Руками не трогать!

Эйгон пиздец попал. За окнами мельтешили люди: продумáны — в модных резиновых черевичках, не смотрящие в приложение погоды — в белых кроссах. Прям по лужам, потому что ступить было некуда. Эйгон смотрел на них со злорадным удовольствием, сидя в тепле и сухости, попивал кофе, иногда оглядывал тусклый зал, еще не готовый к открытию ни на грамм. — Ты хули тут делаешь? — Джейс, наверное, знатно пересрал, когда черный вход обнаружил открытым. Этот придурок в накинутом на плечи одноразовом плащике проскрипел резиной мокрых подошв. Не поймешь, к какому из двух типов людей он принадлежал: тело защитил, а от машины до ресторана без потерь не прошлепал. Эйгон всегда догадывался, что Джейса в детстве роняли головой. Особенно сильно с определенной стороны. Вторая еще как-то работала и даже креатив рожала. Так и жили — по одному полушарию на двоих. Хотя Эйгон уже небеспочвенно сомневался в своих способностях. Как бы там все в черепушке не усохло... — Захотел посрать на дорогом унитазе. Сейчас кофе допью и… — Еблуша, — с усмешкой кинул Джейс, стряхивая влагу со своих роскошных кудрей. Интересно, Криган наматывает на кулак его патлы, когда?.. Ладно, Эйгон сейчас даже шутить не мог про все эти процессы. Чреватые угрызениями совести. — У работников хоть кофе не пизди. Сделал бы нормальный. — А я захотел ослиной мочи попить. Как в старые добрые, когда мы с тобой были нищими студентами. — Джейс недовольно цокнул. — Завтра куплю им десять кэгэ их любимого растворимого. Показалось, что Джейс нашел себе очень важное дело за барной стойкой, и неожиданно было услышать, как он присел напротив. Явно не для того, чтобы присоединиться к наблюдению за глупыми людишками по ту сторону кривого от дождя стекла. Серьезный весь такой, смотрел и до последнего молчал, пока Эйгон нарочно игнорировал его сопение. — Что случилось? — Ничего. — Пиздец как чего! — Рассказывай. Или будешь весь день ходить тут и клиентов рожей кислой пугать? И как он догадался, что Эйгон не собирался показываться дома до темноты? Еще бы и до утра остался, но… А что «но»? Его ресторан. Возьмет и заночует — благодать. Еще бы кое-кто под ухом не мандел. — Просто у меня меланхоличное настроение… — с чувством пролепетал Эйгон. Джейс хохотнул. И ненавязчиво так потер у виска пальцем, вместо того, чтобы открыто покрутить им. — Бля, это из-за Кригана? — Да что мне твой Криган. — Ах если бы! — Берем твоего северянина. — Фух, — шумно выдохнул Джейс и откинулся на спинку дивана. — Чего ты мне мозги любил? Сразу бы сказал... Так, стоп, а чего ты тогда такой? Что еще могло случиться? — Не волнуйся, бизнеса не касается. Джейс щелкнул пальцами в воздухе. — Опять свою сучность врубил. Ну ты и скотина. Я же переживаю. — Он умолк. Эйгон испугался, что Джейс уже ищет, что бы запустить в него. Но тот просто водил взглядом по столу. А потом включил этот свой тон, как для речи на похоронах. — Что-то с Хелейной? С детьми? — Да нет. Они в порядке. «Вдалеке от меня, еще бы!» — подумал Эйгон. Остальным так не повезло. Племяннику, например. — Говори, иначе не отстану. — Вот пиявка, блять. — Эйгон вспомнил свою подружку с привилегиями, прозвище у нее было «Пиявка», даром, что белая вся. Как сейчас хотелось прильнуть к ее упругой груди и снова думать, что это высшее блаженство. И никогда не помышлять даже, чтобы зажать племянника в ванной. — Да просто есть один человек… — О-о, — насмешливо потянул Джейс, — влюбился, что ли? Ну сердцеед. — Типа того. — Это мужчина? — Да. Но это меня не волнует. — Он женат? — Нет. — Так какая вообще может быть проблема? Эйгон взъерепенился, аж слюни полетели: — Ты вот вообще идиот, а? У тебя только две проблемы существует? — Да сорри, сорри. Не кричи… — Я не глухая-я, — моментально подхватил Эйгон и против воли разулыбался. — Ты хороший, я плохая. — Джейс просмеялся. — Ну правда. Что еще может мешать? Взаимно же все, вижу. А ты сидишь и проблемы выдумываешь. Какого хорошего мнения о нем Джейс. Может, все мозги в команде реально у него? А Эйгон просто болванка в красивом костюме. Друг его даже не допускает некоторых более тонких моментов, в которые Эйгон мог вляпаться. — Сука, ему что, меньше восемнадцати? — воскликнул Джейс, осененный. Да уж, Эйгон с выводами поторопился. — Нет. Но он молод. Сильно моложе. Был шанс, что Джейс отвянет, потому что на лице у него просияла радость из-за догадки о возрасте. Почти верной. Н-да… Такая проблема определенно присутствовала, но имелась куда более страшная. — Собсна, если тебе с ним интересно и комфортно... — То что? От неожиданности прилетевшего щелбана Эйгон захлопал глазами и запоздало отогнулся назад. — Да будь с ним, идиот! И дело с концом. Как же все у дураков просто. У дураков в квадрате — еще проще. А что? Подумаешь, сделаю, что хочется, поддамся зову грешной плоти. Ничего же не будет. Обычное дело по племяннику пострадать, напиться, осознавая, что никогда не сможешь получить желаемое, а потом в тот же вечер взять желаемое без зазрения совести. И очнуться утром от прекрасного сна, который в лучах дневного света обернулся кошмаром. Надо было тормознуть себя еще когда засмотрелся на его бедра. Нет. Надо было вообще с первого дня держать дистанцию, никаких пошлых шуток, никакого совместного быта и покупки штор в его комнату. Нет! Все-таки надо бы одуматься, когда он решил задорно потрахаться и, пропуская белые пряди Мисарии между пальцев, вспоминал совсем другие волосы. И другие глаза. И… обратиться к врачу надо было. А теперь уже поздно. Дорога одна — в септу. Замаливать грехи.

***

После того, как Эйгон второй раз за вечер сбежал от него, ему оставалось лишь прислониться к прохладной стенке и остервенело подрочить. Чтобы можно было со спокойной совестью убиваться впоследствии. Он понадеялся, что утро и правда мудренее вечера, и завалился спать. А по пробуждении его голову расплющило, как булыжником, от нахлынувших воспоминаний, ужаса и вины. Как ни силился, а не мог вспомнить одного… Чем он, блять, думал? Ведь сколько времени барьером перед ним вставала толстенная стена из аргументов «против». Демон из Пекла регулярно их оспаривал, но Эйгон прицельно харкал через левое плечо и сбивал этого уебка. И все отлично работало. Оставалось пару лет потерпеть, пока племянник не захочет жить самостоятельно. Ну, максимум четыре года, если не захочет. Когда закончит универ, уже же… В общем, ни одного адекватной мыслительной цепочки из того вечера Эйгон не помнил, все как одна вели в котел. И ведь он протрезвел к тому моменту, когда склоненный к его руке племянник заботливо дул на костяшки, так трогательно вытягивая губы. Он постучал лишь единожды, и ему сразу разрешили войти. — Привет. — Привет. Эйгон сидел на кровати, вжав голову в плечи, бороздил глазами просторы ковра, даже не взглянул на него. Но голос был мягким, расслабленным. По крайней мере, не дышал ненавистью. Если только к себе… Племянник, скорее всего, винил себя, а не его, что было в сто раз хуже. Эйгон сделал несколько шагов вглубь комнаты, отметив, что Эйг не вздрогнул от его приближения. Значит, можно. Он присел рядом. — Как ты? — Нормально. А ты? Тебя долго не было. Я переживал. И не набрал даже. Впрочем, Эйгон бы тоже не набрал. Только если психоневрологический диспансер. — Да вот… Отсиживался в «Логове» весь день. Ссыкливый ублюдок. На это племянник беззвучно усмехнулся — уголок рта дернулся. И Эйгону непреодолимо захотелось поцеловать его в это местечко. Преодолимо. Все преодолимо. Нужно только набраться мужества, а не дрожать тряпкой перед собственными желаниями. И чуть-чуть самоконтроля. У Эйга этого самоконтроля — завались было, с самого первого дня, отсыпал бы своему непутевому дяде. — Хорошо, что пришел. — Хорошо? — Да, хорошо. — Чужая рука потянулась к его, покоящейся на бедре. Погладила неспешно. В пределах крошечного мира размером с комнату их дыхание звучало громогласно. — Но я спать собирался. Завтра первая пара рано. — Да-да, конечно. Эйгон подскочил, выпрямляясь по стойке смирно, и собрался ретироваться. — Хочешь со мной? Поспать? Племянник наконец взглянул на него. Да как! Будто это было предложение забраться в самое сердце его хрупкого существа и навсегда свернуться там калачиком. Может быть, для Эйгона оно этому и равнялось. Ему ведь никогда не предлагала «поспать». Предлагали стать партнерами, предлагали дружбу с привилегиями, потрахаться предлагали и «Как насчет стать нормальным, а, Эйгон?». Выпить предлагали. Завалить ебало предлагали. А поспать — нет. «А как это вообще?» — подумал он под конец лихорадочных размышлений. Ничего сложного в этом не оказалось, Эйгон как будто был рожден для такого. Рожден нелетающей птичкой, которая не ходит по ветке, а сладко храпит на ней. Хотя риск ебнуться вниз при этом повышался. Племянник улегся в кровать, а Эйгон стоял за его спиной, долго думая, что из одежды снимать. Скинул рубашку хотя бы: он же весь день в ней потел. Пристроился аккуратно позади Эйга, и он робко потянул его руки на себя, заставив обнять. За все это время он так мало к нему прикасался. В тысячу раз меньше, чем хотелось: сначала просто по привычке — ну, любил он тактильность, а потом уже по другой причине. И ведь старался уважать чужие границы! А потом в один вечер шлюзы сорвало. «Руками не трогать!» гласила сколоченная наспех табличка у самого дорого экспоната, почти сокровища. Теперь еще добавили «Не влезай убьет». И «Осторожно окрашено». А в Эйгона генетически была вшита вредность: уж очень чесалось пройти и встрять маленькими немощными лапками. Он не сдержался и зарылся носом в изгиб теплой шеи, втянул чужой запах. — Ты быстро засыпаешь? Он едва не рассмеялся, когда не получил сиюминутный ответ. Смешно бы было, если б племянник уже уснул. — Когда мы еще спали в одной кровати с Визом, я мог уснуть, только когда он уже сопел. Иногда он меня выматывал до предела…. Сказка за сказкой. Но я держался. — Вам не мама читала? — Нет. Родителям было некогда. А тебе читали? Эйгон нервно прыснул. — Умоляю, я даже мечтать не мог. Думал, что у вас в семье все иначе. — Мне приходилось много что делать, чтобы все так думали. А главное, Визерис. Скоро он, наверное, поймет, в чем подвох. Что я заменил ему маму во многих аспектах. — Ты молодец. — Он провел носом по кромке его уха. — Самый хороший брат. Самый замечательный… Хочешь, прочту тебе сказку? — Знаешь сказки? — скепсиса в его голосе не могла скрыть даже непроглядная темнота комнаты. — Сейчас соображу что-нибудь. Жил-был мальчик... — Как его звали? — Еблуша. — Интересное имя. Эссоское? — Наверное... Он гискарец. — И чем он жил? И кем он был? — Да так, лошком каким-то. Ходил по лесу, грибы собирал, ягоды. Побирался короче. Ночевал на дереве, с которого вечно падал и разбивал жопу. И однажды он повстречал в лесу олененка. Такого маленького, красивого, с больши-ими глазами. И пятнами на попе. — Под натиском его искрометного юмора племянник уже, конечно, сдался и усмехнулся. — Еблуша вдруг вспомнил, что у него тоже вся жопа в пятнах от шрамов. Там и веточки, и листья отметились, кора дерева и щебень… — Щебень в лесу? — А чо, не бывает? Ну, это Гис, я не шарю. Дальше Вестероса не бывал. — Эйгон чуть двинул голову на подушку, вдохнув запах чужого шампуня. — Еблуша увидел в пятнах олененка похожие очертания. Всяких разных форм. И решил — он ведь еблуша, — что тоже сможет свои шрамы сделать красивыми. Олененок сначала насторожился, ушами дергал и хвостом, вышагивал угрожающе стройными ногами. Но довольно скоро они подружились. — И дружили долго и счастливо? — Не. Еблуша соврал Олененку, что тоже из этого... из их рода. Но потом совесть замучала, пришлось признаться, что уши у него человеческие, руки тоже, а уродливые пятна на заднице ни в какое сравнение не идут с его. — А что Олененок? — А тот тоже малахольный, говорит: да ты и так красивый. И смешной. И бегаешь так же, как я. А на пятна я твои не смотрю даже. Ну Еблуша и расплакался, как ребенок. — Разве он не был ребенком? — Был, наверное… — И что дальше? — Так сидел и плакал. Выл на весь лес. Потом задохнулся и умер. Эйгон толкнул его в ребро локтем в наказание за драматичную концовку. Да, возможно, от сказок другие ожидания, но, что поделать, он с тонкостями жанра не знаком. Надеялся, что Эйг ему простит. Один раз — не Рего Драз. — И чего он плакал? — От тупости Олененка. Все, конец. Спи. Все вопросы на презентации моей книги утром. — Так я же приду к тебе с блокнотом. — Во-от! Вот ваше семейное душнилово. Узнаю Джейса. О нет, Джекейрис, что ты делаешь в моей постели! Эйгону подумалось, что его громкий восклик нарушил блаженную атмосферу в комнате. Прям как когда он про жопу начал шутить. Или еще когда они в машине ехали, первый раз с аэропорта. Или нет, раньше, в родильной палате. Мама, наверное, тогда подумала, что все, лафа кончилась. Теперь с этим еблушей, вылезшим из меня, вайбик пропал навсегда. — Это моя постель. — Этот вопрос дискуссионный. Не забудь сделать презентацию по такому случаю. — А это обязательно? — Обязательно. Эйгон слушал чужое дыхание и силился не заснуть. Хотел, чтобы первым это сделал племянник. А тот не спал, периодически водил пальцем по его предплечью, чем сильнее убаюкивал. Когда веки невыносимо отяжелели, Эйгон с досадой заключил, что все-таки будет первым.

***

— Можно с тобой поговорить? Эйгон вошел без стука и тут же вжался в дверь позади себя. Они, конечно, не договаривались о «правиле трех стуков» в его комнате, но это было очень неожиданно. Хорошо, что не занимался никакими непотребствами. Хотя похуй, его душу уже авансом имеют в Седьмом Пекле. — Конечно. Говори. Неужели вопросы про Олененка будет задавать? Эйгон развернулся на стуле и чуть сгорбился, сложив руки в замок. Остался ждать в смиренной позе, такой крутой босс в кожаном кресле. Тьфу бля. — Насчет того раза. Когда я убежал. Ох блять. — Дважды. — Дважды, — согласился Эйг, стыдливо опустив голову. Он собрался было подбежать и в агрессивной форме выразить то, насколько против хоть единого намека на вину и стыд в красивых глазах племянника, но очень не хотел Олененка напугать. Так что неспешно поднялся и стал осторожно приближаться. — Дело в том, что я… Не умею... Не испытываю влечение до тех пор, пока не обрету с человеком крепкую эмоциональную связь. — Племянник на него не смотрел, ломал пальцы за спиной — стопроцентно — и пытался подобрать слова. — Это может занять много лет или несколько недель. Время не имеет значения, важна связь и коннект. Душевный. Слишком много слов, с тоскою подумал Эйгон. Он и так прекрасно понимал, что у разных людей разные механизмы. Все равно до конца не прочувствует чужую шкуру, поэтому не стоило так много говорить. Не стоило ему так отчаянно объясняться. — Я испугался физической близости. — Ты не обязан оправдываться. — Я не оправдываюсь. Эйгон послушно кивнул и прикусил язык. — Хорошо. — Я просто хотел, чтоб ты знал. Что я… несколько особенный. В плохом смысле, наверное. Нихуя подобного! — Ничего подобного, — Эйгон отчаянно замотал головой, уже приблизившись вплотную. Заглянул племяннику в лицо. — Ты обычный. Со своими особенными чертами. Я-то тоже не подарок. Мы все — на любителя. Заслужил ли Эйгон хоть что-нибудь из того, что заслужили все? Тварь он дрожащая или право имел хотя бы потянуться к той любви, что ему предлагали. Мама ведь неустанно твердила: спустись с небес на землю! Выходит, витал он постоянно примерно под потолком и все никак не хотел спускаться. Пора уже было или нет? А когда пора вообще и кто это регулирует? Никакого сопротивления его нежной атаке не оказали. Губы в дрожащем нетерпении коснулись скулы, затем опустились к линии челюсти. Брякнул звонкий «чмок». И тогда он поцеловал теплую кожу на шее, боязливо поднеся руку к талии Эйга. Под веками встал образ крепких бедер, чтобы были чуть ниже, сокрытые брюками. — Я… тебе нравлюсь? — Нравишься. Очень нравишься. Он сомкнул свои губы на его языке раньше, всосал легонько, и от этого скольжения по телу расплылась сладкая истома. А потом еще раз, и еще. Пока не приник к чужому языку своим влажным, жаждущим и опытным. Ему повезло натренироваться для этого момента, чтобы поразить племянника хоть чем-то, кроме своей феерической тупости. Эйгон начал целовать с захлестывающей его страстью, отпуская все механизмы самоконтроля, что и так у него на соплях по жизни держались. Кажется, племяннику передалась эта животная энергия, он задрожал, как от лихорадки, но стоял уверенно, цеплялся за него, отвечал на поцелуй. Неуверенными мазками, опасливыми шажками они оказались посреди комнаты. Ближе к кровати. Эйгон нарочно подтягивал племянника за локоть, ожидал ответа, ожидал понимания, на что тот соглашается, двигаясь за ним. И он соглашался. Смазанными движениями пальцев Эйгон расстегивал пуговицу за пуговицей, чувствовал, как тесно стало в штанах, как горело желание поскорее коснуться, но держал в голове, что обязательно пожалеет о спешке. Племянника хотелось любить медленно, церемонно, погружаясь все глубже метр за метром; в племянника не хотелось нырять, как он нырял в любую из женщин, в алкоголь и в отчаяние. И так же неспешно, стараясь унять дрожь в руках, он стягивал рубашку, и та скользила вниз, открывая жадному взору белые острые плечи, опускался руками к ремню, гремел бляшкой. Уложив руки Эйгу на бедра, он, придерживая спущенные штаны, мягко настоял, сделав шаг, двинул Эйгона к кровати позади них. Тот шагнул несколько раз, пошатнулся, но устоял. — Мне раздеться? — Эйгон поднял наконец глаза, чтобы убедиться в искренности Эйга. Хотя за ним лицемерие и порождающий его страх обидеть кого-то не замечались, и все же ему подумалось, что так будет вернее. — Нет, останься так, — прозвучал сиплый ответ, и Эйгон кивнул. Он понимал, что для племянника будет чересчур — чувствовать целое чужое тело кожа к коже, хотя Эйгон не мог предугадать, как далеко все зайдет. Но он абсолютно был уверен, что коснется племянника там, внизу, несмотря ни на что. Сглатывая слюну, Эйгон все сильнее убеждался, что мог бы сделать это даже вопреки чужому желанию, ему ведь позже обязательно понравится... И за эти мысли почти не было стыдно. — Как ты хочешь?.. — Казалось, его руки вот-вот вспыхнут огнем, так хотелось коснуться, так хотелось поиграть пальцами по белому животу под майкой, но Эйгон боялся, что этот эфемерный, почти нереальный образ перед ним растает, если слишком настоять. Эйг промолчал. И ответ не дал, даже когда его двинули еще дальше. Медленно приседая, Эйгон стянул с него брюки и трусы разом, оставив где-то в районе щиколоток, и остался сидеть внизу, когда племянник после его мягкого «садись» опустился на кровать. — Снимай майку, — единственное, что Эйгон позволил себе сказать в приказном тоне. Он сам и так был слишком одет, так что одежда на племяннике, скрывающая от жадного взора манящие изгибы, равнялась преступлению. Эйгон ненароком засмотрелся, замерев, когда племянник послушно стянул последний элемент одежды через голову. Глаза хищно облизали чужое тело, и невыносимый жар с оглушающим кровяным шумом наконец рухнул вниз живота. — Ты чистил зубы? — строго вопросил Эйг. Вырвав из блаженного дурмана, бесцеремонно схватил за подбородок и заглянул в глаза с видом оценщика в ломбарде. — Ты серьезно? Чистил. — Тогда чужая рука плавно соскользнула от подбородка вниз. — Ну, как говорится, начинать надо с конца. Эйгон опустил голову и сосредоточился на том, чтобы полностью снять штаны с Эйга, ласково поддерживал его ступни, когда отнимал их от пола. И, будто боясь пока задерживать взгляд между его ног, посмотрел вверх. Ох и зря он это сделал. Эйгон на него взирал внимательно, словно принимал экзамен у нерадивого студента, который прославился мухлежом, — с какой-то затаенной хитрецой, но доверяясь и не настаивая. Скорее всего, ему лишь почудилось что-то темное и невероятно возбуждающее в чужом взгляде, ведь племянник многие чувства еще скрывал за непроницаемой маской. Но выдавал себя телом — и это тело теперь было ему открыто. От одной этой мысли можно было спустить. Ожидаемо Эйг стыдливо сводил ноги, впиваясь в края кровати пальцами до побеления. Эйгон огладил белую коленку, заскользил выше по бедру, пытаясь успокоить, но чувствовал, как у самого все было неспокойно, как в нетерпении рвалось что-то наружу, то ли крик, то ли поток слюны. Словно перед ним была самая роскошная брюнетка с пламенно-карими глазами и пышными формами, которые не поместятся в обе руки. Но это был всего лишь худой, бледный юноша с бархатной кожей и трогательно поджатыми губами. В его глазах теперь плескалось беспокойство, но тело, которое он раскрыл ему, и в том числе полувставший орган, говорили о наличии и других чувств. Этот сумбур переполнял чашу и самого Эйгона. Было ощущение, что сам он к концу прелюдии ослабнет настолько, что увязнет в этой неге, не сможет двинуться и просто ляжет умирать рядом с племянником. Как таракан в янтаре. — Он... приемлемого размера? — вдруг спросил Эйг, когда его ногу мягко отвели в сторону. Эйгон еле сдержался, то ли чтобы не засмеяться, то ли чтобы не заплакать. От счастья, наверное… Или возбуждения, которое засвербило вдоль позвоночника, едва взору открылся напряженный член. — Я не много видел, знаешь ли, членов… Но мне кажется, что неплохой. — Эйгон зажевал щеку, громко сглотнув. — Ты дроч… трогал себя когда-нибудь? — Мгм. Эйгон коротко ответил и умолк. В комнате становилось неловко, но резко вводить племянника в мир телесных прикосновений было бы провальным. Сдерживать себя давалось тяжело, хотелось наброситься, хотелось взять и услышать судорожный вскрик с его именем, звучащий песней. Хотя порнуха развратила его: вряд ли он дождется этого от кого-то в реальной жизни, кроме проститутки. Абсолютно точно он не дождется этого от Эйга. И Эйгон терпеливо продолжал оглаживать бедро, склонялся потихоньку, пока наконец не поцеловал коленку, ожидая разрыва бомбы. Перед глазами мелькнула рука племянника, которую он протянул машинально, пытаясь отстранить чужие лицо и губы. Эйгон поцеловал и его пальцы, чтобы он перестал впиваться ногтями в кожу. — Я могу говорить что-нибудь? — уточнил Эйгон в перерывах между поцелуями, которыми он двигался все дальше, ощущая, как напряжены мышцы под губами. — Что чувствую. — Лучше молчи. — Ладно. Значит, кричать здесь будешь ты. — Я же сказал, молчи. Вот поэтому. Удалось развести ноги достаточно широко, чтобы наконец коснуться поцелуем натянутого сухожилия у паха. И утопая все глубже между чужих ног, Эйгон, опьяненный и неадекватный, все еще не мог осмыслить, в каком долгожданном моменте находится. Но когда его рука чуть надавила на живот в попытках уложить Эйгона, то встретила сопротивление. — Мне нужно смотреть. — Не доверяешь? — тихо засмеялся он, потираясь щекой о бархат бедра. — Думаешь, откушу? Он в последний раз вскинулся, пробежался взглядом по его лицу, коснулся им уложенной челки, едва заметной родинки на щеке. Эйг все еще смотрел внимательно, доверительно, наивно полагая, что за каменной маской возможно спрятать румянец. Который был ему так к лицу. Рука его ласково тронула ягодицу, подтягивая к краю кровати, вторая еще чуть отодвинула в сторону колено, и он склонился к пульсирующей плоти. Начал с поцелуя у основания, ощутив как мелко задрожали под ним. Предвидев и тут же остановив тиски, в которые Эйг решил зажать его ногами. Эйгон убедился, что в силах удержать эту атаку, так что следом широко прошелся языком к верху и ощутил раскаленную пульсацию во рту. Он двигался осторожно и почти робко, мягко сминая рукой бедро, чувствовал как под второй рукой на кровати стягивается простыня, вероятно, Эйг цеплялся за нее и сжимал кулаки. Кончиками пальцев погладил его подвздошную косточку, двинулся к талии снова надавил, надеясь, что его просьбу в этот раз примут. Эйгон продолжал настаивать, пока племянник наконец не лег. Тогда он перебрал коленями, встал удобнее. Теперь племянник не мог видеть, не мог контролировать, и Эйгон надеялся, не смог бы при всем желании. Эйгон надеялся, что он утопает в мареве удовольствия и больше не отдает себе отчет в действиях. Но его натура бессознательно прорывалась сквозь оглушающую волну ласк, и Эйг то и дело тянулся рукой к паху, повинуясь тревожным мыслям. Эйгон из раза в раз ласково отодвигал ее, после скользя ладонью по напряженному животу, сдерживая порывы провести по нему ногтями до крови. Эйгон заковал в тисках переполняющие чувства: в последнюю очередь хотелось сделать племяннику больно или напугать силой своего желания. Отчаянные попытки помешать ему вскоре прекратились, и Эйгон, как оголодавший, вбирая глубже, закинул чужую ногу на плечо и приготовился полностью отдаться процессу. Прикрыл глаза… и услышал всхлип. Не сразу распознал этот звук, но когда понял, тот тут же бросил все, утер рот и вскарабкался на постель. Эйг резко откинул руку в сторону, схватил подушку и накрыл лицо. — Ты плачешь? Ты плачешь. — Эйгон яростно отбросил подушку с лица племянника, чтобы увидеть пылающие щеки с влажными следами на них. — Тебе… не нравится? Не раскрывая влажных ресниц, Эйгон вцепился в его плечо и больно сжал, сильнее прижимаясь щекой к простыне. — Нет, — едва двинулись его губы. — Если тебе неприятно, если плохо… Если не хочешь, я могу прекратить. — Нет, пожалуйста… продолжи. То, что ты делал своим ртом... Я не думал… — Что не думал? — расслабившись, Эйгон склонился и сцеловал слезинки в уголках глаз. — Что будет так хорошо. В изумлении приподняв голову, Эйгон встретился с племянником глазами и покривил ртом, пытаясь на этот раз сдержать улыбку, ведь это гарантированно вогнало бы того в краску еще больше. С очень долгое мгновение они всматривались друг в друга, и Эйгону казалось, что все его возбуждение — нет, не схлынывает, но растекается неописуемым желание быть рядом, впитывается в каждую прокаженную клеточку тела, стягивает что-то разрывающееся внутри раскатами грома. Буря остается, но тихая, смиренная, убаюкивающая своим жаром. Как сон в детстве во время болезни, когда температура дурманит похлеще наркотика. Но это все еще буря. — Я побуду с тобой, тут, — прошептал он у уха. — Давай, двинемся. — Они перелегли вдоль кровати, к изголовью. — Моя рука справится не хуже. Племянник спрятал лицо от его пристального взгляда. Эйгон привстал на локте и спустился другой рукой вниз, начал гладить, ускоряя темп. Целуя вытянутую под ним руку, он неспешно подобрался к губам племянника, чтобы словить судорожные вздохи. Но тот завертел головой. — Не целуй меня этими губами, — запротестовал Эйг, но тон его под конец сломался тихим скулежом. — Это мерз- Эйг изломом захватил воздух, и Эйгон лишь улыбнулся на это. И оставил пока попытки: начал спускаться ниже, проходясь поцелуями по шее, двигаясь к груди. Язык его как раз приближался к горошине соска, когда сбоку вновь мелькнула тонкая рука, но не достигнув цели, Эйг оттянул ее, оставив алые полосы на коже. И Эйгон лизнул сосок и прихватил губами. Целовал, кусал, мычал, утопая в наслаждении от чужих поглаживаний по голове, от сладости на языке. И в моменте ушел в сторону, захватывая зубами тонкую кожу на ребрах, пытаясь не прокусить, потому что челюсти сжимало судорогой удовольствия; все его тело натянулось струной, но чувствовал он себя мягким и липким, как мед. Стекал по телу племянника, влажно скользил рукой по его возбуждению и, когда стало неудобно, Эйгон вынужденно вернулся обратно и ускорился, чтобы довести его до пика. Опять попытался словить губами дрожащее дыхание, но Эйг даже в кружащем голову дурмане по-прежнему отказывался, помнил себя и не давался для поцелуев. Не отдавался ему в беспамятстве. И это немного злило. Когда племянник излился, выгнув спину, его собственное тело прошило от мысли, что он готов проглотить его в этот момент, растерзать зубами, впитаться в него, присосаться, как пиявка. Но что было дороже всего: видеть всегда такое непроницаемое лицо изломанным мукой удовольствия. Вот что выбивало из его бренного тела такую же убогую душонку. Эйгон посчитал себя в праве остервенело вгрызться в ключицу, раз уж ему не дали измучать губы до красноты. Под ладонью было липко, под ладонью часто вздымался живот; племянник все еще с закрытыми глазами жался одной щекой к постели, остаточно содрогался и больно впивался в его плечо пальцами. Словно боялся провалиться. — Все хорошо, племянник- — Не зови меня, блин, племянником, когда… — Прости-прости. — Эйгон прошелся языком по шее к челюсти. И, растворяя слова в чужой коже, пролепетал: — Хочу облизать тебя всего… — М-молчи, я же просил. Нет, он не сумел взять то, что хотел, вопреки намерениям, так что он хотя бы скажет все, что осталось томиться внутри! Иначе его попросту разорвет. Эйгон подобрался заросшей щекой к горячей щеке племянника. — Хочу прокусить кожу и выпить тебя, так сильно хочу. Ты такой сладкий, такой мягкий. Ты так пахнешь. Ты… А Эйг, подрагивая под ним, все так же упрямо отворачивался. — Прекрати, — строго попросил он. И от этого стройного звука вело и так пьяную от счастья голову. Он начал притираться, испытывая невыносимую боль от стояка в штанах, хватило несколько длинных движений, чтобы достичь предела. И, вытянув руку, Эйгон уложил голову на чужое плечо. Он не помнил себя цельным из-за разбирающего по частям блаженства, но зато помнил ту нежную ярость в глазах племянника и запрете. Эйгон был вредным ребенком: ему надо было получить все. — Один поцелуй, — ласково, но с достоинством (он себя не на помойке нашел!) попросил Эйгон. Эйг повернул голову и посмотрел неодобрительно: влажными глазами, однако весь разнеженный флер стекал в уголки глаз и снова пробуждалась холодная дымка, брови грозились вот-вот схмуриться. Эйгон не готов был отпускать этот образ любимого лица так скоро, не готов был вернуться к тщетным попыткам разглядеть теплоту в невозмутимом взгляде. Пальцы мазнули по животу, захватывая семя, и он поднес руку ко рту. — Не смей, — процедил Эйг, покосивших на пальцы. — Один поцелуй, — повторил с лукавой улыбкой, прямо у их лиц размазывая семя подушечками. — Иначе мне придется довольствоваться меньшим. — Отвратительно, — Эйг не уставал повторять. После мелкого бормотания губами, которые ужасно раздражали тем, что еще не пухли от поцелуев, племянник не выразил протеста. Язык Эйгона принялся вылизывать все, чего ему позволили коснуться.

***

Эйг сидел, сгорбившись и уложив локти на колени, когда он двинулся к нему и потянул назад за плечо, чтобы раскрыть. Рука с салфетками скользнула вниз, бережно обтирая. Эйгон поймал беспокойный взгляд на себе, когда отвлекся от собственных движений, за которыми увлеченно наблюдал. — Это неправильно. То, что было. — Разве? — Губы мягко коснулись плеча. — Тебе же было хорошо, значит, все правильно. — Ты мой дядя. — Ты же просил не звать тебя племянником, а сам называешь дядей. — Эйгон подмигнул, скидывая салфетки на пол, в сторону. — Все хорошо, никто не узнает. Я не расскажу... как сильно тебе понравилось. — От резкого поворота головы Эйгон не растерялся, провел подушкой пальца по складке между чужих бровей. — Я знаю, это сложно. Но мы же Таргариены, у нас всегда так. Испокон веков… — Не испокон веков. А когда-то, в древности. Это большая разница. — Что? — Твое «испокон веков» — подразумевает, что кровосмешение приемлемо до сих пор. — Я вообще-то про то, что у нас всегда все сложно… — замурлыкал он на ухо, а в грудине что-то с боем протаранило сердце. Поток бессвязных мыслей разрезало осознание, каким нежным, жалким созданием он сделался за считанные секунды... Или месяцы. С Эйгом он полностью терял себя. Или находил. Без бутылки не разберешься. С трудом удавалось давить собственные позывы убежать. А еще захныкать на весь лес, задохнуться и сдохнуть. Психануть. Обозвать самого себя грязным и недостойным так громко, чтобы вся улица услышала и пошла на него с вилами. И поверить племяннику: все это неправильно. Но он упирался до последнего, пока была возможность проводить носом во взмокших волосах у виска, пока он мог получать эту робкую взаимность. Эйгон знал, что у Эйга для него много чувств, царапни — и потечет, но Эйг был слишком зажат из-за ненужных переживаний. Еще не научился так безжалостно, как он, давить тревогу. Была надежда, что передастся половым путем.