Руками не трогать!

С тарелки на него смотрела яичница с бледно-алым сердечком из кетчупа. Эйгон отвлеченно водил пальцем по столу, собирая капли в одно маленькое озеро. И не мог шелохнуться. Начать есть или уйти? Что-то сказать, убежать на пары? Оставалось дождаться дядю, который с утра успел встать, побегать, приготовить им завтрак. Ему… себе. Им вместе. По всей видимости, у дяди радужная картинка сложилась в голове крайне быстро и легко. Эйгону так не повезло. — Доброе утро. — За спиной раздался стук двери, а потом пыщашее прохладой влажное тело пристроилось сзади. Дядя заскользил пальцами по его запястью, губами — под ухом. — Прости за сентиментальность. И он явно говорил не обо всем этом, а это дурацком сердечке. Его волновало только сердечко из кетчупа. — Доброе, — хлестанул Эйгон сдержанным приветствием, все еще не пошевелился. — Решил наверстать упущенное? — В смысле? — Дядя Эгг развернулся к нему с напряженным лицом, призрачные остатки улыбки исказили чистую новую эмоцию. — Я не твои дети. И не Хелейна. — Ты чего? Эйг… — На миг показалось, что дядя разозлится, как в тот раз — в ситуации с его подружкой, сверкнет гневно глазами. Но даже если и собирался, он в себе это подавил. — Что случилось? Много что случилось, даже смешно задавать такой вопрос. И случилось то, что Эйгон раз за разом переживал один и тот же сценарий. Когда Люку стало получше, мама вдруг вспомнила, как много моментов потеряла с ним и Визерисом. Как много упустила сама — ведь в хлопотах с Люком было не до веселья. Мама очень хотела наверстать упущенное… Видимо, у дяди, как у непутевого родителя, тоже появилась такая потребность. — Эйгон, что случилось? — повторил он и протянул руку по столу, но не получил желаемого контакта. — То есть я знаю, что случилось… между нами, но я думал, эффект будет другим. Эйгон все смотрел на яичницу перед собой… И ясно понимал, что ни несчастное яйцо, ни дядя Эгг не виноваты, но слова сами толпились на кончике языка, от нехватки места срываясь в пропасть. Он бросил бесцветно: — Ты хотел за ручки по парку ходить? — Нет... Зачем по парку? Здесь, в нашем доме. — В твоем доме. В котором ты мне любезно позволил жить... — А, — цокнул дядя Эгг, — это ты со мной так за аренду расплатился типа? Эйгон царапнул его взглядом исподлобья, с ужасом отмечая, что дядя больше не станет терпеть. На лице снова искрилась маска напускного веселья и ехидства. — Как и ты мной за мамино прощение? — Ты!.. Блять. Дядя Эгг выдохнул и прикрыл ладонью глаза. Эйгон проследил, как с его волос капает вода на напряженные плечи. Отголоском зазвучал собственный злой голос. Он понял, что ляпнул совсем не то, о чем думал. Естественно… — Прощение? Я никогда не надеялся на прощение. Я хотел побыть полезным. В настоящем. Ты сам говорил, что прошлое не изменить. Так с чего бы мне?.. И при чем здесь это сейчас? Если бы Эйгон знал при чем. Если бы мог назвать каждое из новых чувств, что роились в голове черно-белым вихрем. — Я не… Он хотел увидеть подтверждение своим страхам — в языке чужого тела, уловить холод в голосе. А не обнаружить на столе приготовленный для него завтрак. Как если бы это был самый обычный день в их жизни. В далеком будущем, когда Эйгон сможет поверить, что все сделал верно. — Не буду спрашивать, что тебя беспокоит. Потому что я знаю. По себе. — Дядя Эгг в этот раз успел дотронуться до его сжатого кулака на столешнице. — Но прошу, не надо так со мной. Я держусь из последних сил. Думаешь, мне не хочется обматерить тебя? Себя. Нас. Сказать, чтобы ты прекратил делать это. Прекратил таким быть… Пойти напиться и снова стать счастливым там, где счастье раздают за бесплатно. А не там, где нужно за него бороться. И работать над собой. И быть для кого-то, а не только о себе думать. Дядя Эгг с мольбой и жгучим отчаянием заглянул ему в глаза, склонив голову. — Прости. Я не хотел стать твоей причиной пить. Дядя Эгг подошел и скользнул между его телом и ребром стола. Притянул за талию. Эйгон сгорал от стыда за свои слова и из-за этой беззастенчивой близости. — Сделай кое-что… Для начала прекрати звать меня дядей. — Чужое дыхание опалило губы. — И поцелуй. Если хочешь. И если хочешь, спроси себя почему. Если нет, я отстану. Только скажи, почему нет. Убедительно. Но Эйгон так ничего и не сделал. Дядя потянулся с надеждой: пару раз мазнул по его приоткрытым губам. В ответ не получил ни взгляда, ни поцелуя, ни удара.

***

— Послушай, братишка, — вдумчиво вещал Визерис с экрана, после того, как оглушительно громко заскулил от радости, когда услышал о… некотором интересном Эйгону человеке в окружении. — Я знаю, что мы росли в странной семье. Вниманием не баловали, так скажем. И ты сейчас думаешь, что тебе эта вся ласка и любовь нафиг не сдались. Но ты позволь хотя бы ей быть. И там увидишь… что очень нуждаешься. — Под конец своей речи Визерис слегка скис: нелегко было озвучивать эту правду. — Да если б не ты, я бы так и не узнал, что меня можно любить просто так, поэтому… — И тебе все равно этого мало? — Виз на это вскинул бровь. — Ты ищешь любовь в стольких людях… Последнее, что Эйгон хотел — это обижать брата. Не стоило в дурном расположении духа что-то высказывать, но оно давно просилось наружу и сорвалось с языка. — Так. Мы вообще сейчас не обо мне… И если ты про Ларру, мне кажется, она та самая. — Ты про всех так говоришь. Я уже десятый раз слышу. — Я говорю, я тут при чем?— возмутился брат, повысив голос. — О тебе речь, блин! — Еще как при чем. Ты мой брат. Я это ты, ты это я. Мы росли с одними и теми же родители. И проблемы у нас общие. Только ты влюбляешься в ответ на любое мало-мальски доброе к тебе отношение. Я не могу на это смотреть. — Так не смотри! А ты убегаешь от любого чувства привязанности, как будто это отрава какая-то. Кому из нас хуже? Визерис не собирался терпеть: парировал с присущей ему желчью в голосе, но гораздо щадяще. Это ведь все еще был Эйгон. Он слышал, как брат распекает поистине неугодных ему людей. — В процентах результат сравним? — Ты невыносим, — на губах промелькнула улыбка. — А я тебя выношу. И люблю. Но ты мне достался по наследству. Прикинь, если тебя кто-то осознанно выбрал любить? У-у, помянем этого смельчака. Эйгон показательно надул губы. — Не такой уж я и сложный. — Иногда бываешь. Вот сейчас особенно. Признайся уже ему… ей… Кто у тебя там? — Человек. Так Эйгон сказал. Все остальное не сказал. Визерис думает, что у них отношения на самом начальном уровне и то дружеские. — За спрос в морду не дадут. Так Люк говорил, помнишь? — Почему «говорил»? — Ну, он сейчас особенно присказками не сыпет. — Это точно. Это точно. Ведь он сам дяде недавно говорил, что птичке нужно рассчитывать на свои крылья. Пусть и дадут в морду — морда крепкая. Но вот ситуация, расписанная брату, мало общего имела с реальностью. Тут ведь сердце разобьется — не соберешь, если однажды, таким же обычным утром, Эйгон перестанет быть нужен. Он всегда полагал, что сердце у него стальное, закаленное именно из-за сосредоточенности на выживании; Эйгон не отвлекался на другие вещи. А едва пульс зачастил от чьего-то ласкового взгляда и касания, эта иллюзия спала. Но если сила и правда изменяется умением подниматься, а не талантом не падать вовсе, то очень глупо отсиживаться в своей башне и хвалиться целыми коленками. — И как там Ларра? В этот раз с экрана не забрызжело восторгом и нетерпением: вместо сияющих влюбленных глаз на него смотрели немного тоскливые, обреченные. Но всегда такие живые. — Пошутила, что подождет. — В смысле? — Ну, она же не дурочка. Увидела вживую и сразу поняла, что я тупой семнадцатилетка. Но в щечку поцеловала. — А ты сколько сказал? — изумился Эйгон. Зря он подозревал Ларру: не было у нее никаких странных наклонностей. Кроме веры в то, что ее предки — кошки. Хотя теория о происхождении Таргариенов от огнедышащих ящеров тоже навевала образы палаты с мягкими стенами. — Неважно. Сказал и сказал, — брат пожал плечами. — Так вы больше не общаетесь? Ты же… — Я тоже ее подожду, — его голос звучал напряженно. Но Визерис не мог злиться или расстраиваться долго. Он всегда ярко пылал и легко отходил по окончании пожара. — Пока она не будет готова к присутствию в своей жизни такого опытного, искушенного, искрометного и обаятельного мужчины. — Опытного, — усмехнулся Эйгон. Нашел чем поражать второкурсницу. — Опытного в чем? — А тебе все расскажи... — Эйгона окликнули, когда он отошел к письменному столу. — Эйг, признайся ты уже и забудь, если не взаимно. Чего страдать? Визерис — подумать только! — всегда был гораздо практичнее него. Выступал за как можно скорое признание: бежал, спотыкаясь, объясняться в чувствах. Так сказать, рационально распоряжался ресурсами. Он просто на генетическом уровне не умел безответно страдать по кому-то и после отказа его чувства обычно быстро пропадали. — С каких пор ты меня Эйгом зовешь? — Чо? Не знаю… А чо? — Визерис коварно хихикнул. — Может, стоит звать тебя Эгги? — Замолчи, пожалуйста, пока я тебя не отключил. Нам еще надо кое о чем поговорить... — Вот теперь стало действительно страшно. Тут детали не опустишь, чтоб смягчить. Надо было все в точности произнести, каждую мысль, в которой он и сам еще не был уверен. — Виз, насколько сильно ты меня возненавидишь, если я поступлю на другую специальность?

***

— Ты что, плачешь? Конечно, плачет, это очевидно. Неужели общение с дядей Эггом настолько дурно повлияло на него, что он начал говорить тупейшими репликами из кино? Дядя выглядел, как тот, кто сейчас начнет рассказывать о попавшей в глаза мухе. Он стыдливо отвернул лицо, прикрыв заплаканные глаза, и лишь коротко утер подбородок. Дядя сидел на ковре, поджав ноги и спиной прислонившись к изножью кровати. Рядом стояла миниатюрная бутылочка с темно-янтарной жидкостью. — Я не открывал ее, — тут же защитился дядя. — Но хотел. — Все еще хочу. — Эйгон с нарочито тяжелым вздохом присел рядом. Конечно, дядя быстро сдался, повернул голову — и их лица нашлись в сантиметре друг от друга. — И еще хочу поцеловать тебя. Но не буду. — Ты используешь секс и алкоголь, чтобы забыться, — с расстановкой проговорил Эйгон. — Но меня не надо добавлять в эту схему. — Я никогда и не думал, — запротестовал дядя Эгг. — Если бы рядом с тобой я забывался, то как бы мочил умопомрачительные шутки, которые ты ненавидишь? — Не ненавижу я их вовсе. Хорошие шутки. Дядя засмеялся сквозь слезы, дрожащие в голосе. И Эйгон подумал: как он умудряется одновременно быть таким невыносимым в своей искренности и постоянно прятать за смехом свою боль? У Эйгона сожаления и вина были написаны на лице, и он и не думал менять эту привычку. — Я тоже хочу тебя поцеловать. На удивление… — Он выразительно оглядел раскрасневшееся лицо, взъерошенные волосы и влажный нос. — Что тебя расстроило? — Не знаю. Просто все навалилось. Мама ведь просила быть нормальным. А я не справился еще раз — после того, как уже не справился. Даже о тебе позаботиться не смог. — Она звонила? — Да… Позвонила. Сказала, что увезла детей и Хелейну на дачу. Отдохнуть. — А что еще сказала? — Эйгон успокаивающе погладил дядино предплечье, уложенное на согнутом колене. — Чтобы я дурью прекращал маяться. Привел себя в порядок и приезжал. Просил прощение. Обещал измениться. – А ты хочешь меняться? Эйгону вот не хотелось. Визерис незадолго до этого сказал, что раз его и такого кто-то выбрал, то будь он чуточку более открытым и веселым, на него бы и вовсе вешались. Но Эйгона эта возможность не прельщала. — Хотелось бы, чтобы в этой бутылочке мне не мерещилось решение любой проблемы. — Тогда не ищи его в своей сокровищнице, — он ткнул пальцем на мини-бар в стороне. А потом приманил его лицо за щеку. И разрядом обдало их обоих. — Смотри на меня. Или на кого-нибудь еще. На Хелейну и детей. Ищи там. Непривычно было касаться дядю такими трепетными жестами, но с каждым часом Эйгон привыкал все больше. А гулко бьющееся сердце рядом с дядей уже казалось родным, присутствующим тут с рождения. — Ну, если на Хелейну смотреть… Она просила проконтролировать доставку фортепиано. Джейхейра выказала ненавязчивое, так сказать, желание научиться играть. Не хотел им щенка дарить, чтобы у Хел крыша не поехала от его тявканья, так теперь от пианины уши завянут. Хочешь со мной поехать? — Эйгон кивнул не задумываясь. — А ты что хотел, когда зашел?.. — Ты сказал, что нужно поцеловать тебя, когда приму решение. — О-о, — промурлыкал дядя, предвкушая, — так ты не разговаривать пришел. И, опустив согнутую ногу, которая их разделяла, потянулся к нему. Эйгон был вынужден разрушить сладкие фантазии, которые тот успел настроить. Дядя поцеловал уложенные ему на губы пальцы и вскинул пронзительный взгляд голубых глаз. — Я должен сказать. Предупредить, что не смогу тебе давать… то, что ты хочешь, так часто. — Ты дурачок? — Нет, это не связано с моими интеллектуальными способностями. — Дядя Эгг шутку оценил, но засмеялся беззвучно, чтобы не сбить его настрой. — У меня слабая половая конституция. Да у меня все слабое. Тяга к еде, к развлечениям… Я как-то и без этого справлялся. Наверное, я поломанный. — Еще раз так скажешь… Не знаю, что сделаю, но придумаю что-то очень изощренное. Что ты не любишь больше всего? — Эйгон упрямо молчал. — Тих-тих, помедленней, я записую. Эйгон, выдержав паузу, начал мечтательно: — Не люблю… массаж. И когда меня кутают в плед во время дождя. И готовят для меня кофе. И медленно целуют. Сущая мука. — Не-ет. Ты совсем не дурачок, — заключил дядя. И томительно долго оставался на расстоянии, по капле подаваясь вперед. — Ты очень умный. И хитрый. — Влажный вздох мазнул под ухом. — Самый лучший. Прекрасный. Красивый. — Под ловкими пальцами через петли протиснулись несколько верхних пуговиц. Дядя прошелся подушечками пальцев по ключице, прежде чем коснуться ее поцелуем. — Мой драгоценный… Эйгон крепко стистнул длинный ворс ковра под ними, зажмуривая глаза как перед погружением в воду. «Глаза щипало» с непривычки каждый раз. Но все кончилось не успев начаться. — Ох, блять… — дядя медленно отстранился и туго сглотнул. — Не хочу с пятном на штанах за фортепьяной ехать. — Дядя… — Все, все, подъем! Погнали. — Он подскочил на ноги. — За фортепьяной по твоей вине-е…

***

В квартире у Хелейны повсюду были дядины следы. Другой части его личности — отца и когда-то мужа. Сейчас в прихожей стояли ботинки, висела куртка. И семейная фотография на столике в скромной гостиной с махровым ковриком. Плохих следов не было — в холодильнике без пива. Но в кухонной тумбе за пакетами диетических печений и хлебцов, выглядывала пачка сладких вафельных сэндвичей. В глаза очень кидалось, Эйгон догадался и сам, но дядя подтвердил. — Ну все, спасибо еще раз, мужики. — Входная дверь захлопнулась за грузчиками. Коротко пошуршал веник по песку на полу, и вскоре дядя зашлепал домашними тапочками на кухню. — Да-а, притащил одну пачку, пока Хелейна не видит. Пусть потихоньку привыкают к убийственным дозам сахара. И учатся экономии. До следующего прихода папки. — Он забрал пачку из рук Эйгона и спрятал на прежнем месте. — Хотя пока я один подъедаю, когда прихожу. — Милая квартира. — Ага, — отозвался дядя, обходя стол. Уселся за него и растекся по столешнице, уронил голову прямо лбом в нее. — Хел, конечно, в чем-то строга, но хорошо хоть не «бежевая мамочка». — Я бы мог иногда приходить сюда? Помогать тебе. — Хочешь с малышней сидеть? — Дядя вскинулся с растерянным видом. — И не смущает ничего? — А что меня должно смущать? Они и мои родственники тоже. — Ну, как же... — И без дядиных ироничных ужимок, было понятно, что он имеет в виду, но Эйгон упрямо смотрел и ждал, как он выберет назвать это новое обстоятельство. — Ты же им теперь типа мачеха. А они и не ведают, бедные крошки. Эйгон ухмыльнулся и неодобрительно замотал головой. Просто ужасное слово подобрал. — Ты думаешь, я после этого стал плоской два-дэ фигуркой? И все остальные мои качества стерлись? Я только твой… любимый племянник и все? Дядя Эгг не на шутку напрягся: аж расправил плечи, поверив в его вопросительные возмущения. — Да нет, я… Нет. Просто… — То-то же. — Карикатурно колкий взгляд должен был дать понять, что это всего лишь издевка. И все же, вопросы Эйгон задал справедливые. Это был единственный способ не сойти с ума: не забывать, кем он был еще. Кем стал. Теперь чей-то друг, теперь студент. Быть чьим-то возлюбленным — не его единственная роль, неблагодарно будет зацикливаться на этом. Птичка шагает по слабой ветке, птичка думает о ветре, о собственных перышках, об оставшемся пути, не только о треске. Нужно сосредоточиться на всем сразу, чтобы не оплошать. Эйгон всегда это умел. Его не делает плохим человеком, если он влюблен в дядю, а дядя любит его. Эйгон — это еще много чего. А дядя — это неправильно… Дядя Эгг — это щемяще. Дядя Эгг — недоступная ему прежде связь. Дядя Эгг — это его маленькая мечта. И большой секрет. Эйгон-старший Таргариен — его первая влюбленность в осознанном возрасте. Эйгон-старший Таргариен тут как тут подоспел, пробуждая ото сна своим близким присутствием. Эйгон пристально всматривался в ясные глаза, позволяя чужим рукам скользить по его бедрам и выше, к талии. Ждал, в какой момент треснет его каменная маска. Но дядя неожиданно просто сгреб его в объятия. Эйгон дал ему несколько секунд, а потом, дурачась, вырвался и побежал из кухни. — А знаешь, — крикнули ему вслед, — кто больше всех нуждается в объятиях, быстрее всех от них и убегает. Дядя Эгг, посмеиваясь, вскоре встал рядом. Пальцы Эйгона бережно, не вырывая звук, водили по клавишам фортепиано в углу гостиной. — Умеешь играть? — Почему фортепиано? Не синтезатор, например? Он не такой громоздкий и тяжелый. Эгг отвлеченно ударил по самой последней, максимально писклявой клавише. И начал двигаться к середине. Дзинь-дзинь-дзинь. — Хелейна хочет, чтобы дети знали не только современные, упрощенные гаджеты. Она им еще тетрис купит, отвечаю... За аутентичность она кароче. И, видимо, — он гордо усмехнулся, — чтобы знали вес своим капризам. Скажу детям, что в одного тащил эту дуру. Тогда есть шанс, что Джейхейра не передумает через неделю. — Эйгон не уступил клавиш, когда дядины руки подобрались к нему. — Так ты умеешь играть? — Меня отдавали в музыкальную школу. Так, чтобы было. Как у всех. Но потом не до этого стало, я и курса не проучился. Могу мелодию на трех клавишах сыграть. — Да ты врешь. Я уверен, ты освоил все искусства в мире. Потому что ты вылитая муза. — Поздновато для пикаперских шуточек. Поверх руки Эйгона опустилась теплая дядина ладонь; от кончиков пальцев до солнечного сплетения пробежало искрящееся волнение от этого прикосновения. Эгг почти невесомо и крайне щекотно заскользил вверх к костяшкам. — В арсенале моих пикаперских шуточек первая — про белок. Просто говорю. — А ты играешь? Проигнорировав его вопрос, дядя продолжал изводить его щекотными касаниями. Но Эйгон на них никак не отзывался, упрямо ожидая ответа. Пока Эгг наконец не подлез рукой под его ладонь и не проиграл короткую мелодию. Больше, чем на три клавиши. — Конечно же, мое творческое начало хотели задавить на корню, но я не сдался. — Эту безрадостную деталь из детства дядя Эгг промурлыкал ему на ухо, и Эйгону стало ужасно стыдно, что он загорелся от такого легко, будто пропитанный маслом фитилек. — Я еще и на гитаре играю. И крестиком вышивать умею. Эйгон резко сжал дядину руку, втискивая свои пальцы между его, передав искрящийся на кончиках нервов разряд. И Эгг развернул его за бедра, впечатывая задницей в инструмент. Болезненно взвыли клавиши, крышка хлестко стукнула следом. Эйгона походя усадили сверху. Ему пришлось обвить дядины бедра, чтобы не соскользнуть с узкой поверхности. Пока Эйгон ловил губами беспорядочные влажные касания, каждый раз притягивая дядю за волосы, потому что тот упрямо рассыпал поцелуи ниже, весь остальной мир расплывался перед глазами. И только детский рисунок в самодельной рамке на противоположной стене мелькал ярким пятном. А потом Эгг потянулся к бляшке его ремня, и Эйгон очнулся — как холодной водой окатило. — Дядя, мы не будем ничего делать на фортепиано твоих детей, — заявил он и опустил ноги. — Ладно. — Не очень-то «ладный» вздох упал на его ключицу. — Есть и другие возможности. — И не на кровати твоей жены. — Ладони уперлись в грудь, предостерегая, но Эгг упрямо тянулся к его лицу, даже когда расстояние уже было невозможно далеким. — Вообще не здесь. — Хорошо, хорошо. Руки убрал. — И действительно убрал, но остался стоять дразняще близко. — Только смилуйся, прекрати звать дядей. — О, так теперь тебе неловко? — Не неловко, — ухмыльнулся он. — Наоборот, возбуждает. Эйгон изумился его наглой откровенности. — Даже так. Значит, когда я зову тебя Эйгон или Эгг, тебе не так нравится? Дядя неряшливо заклевал его в губы, прерываясь на каждое слово: — А это. просто. срывает. крышу.

___________

Хелейна, как всегда, первым делом не давала упасть духом ему. Смотрела ласково и всепрощающе; улыбка дрожала на синих губах. Зря она не застегнула куртку. Под курткой, кстати, был его свитер — старый и растянутый, весь в катышках. Наверное, ей захотелось взять с собой что-нибудь знакомое в новую жизнь. Неважно, что до нее было топать еще очень долго и, по ощущениям, по, блять, пересеченной местности босиком вслепую. Главное, что Хел видела цель и к ней идти хотела. Оно ж ведь как: вода, конечно, подкинет, но от дна оттолкнуться надо самостоятельно. Сучье, бесчувственное дно. Эйгон, слава богам, смог. Хорошо, что Хел выбрала этот день, когда с неба огромными хлопьями обрушилось многодневное томление. К обеду уже было белым-бело, но тепло, свежо как-то, заметно легче дышалось. И солнце не слепило назойливо глаза, и она могла смотреть на Эйгона так ласково и всепрощающе. И улыбка дрожала на синих губах. На Мейлора в его руках Хел тоже смотрела, долго не могла оторваться. Но не цеплялась неистово — на это у нее давно не было сил, только придерживала неугомонную ручку. Напоследок, передав Мейлора ему, погладила по плечику, заправила волосюшки за шапочку. И отошла на шаг: как будто бы еще имелось опасение, что вцепится и не сможет отпустить. За ее спиной высилась клиника, вдавленная каменным массивом в набухший снегом лес. Хоть становись и рисуй Даму с горностаем на таком роскошном фоне. Только у Хел в руках был не горностай, а сумка с минимумом вещей. — За Мейлором приедет дедушка... Ты слышишь? Эйгон отвлекся от надувания пузырьков из слюны и завороженно глядящего Мейлора. — Что? — И заберет его. К себе. — В Старомест? Срань господня. — Эйгон снова обратился взглядом к сыну, еще не понимающего своей незавидной участи. — Все, потеряли пацана. Вернется таким же выскочкой, как Дейрон. Одна надежда на Гвейна. Да? — И уже обратился строго к Мейлору: — Да. Дядя Гвейн. Ага. — Мейлор вперился в него своими огромными от ахуя глазами. То ли еще будет, малой. — Хел, я думал, мы с мамой справимся... — Мама не знает. И пусть так остается, хорошо? — Хелейна взглядом вытребовала у него кивок. — Она завтра улетает, я решила, что нечестно отнимать у нее отпуск. — А дед чо? — Он давно просил понянчиться. — А чо не… С другой стороны, я его в своем доме не вынесу. Правильно. Покатаешься немного, да? Только не слушай этого старикана, малыш, там шиза на шизе и шизой погоняет. — Эйгон, послушай… Рикард за ним приедет, дедушка не может на такие расстояния путешествовать. Эйгон чуть слюной не подавился. Это была бы тупейшая смерть, но самое честное заявление. — Ты хочешь, чтоб я сына даже не деду Отто вручил, а какому-то мужику? Хел слабо замотала головой. — Ты же знаешь, Рикард нам не чужой. Будет тут по делам и заодно Мейлора заберет к дедушке. Ты понял? Без твоих этих... — Все будет ровно, Хел. Честное таргариеновское. Ее скептичный настрой, конечно, задевал, но Эйгон продолжал давить лыбу в ответ на хмурый взгляд до тех пор, пока его это настроение не становилось правдой. Фэйк ит тилл ю мэйк ит. — И мистер Фелл будет приходить к Джейхейре раз в неделю. Это он уже слышал. Она не повторялась, просто снова просила «без выкрутасов». Да он и со второго раза понял. Это же ради дочки. Хотя все эти друзья семьи ему доверия не внушали. — А потом ей надоест. И она захочет в балет. Уиллис и в учителя танцев переквалифицируется, м? — Эйгон, он действительно профессионально играет на фортепиано. Не все по диплому идут работать, к сожалению. Так бывает. Ладно, ему даже стало совестно. Уиллис, наверное, сошел с ума от радости, когда понял, что можно будет вместо теребоньканья компьютерной клавы побренькать на любимом инструменте и такую чудесную девочку поучить. — Телефона у меня не будет. — Знаю. — Все, иди. Без промедлений Эйгон развернулся и поспешил к стоящей в стороне машине, вручил Мейлора заскучавшему Кристону, а потом чуть ли не вприпрыжку вернулся обратно. День был приятный, очень располагающий к новым грандиозным свершениям или даже маленьким шажкам к большой цели, а тепла все-таки не хватало. — Хел, — он окликнул ее и тут же накинулся с объятьями. Притерся к плечу. — Возвращайся к нам, скорее, ладно? Мы очень будем скучать. Честноправда. — Честноправда? — Можно было подумать, что она забыла это их дурацкое слово из детских игр, но в ее голосе многие интонации были сейчас смазаны. — Честноправда. Спины коснулась узкая ладонь, его погладили в благодарность. Перед глазами встало воспоминание о ее улыбке, выцветшее под ворохом множества безрадостных событий. — Ты справишься. И без мамы. — Ты тоже, Хел. Мы тебя ждем. — Несмотря на то, что Хелейне уже давным-давно было плевать на слишком многое, ему показалось важным добавить: — И не осуждаем. Это просто маленькая передышка, не слабость. — Мгм, — коротко ответила она и опустила руку. Эйгон послушно отпрянул. Его худенькая, бледная, дрожащая опора и надежда все дальше удалялась от него — по тонкой дорожке. Таким же бледным пятном флисового платья мигая на бесцветном фоне. Но ничего, Хел привыкнет, ей даже понравится, будет потом говорить, что зима — ее любимое время года. Эйгон тоже эту зиму полюбит. Он ведь ее впервые проживет без чужого оголтелого снисхождения и безграничного осуждения. Найдет опору — в себе, без Хел или мамы. Выберет достойную цель, словит дзен. Дед, так сказать, его лодку чуть раскачает, но дед хотя бы не приедет самолично, пошел он нахуй, собственно. Любил маме мозги, чтобы она потом любила ему — и никто никогда не был счастлив. Заебись цель у человека. А сам сидит теперь в своем саду в Староместе и кайфует. Чтоб там все сгнило! Эйгон мысленно извинился перед бабушкой Алери, которая этот сад высаживала. Эйгон надеялся, что бедная женщина на том свете хотя бы прикрывает уши, когда он начинает громко думать.

***

— Это что за чечик тут такой? — Эйгон сдержался и никак не прокомментировал этот придурошный голос Джейса, который завидел издалека Мейлора. — Ну красавчик растет. — И без какого-либо одобрения со стороны отца потянулся и потребовал отдать ему малыша. Ну, Эйгон отдал, конечно. Это ж Джейс. С Рикардом так просто не получится, но он пообещал Хел не выеживаться. За дальним столом по-прежнему, как три и часа назад, сидели Джейх с Джейхейрой, болтая ногами и увлеченно водя фломастерами мимо контуров. С ними — их новая нянька. Надо думать, не очень-то влюбленная в свою работу, но зато работала бесплатно — Эйгона устраивало. Хотя племянник был замечен за некоторой несогласованностью внешних признаков и внутренних переживаний. Вдруг это его ровное лицо означало безграничное счастья? Хотелось бы верить (но верится с трудом), что Эйг счастлив рядом с ним, хотя бы радостен, что ли. Дарителем, ну, прям безграничного счастья Эйгон никогда не был, так — чуть шуток накинул, чуть отвлек от бренности бытия своими кривляниями. Может, поэтому люди к нему тянулись. Не всем же быть мудрыми мейстерами или грамотными правителями, кто-то и шутом при дворе должен работать. Сейчас, конечно, придется стать всем и сразу, потому что под его ответственностью два крошечных чилипиздрика. Тем и мудрости надо было регулярно отсыпáть — а то других будут слушать, и ранку какую-нибудь уметь залечить без срочно-обморочной поездки в травмпункт. — Драконята, как обстановка? — он заметил, как из-за его внезапного окрика вздрогнул Эйгон, сидевший спиной. Рука безотчетно потянулась погладить его плечо, мол, извини, чета я резко явился. Ворвался как ураган. Но и ты тоже не святой, подумал Эйгон. Все внутри разворошил. По каждому темноту уголку пробежался, с монстрами подземелья сразился, в общем, навел шума. Настоящий рыцарь. Спасибо за это. — Мы с Джейхи договорились разукрасить одинаковых мишек. Но она нарушила договор. — Я не соглашалась, — защитила себя Джейхейра, не поднимая головы. Джейхейрис тут же полез ей в самое лицо со своей экспрессивной, по-детски неуклюжей жестикуляцией: — Ты понимаешь, они должны быть одинаковые! Как мы! — Они как мы. После этого удрученно вздохнув, как могут только дети, когда их не понимают, Джейхейрис оставил попытки что-то еще объяснить. Но вскоре обратился к Эйгону уже умиротворенным тоном — наверное, то была минутная слабость, вышедшая из-под контроля старая обида. — Эйгон-Эйгон сказал, что наши мишки все равно подружаться, — Джейх говорил не отрываясь от листа, спеша закончить раскраску. — Даже если разные. Как мы. — Правильно сказал, — подтвердил он. — Не обижай сестру, Джейх. Они с племянником обменялись взглядами. Пусть в этом не было ничего преступного, Эйгон машинально посмотрел назад, проверил, не наблюдал ли Джейс. Тот был слишком увлечен Мейлором. Старший брат, сразу видно. — Я не обижаю, — насупился Джейхейрис. — Я ее люблю вообще больше всех. — И тут же, отложив все фломастеры — а держал он в каждой руке по два, забыл о вымышленных дедлайнах и кинулся обнимать Джейхейру. Она стойко сносила эту внезапную ласку, даже не кривила лицо, как раньше. А потом осторожно поинтересовалась, как будто уже прознала откуда-то, что за «спрос» иногда все-таки бьют: — А где мамочка? Ну да, злой папа увез ее на машине, а вернулся один. Хорошо, что дочка еще не начала трукраймы смотреть как типичный ребенок разведенных родителей. — Мамочка чуть-чуть устала. Поехала отдохнуть. Скоро вернется, обещаю. — Когда скоро? — Да! Когда скоро? Эйгон покривил губами, смотря в потолок, громко размышляя. — Через восемь сказок и тринадцать обедов. — Пока Джейх начал перебирать разрисованные пальцы, Эйгон обратился к Джейхейре: — И три занятия с дядей Уиллисом. Но Джейхейре не обязательно было что-то понимать, потому что ее неугомонный брат начал тыкать ей в лицо пальцами, загибая их, сжимая и разжимая кулачки. — Это вот столько, Джейхи! Чуть-чуть совсем. Джейхейре, кажется, понравилась такая система счисления. Она поглядела на своего черно-красного мишку, потом на голубо-зеленого соседнего… — А в раскрасках? — Джейс! — А! — Там еще много распечаток? — Надо будет, сделаем много. — Ну настоящий старший брат, Эйгона даже зависть взяла. Он-то ебиком был в этом плане. — Двадцать шесть раскрасок на двоих. — Джейхейра смиренно приняла данную информацию. — Только чур по одной в день. Джейхейрис, заверяя его в своей порядочности, серьезно кивнул. — Добрый день! — в помещение вошла еще одна его маленькая опора и надежда. Высоченный — Эйгон вправду ахуел, — красивый, темнокожий парень с плотным хвостом дредов. — Я Аддам. На собеседование. Так вот ты какой, недородственник, подумал Эйгон. Эйгон не шибко разбирался в лоре Веларионов. Что там у Корлиса, дедушки Джоффри, который своей фамилией через Лейнора поделился и с Джейсом, и с Люком, за интрижки были на стороне — до сих пор непонятно. Но на семейных празднествах Эйгон немного общался с его женой Рейнис… Умная, интеллигентная, безумно красивая в своем почтенном возрасте женщина. Это каким нужно быть импотентом, чтобы такой изменять? Но это было не его дело. И не ему вякать. Он вообще Хел на бутылку променял. А та хоть и с соблазнительными формами, а все — стекляшка бездушная. Впрочем, общение с Хелейной в последние годы тоже ощущалось — как биться в стекло, словно тупорылое животное... Он тут же себя одернул. Ну ты и козел, Эйгон Таргариен. — Да, привет-привет. Проходи, садись. — Аддам потер руки о бока, неуверенно озираясь. — Куда хочешь садись. Я сейчас подойду. — И повернулся к детям. — Так, малышня, поедете с дядей Кристоном. — Куда? — поинтересовался Джейхейрис, уже откладывая фломастеры. — Куда?.. — бледным его эхом зазвучала Джейхейра, крепче сцепляя ручки. — На завод батрачить. — Ура, на завод! — Ладно, шучу. Это секрет, но можете доверять вкусу дяди Кристона. — Он почесал подбородок, с безмолвным вопросом глянул вниз, на Эйга, но тот не понял его волнения. — Завтра они с бабушкой полетят далеко-далеко. Тоже отдыхать. Но ей не говорите про мамочку, окей? — Окей! — Джейхейрису очень нравилось это слово. Они бросили свое увлекательное занятие, выползли из-за стола. Джейхейрис кинулся к выходу, но на полпути замер и обернулся на медленно плетущуюся сестру. Запомнил, что резкие движения ей не нравятся, вернулся неспешно, взял за руку. И к Кристону в машину они уже пошагали вдвоем. — Ты домой? — Нет. — Эйг поднялся из-за стола, встал на подобающем расстоянии. До них донесся голос Джейса — напоминая, что ближе нельзя. — У Дейнейры сегодня концерт. Мы пойдем поддержать. — Такая она у вас талантливая, всюду пролезла. — Пропихнули, — тоскливо вздохнул Эйгон. — Но скрипка ей искренне нравится. С политологией сложнее. И с теннисом. И с… — Он не захотел договаривать. — Всестороннее развитие это, конечно, прикольно, но есть ощущение, что ее предки думают, что к невесте до сих пор прилагается приданое. Только теперь в таком виде. — Есть ощущение, — согласился Эйг. И мимолетно коснулся пальцев внизу. И тоже боязливо оглянулся на старшего брата. Перевел взгляд на Аддама, скромно сидящего поодаль. — Расширяете штат, да? И без загадочного довольного взгляда Эйга было ясно, что он в курсе. Ведь пару дней назад вдруг позвонила Рейнира и спросила, не найдется ли у них работы для юного специалиста без опыта, но с большой преданностью делу. Такой, заверила она, что на надгробии выгравируют только одно слово — верный. Дело это оказалось 3D-дизайном. Как раз то, что Эйгону было так нужно. — Я в целом понял. Вы — идея, я — руки. Эйгон замотал головой. — Во-первых, давай на «ты». Во-вторых, ты — руки, которые кладешь поверх моих и подсказываешь. — Звучит секси, я согласен, — усмехнулся Аддам. Свой человек, подумал Эйгон. *** Несмотря на приятную легкость в моменты, когда ему встречались простые и незамороченные люди, по-настоящему легко, свободно и просто восхитительно было с человеком, который, казалось, вообще из другого мира. И с ним несовместим. А теперь их такие разные вселенные содрогались, сливаясь в одно целое, накрепко переплетались, обрушивая на его недостойную башку то всепоглощающее желание, то приступ щемящей нежности. И Эйгон все до капли принимал, в награду получая сладкое изнеможение, растекающееся по телу. В липкую жаркую пропасть он падал с готовностью смертника. И потом лежал, почти не дыша, словно жук в янтаре. Сегодня его падение прервали. — Слишком… много, — застонал племянник. И еще дрожащим после оргазма телом весь сжался, накрыл лицо руками, попытался уйти от телесного контакта. А у Эйгона сердце сжалось до маленькой точки: таким племянник сразу сделался крошечным и несчастным. Эйгон быстро чмокнул его лодыжку, спустил ноги со своих плеч, подполз сбоку. Пусть дышит, пусть слушает свою любимую тишину. Эйгон просто рядом посопит. Его ненадолго хватило. Рядом с Эйгом тело мигом охватывало новым пожаром, сгорало, воскресало заново, мысли лихорадочно метались… Вопросы: как же его залюбить, чтобы больше никогда не было слишком, не было мало, не было плохо. Эйгон потянул шею, чтобы коснуться уже открытого лица, начал зацеловывать с немилосердным напором. Эйг позволял… Но если продолжить, это запомнится как худшее, что он мог с ним сделать. — Прости, прости, — залепетал Эйгон у уголка его губ. Сполз чуть пониже, чтобы не давить своим телом. Застыл как по кнопке. — Не буду, больше не буду… Все хорошо. Племянник молчал. Они оба молчали некоторое время. И Эйгон был счастлив, что хотя бы мог касаться его голой кожи. Чувствовать тепло и чужое тлеющее желание. Но хотя бы оно тут было. И еще не раз будет. Просто Эйгу нужно время, в следующий раз он ему сделает так хорошо!.. Эйг коснулся пальцем кромки его челюсти, слегка потянул — а Эйгона не надо было просить дважды. Он послушно вскинул взгляд побитой собаки — таким себя и чувствовал. Но он не винил Эйга, просто ждал. И дождался, что цунами слишком ярких ощущений в чужом теле улеглось и к нему навстречу потянулись. Любопытно, боязливо. Эйгон не стал торопить события, хотел посмотреть, что случится без его оголтелой инициативы. Влажными губами Эйг коснулся легонько, не цепко, так, мазнул даже, потом еще раз, захватил больше. Обслюнявил. В итоге пришлось подтянуться обратно для удобства, все еще не напирая. Эйгон ловил каждое касание его тягуче, мучительно медленно движущегося языка. То там мазнул, то здесь, задел кромку зубов, прошелся широко по его неподвижному языку. Повторил несколько раз, в конце концов делая это похожим на нормальный поцелуй. Эйгон бы сравнил это с только разучиваемым танцем: движения не скоординированы, где-то поспешные, где-то робкие, но полные усердия. Тотальная аритмия — в созвучии с его сердцем. Эйгону крышу срывало от того, как племянник лизал его рот, заставлял раскрывать шире, прихватывал губы губами. Как обстоятельно и бесконечно томительно смешивал их слюну. Руки позорно ослабли, он чуть припал к постели, позволяя ласкать себя так, что можно было только от этого кончить. И не хотелось уже никуда двигаться с этой точки. Но воздух вскоре кончился. Эйгон осоловело раскрыл глаза, потонул в темнеющих от удовольствия океанах глаз. Пришлось оторваться, чтобы закончить с собой и захлебнуться вместе. После обласканного с таким упоением рта, ему хватило пары движений. Бедра задрожали, он почувствовал горячие капли на коже и упал головой на подушку с блаженным стоном. — Эйг? — М? — А я бы тебе нравился, если б был жуком? В ответ ожидаемо зазвенела тишина. Эйгон понял, что ответа ждать не стоит. Да и неважно это было. Племянник всегда зрил в корень: ему лишь бы рот чем занять. — Вообще я не фанат насекомых, — всерьез начал рассуждать Эйг. — Но думаю, такой жук, как ты, мне бы приглянулся. — А какой я жук? — С роскошными длиннющими усами, с золотыми переливами на спинке и неугомонными цепкими лапками. — Круто. — Эйгон нарисовал под веками эти переливы… Но тут же распахнул глаза, боясь уснуть так не вовремя — его уже утягивала дрема. — А я бы каким? — неожиданно спросил Эйг, впутывая тонкие пальцы между его прядей. Прежде чем ответить, Эйгон повернул голову и чмокнул его в грудь, как будто извиняясь на всякий случай. На языке сделалось солоно. — Не шарю за жуков. Есть какой-нибудь там броненосец или типа того? Эйгон поцеловал еще раз, испугавшись — Эйг подозрительно долго молчал. — Есть. Он ужасно уродливый. Эйгон, испытав странное удовольствие секунды назад, решил проверить и повторил: привстал на локте, лизнул взмокшую кожу Эйга еще несколько раз, маскируя под поцелуй. — Нет, нам такой не подходит. Ты слишком красивый для такого жука. Для любого жука, если честно. Прежде, чем он успел дотронуться до разморенного, любимого лица, укрытого полумраком, ладонь племянника коснулась его. Огладила щеку. Эйг, завороженно глядящий, провел пальцами, искрящимися щекоткой, от лба до подбородка. Эйгон внутренне ахнул. Обведенное место словно зажгло огнем. Эйгону иногда снились дурацкие сны: он в них был Таргариеновским правителем, сидел на троне, надменно взирая с его высоты тупыми глазами, и у него в тех снах было изуродовано лицо — стянуто ожогом слева. Ровно по тому контуру, который обрисовал Эйг. Может, ему этот сон тоже снился? — Что? — улыбнулся Эйгон. — Ты тоже красивый. Никакой не жук. Ты бы в другой жизни был бы принцем, не меньше. В последствии королем. — Еблуша Второй своего имени? — он, смеясь, уронил голову на грудь Эйгона. И тут же вскинулся: не хотел упустить ни секунды раскаленного обожания в чужом взгляде. Все впитать до капли. — Кто знает, как бы королева Алисент решила тебя назвать в этот раз. — Эйг расчесывал пальцами его взмокшие волосы и смотрел, смотрел... — А я бы снова был твоим племянником. — И мы бы?.. — Вряд ли. Эйгон недоверчиво прищурился: — Ты же говорил, инцест был в моде и все такое. — Помимо этого еще была мода на драконов. Разрушительные войны. Кровную месть. И борьбу за Железный трон. Мы бы, будучи из разных ветвей семьи, стали врагами. — Эйгон внимательно слушал, приоткрыв рот. — Ты, может, воевал бы с моей матерью за наследие дедушки. Даже драконы бы не помогли решить этот конфликт. Кроме одного. Который бы, например, сжег мою маму у меня на глазах. И мы бы бродили с тобой под одной крышей до старости несчастными и сломленными... — Эйг прервался, чтобы добить совсем мрачным: — Если бы дожили. Эйгон такую концентрацию драмы даже в «фанфике» про них не мог стерпеть, ему и в этой жизни хватало. Но и любви хватало тоже. И он хотел ее множить, пока не устанут язык, руки, губы — и все тело с жалкой душонкой на пару не выдохнется и не сколлапсирует до черной дыры. В которую их обоих утянет. — Жаль этих добряков, конечно, — гадливо усмехнулся он. — Хорошо, что мы не они.