого племянника, — незамедлительно просиял он, обернувшись тут же, будто только этой реплики и ждал.

***

Вступительный экзамен по валирийскому был успешно сдан. Хелейна, все еще притворяясь хранительницей погасшего очага, приготовила домашнюю пиццу. И в этот раз пообедала с ними, пока Мейлор наслаждался послеобеденным сном. В следующие дни, после истории и обществоведения, она снова приготовила пасту — на сей раз веганскую. И даже учла особенности его питания при приготовлении праздничного торта. Эйгон был благодарен за такую заботу и еще за то, что Хелейне, в отличие от остальных окружающих его людей, было достаточно кивка головы в знак той самой благодарности. Даже если внутри у Эйгона хватало энергии на гораздо большее. Не особо получалось правильно это выражать. Эйгон, привыкший к шумным трапезам и успешному восстановлению после в тишине комнаты, подумал, что грустно будет уезжать из гостеприимного дома, зная, что тот на следующий день опустеет и уже навсегда. Желая поменьше стеснять семью, в которой несчастной женщине приходилось делать вид, что она счастлива, на четвертый день Эйгон после утреннего экзамена долго гулял по городу и вернулся позже обычного, заверив, что он в порядке, сыт и собран. А вечером ему уже предстояло стоять у стойки регистрации для отлета домой. В конце Эйгон, как умел, искренне, но скудно поблагодарил всех за радушие, взглядом умоляя не совершать попытки его обнять на прощание, поехал в аэропорт... Но почему-то, почему-то в салоне такси начал размышлять о том, какой невыносимо одинокий вечер ожидал дядю. Дядю, который, как и он, наверное, слишком быстро привык к красивой картинке, уверовал в ее неподдельность. Сегодня, после того как Хелейна с детьми уедут, его будет ждать разочарование. Знакомое до боли — кажется, не в первый раз его жена это делает, — и новое, болезненное до тошноты. В гостиной, в которую переходила короткая прихожая, горел свет, включая все встроенные в потолок светильники и бра. А перед диваном, на котором явно нетрезвый дядя разлегся так, что колени были выше головы, мерно бурчал телевизор с изогнутым экраном. На стеклянном столике стояло несколько бутылок пива. Одна, две, три, четвертая в руках, посчитал Эйгон, разуваясь. Он опустился на диван рядом с дядей, буравя его взглядом, будто и впрямь верил, что получится пристыдить человека в таком состоянии. Не получалось отделаться от чувства, что он несет часть ответственности из-за подслушанного разговора. Дяде просто надо было не пить — и он бы мог стать чуть… счастливее. — Племя-я-янник! — Дядя Эйгон, наконец отвлекшись от чрезвычайно увлекательного прогноза погоды, заметил фигуру сбоку. Тут же кинулся на грудь, пристроив голову где-то на середине плеча. — Вернулся, что ли? Эйгон с легким налетом отвращения на лице попытался скинуть рукою руку дяди, которая растянулась поперек груди и сжала крепкой хваткой его другое плечо. Но тот ни в какую не хотел отцепляться. Вторая рука с бутылкой пива просунулась между диваном и его взмокшей спиной. — Хелейна скоро вернется, — горячим дыханием заверял он куда-то в подмышку, еле шевеля губами. — Ты… что, что-то забыл? Эйгону было совестно продолжать врать: дядин секрет — секрет уже только для него. Хотя он понимал, что пристыдит его еще сильнее, сделает больнее, но честность превыше этого. — Я услышал ваш разговор случайно, я приношу извинения. Я знаю, что вы с Хелейной в разводе. — Что ж, — промямлил дядя, причмокивая, а затем чуть приподнялся и улегся щекой на его груди, — тогда я должен сознаться. — Дядя Эйгон с неясным намерением потянулся к его уху, но сил хватило ненадолго. В итоге он устало уронил голову Эйгону на плечо. — Хелейна не придет, — и пьяно хихикнул. — И торт вообще-то готовил я. Хел не умеет готовить торты и не любит их. Потому что, — он слегка повысил тон голоса, чтобы тот больше походил на женский, — никакого сладкого в этом ебанном доме! Где-то за спиной Эйгона стояла неприкаянная бутылка пива, потому что дядя давно отпустил ее и прислонился ладонью к его влажной на пояснице рубашке. Эйгон завел руку за спину, чтобы спасти себя от участи быть облитым пивом, которое в любой момент грозилось вылиться из открытого горлышка. Дядя недовольно поерзал на его плече. Эйгон подался вперед и поставил бутылку на пол, заодно воспользовался моментом, чтобы оттолкнуть от себя прилипшего родственника. Но по возвращении в исходное положение обнаружил только большее желание. Дядя прижался плотнее и потянулся к его шее, слабым голосом бормоча: — Ты так вкусно пахнешь... — Я обычно пахну… Эгг! Дядя. Впервые в жизни, Эйгон полагал, ему пришлось испытать это… странное жжение на щеках и пульсацию в груди. Ему было неловко! И ведь дядя прекрасно осознавал, как это неуместно, но продолжал, приникая, подниматься выше. Пока в конце концов не коснулся губами тонкой кожи на шее. Пока не лизнул… Эйгон больше не мог сдерживаться — лимит добродетели на сегодня был исчерпан. Но и касаться дяди полноценно тоже не хотелось, не моглось. Так что вместо удара — в его мечтах, где он умел драться — или оплеухи Эйгон надавил тому на подбородок нижней частью ладони, пытаясь отодвинуть голову. Пальцы его мельтешили перед глазами дяди, пока тот упрямо пытался приблизиться вновь, но вскоре сдался... своеобразно. Дядя прикусил большой палец руки, которая уже ощутимо болезненно давила ему на подбородок. Почувствовав слюни на пальце, Эйгон ожидаемо испытал отвращение. Ему и к сухим-то телам людей было неприятно прикасаться, а уж что до разного рода жидкостей… Но это было не всем, что довелось испытать. И странный жар не только от прикосновения, но и от вида дядиных губ, сомкнутых вокруг фаланги его пальца, он предпочел игнорировать. — Да что на тебя нашло!.. И почти сразу отдернул руку, невольно освободив путь пьяному и лишенному даже малейшего стыда взрослому. Он был слишком настойчив для человека, которого так разморило от трех бутылок пива. Слишком резв и полон сил. Эйгон в итоге перестал пытаться противостоять. Позволил дяде припасть к его шее снова, позволил даже втянуть нежную кожу губами. И тот вдруг стал таким покорным и тихим. Медленно вылизывая его шею, потираясь носом, прижимаясь к нему, слово продрогший котенок. Может, он бы мог даже уснуть в такой позе — и, судя по замедляющимся движениям языком, он почти. Ощущая легкие уколы щетины, Эйгон жмурился сжимал челюсти, не уверенный, что пытался сдержать только стон отвращения. Когда горячие подушечки пальцев коснулись выступа тазовой кости, забравшись сначала под футболку, а затем за край резинки брюк, Эйгон понял, что пора. Ему снова предстояло сделать дяде больно. Сделать еще более неловким их взаимодействие. Однако честность была превыше всего. И он точно не позволит ему списать все это на пьяный дурман, что бы ни значили эти его действия. Потому что никакого дурмана и не было. — Ты ведь не настолько пьян, дядя Эгг. Тот замер. Закончил с поцелуями, с шерудящей по спине рукой, с другой рукой, рыскающей по животу. Замер. И с губ слетел невеселый вздох. Этот еще осел горячим пятном на шее, а следующий уже нет. Он сгорбленно сел и оперся локтями на колени. Несмотря на пьяное дыхание, которым дядя запятнал его одежду, Эйгон все еще чувствовал сладкий запах вишневого шампуня. Сиплый голос разрезал мрачную тишину: — П-прости… снова. Не знаю, что на меня нашло. — Мне бы хотелось, чтобы мы это выяснили, потому что это было… странно. — На самом деле Эйгон обращался с этой интонацией только к своему телу, что вдруг так реагировало на прикосновения. — Нечего тут выяснять, просто помутился рассудок. Пропитой мозг, — он постучал пальцем по виску, не поднимая головы. — Можешь меня ударить. Хотя ты же пацифист. Эйгону очень не нравилось, когда ему приписывали ложные характеристики. Но еще больше его бесило, когда люди угадывали что-то, что он — нет, не скрывал, но о чем предпочитал не распространяться. Почти обо всем. Он нахмурился и мягким вопросительным хмыком потребовал пояснения. — Иначе ты бы давно мне врезал. — Может, я не хотел делать тебе больно. Но если надо будет, я сделаю. — Все, что тебе надо — уехать. Почему не улетел? Дядя повернулся к нему. И вдруг его блестящие от чрезмерного облизывания губы растянулись в лукавой улыбке. Эйгон чувствовал, как позорно пылают щеки, но глупо было их прятать. Он сделал вид, что ничего необычного с ним не происходило. — У меня к тебе предложение… было. Теперь я уже не уверен. — Что за ценное предложение, племянник? Что ты аж самолет пропустил. — И следом запричитал: — А Рейнира-то мне голову открутит... Что-то Эйгону подсказывало, что он не о мокрых касаниях к шее переживал. — Если ты не против, я бы хотел пожить у тебя. Если поступлю, конечно. — Но у тебя же тут приятель, — недолго думая, возразил дядя. — Я думал, ты у него останешься. Или снимать будешь. — У приятеля есть девушка, — Эйгон коротко пожал плечами, — да и знакомы всего ничего. Я собирался искать квартиру, но раз, как оказалось, ты живешь один, я подумал, что мог бы скрасить твое одиночество. — Зачем тебе жить с дядей-старпером в?.. — В роскошном красивом доме, который обойдется мне в несколько тысяч на продукты и воскресную уборку? — Хочешь быть моей домработницей? — Нет, просто мог бы помогать по мере сил. Особенно с этим, — он поднял с пола бутылку и с характерным звуком опустил на столик перед ними. — Ну, с этим, знаешь, мне помощь не нужна, справляюсь прекрасно. — Дядя Эйгон с гордой улыбкой слабо похлопал рукой по пока еще плоскому животу, что грозился однажды превратиться в пивной живот. Эйгон подумал задней мыслью, что в его взгляде промелькнуло нечто новое, потому что лицо дяди как-то подозрительно смиренно расслабилось под его напором. К совместному проживанию с цирковым артистом в отставке он, наверное, сумеет привыкнуть. А приятнее всего была мысль, что ему удастся доставить как можно меньше хлопот. Маме не нужно будет выделять финансы на съем жилья, дяде он едва ли будет мешать — повезет, если столкнутся на кухне с утра пару раз в неделю. И Эйгон все еще чувствовал подобие ответственности из-за невольно раскрытого секрета; секрета детей, которые были лишены отца из-за его зависимости. Чувствовал тоску по чьему-то испорченному детству, хотя его детство было испорчено иным образом. Уж очень хотелось попытаться хоть что-то исправить, хоть для кого-то… Заодно, пока он тут. И хоть разок, на одно короткое мгновение, ощутить покалывающий жар внутри — не стыдливый, а приятный, желанный. Да и пусть смущающий — ради богов, в которых он не верил, какая уже разница.