дно, которое тянет нас двоих

На смену теплу пришел холод. Не тот, что пробирает до костей, а настоящий, экзистенциальный холод осознания того, насколько глубока пропасть между нами на самом деле. Это было похоже на взгляд с высоты птичьего полета: два отдельных, четко очерченных силуэта, разделенных бездной, которую я в своей пьяной браваде попытался перепрыгнуть одним махом. Тело мгновенно одеревенело. Мышцы шеи, плечи — всё стало жестким, точно я статуя, которую только что грубо вырвали из земли. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, оставив после себя неприятный привкус сухости во рту. В голове не было ни ярости, ни паники — только тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой я отчетливо слышал бешеное биение собственного сердца. Слишком громко, слишком быстро. Я не знал, куда деть руки; они казались чужими, неуклюжими придатками. Я приподнял голову, всматриваясь в него, пытаясь прочесть хоть какую-то реакцию, но он замер точно так же. В этой паузе, растянувшейся на вечность, я осознал самое страшное: не то, что мы не поцеловались, а то, что теперь нам обоим придется притворяться, будто мы этого не хотели. Мы должны были вернуться к «нормальной» жизни, к нашей «нормальной» дружбе, но я кожей чувствовал — эта тонкая, хрупкая грань только что была безвозвратно разорвана. Я всё еще пытался убедить себя, что просто всё надумал, но даже Дазай выглядел таким же напряженным, несмотря на литры алкоголя в нашей крови. Я готов был поить его еще больше, лишь бы он наверняка ничего не вспомнил; готов был молиться, чтобы он надрался до беспамятства и стер эти мгновения из памяти. Кровать неприятно заскрипела. Он пододвинулся ближе, но лишь для того, чтобы забрать бутылку. Он снова наполнил бокал, и я сделал то же самое. Снова. Мы просто молча нажирались, пытаясь утопить в спиртном всё это блядство. Внезапно нахлынули чувства, и прежде всего — гнев. Да как он, блять, мог так поступить? Почему теперь я должен сидеть здесь и пытаться себя успокоить? Я резко вскочил. Услышал, как Осаму охнул от неожиданности, но он меня не остановил. Паника нарастала. Это было не просто замешательство — мне нужно было уйти. Немедленно. Я рванулся к двери, игнорируя то, что рука с первого раза промахнулась мимо ручки. Ударил по ней снова, на этот раз с силой, которая должна была вынести дверь с петель. Наконец, замок поддался. Я вывалился в коридор. Повезло, что на кухне не горел свет, иначе я бы просто ослеп. Я не шел — я переваливался с ноги на ногу, едва удерживая равновесие. Балкон. Мне нужен балкон. Нужен никотин, чтобы хоть как-то заземлить эту блядскую дрожь. Добравшись до балконной двери, я схватился за край. Пальцы скользили по стеклу, потому что ладони взмокли от пота. Вложив все остатки сил в этот толчок, я заставил дверь с грохотом отъехать в сторону. Свежий, холодный воздух ударил в лицо — это был первый момент за долгое время, когда я почувствовал что-то реальное и четкое. Я вывалился наружу, не заботясь о том, что могу оступиться. «Сигареты, где они?» Судорожно роюсь в карманах джинсов. Пальцы трясутся так сильно, будто я очередной дружок-нарик Осаму — у него таких, кстати, предостаточно. И тут доходит: они же кончились. Я медленно сползаю на пол балкона, обхватив голову руками, желая лишь одного — избавиться от пульсирующей боли в висках. Мне снова паршиво, я готов завыть. Всё, чего я хотел — просто покурить в одиночестве. Даже соображая в разы хуже, чем на трезвую голову, я надеялся хоть как-то проанализировать то, что произошло между мной и Дазаем. Это было странно. Странно и неправильно. Я должен был совладать с собой, а не поддаваться этой минутной слабости со стороны Осаму. Он пьян. Наверное, в пьяном угаре он просто увидел во мне одну из своих шлюх. Хотя я даже не уверен — тянулся ли он ко мне на самом деле? Вся эта ситуация желала мне худшего. Я хотел просто исчезнуть бесследно, чтобы никто больше не думал обо мне, чтобы я сам перестал о себе думать. Чтобы всё происходящее оказалось лишь паршивым сюжетом какой-то книжки, а не моей реальностью. Но, увы, мне пришлось признать: в моей жизни начался откровенный пиздец, с которым я уже не был способен совладать. Я и не заметил, как Дазай вышел следом за мной на балкон. Он вообще выглядел так, словно только что вернулся с другой планеты. Я на него не смотрел — мне было до жути стыдно, только вот не до конца понятно, перед кем именно. Сбоку послышалось: щелчок. Тишина. Снова щелчок. Искра. Он закурил. Запах табака заставил меня напрячься еще сильнее, а дрожь во всем теле стала почти неконтролируемой. — Что это за игра на сдержанность? — выдавил я из себя. Голос звучал так тихо, что он мог и не услышать. Для меня это были мысли вслух — вся эта хуйня окончательно развязала мне язык. — Не понимаю, о чем ты, — ответил мне Дазай, поднося сигарету к губам. Я поднял голову и посмотрел на него с таким отчаянием, какого никогда раньше не чувствовал. Заметил, как он слегка нахмурился и закусил губу. Не знаю, что значил этот жест, но он мгновенно приковал мое внимание. — Всё ты понимаешь. Я протянул руку, нагло требуя сигарету. Он смотрел на меня так, будто и правда не догонял, чего я хочу. Я ударил его по колену, настойчивее требуя курево. Он сдался и протянул мне её. И снова повтор действий: щелчок. Ничего. Щелчок. Искра. Я поднес сигарету к пламени. Дым. Первая затяжка — настоящий удар. Никотин всосался мгновенно. Это не было расслаблением, скорее — кратковременная анестезия для моей паникующей нервной системы. Я сделал вторую, глубокую затяжку, и дым показался мне самым вкусным из всего, что я когда-либо пробовал в жизни. Я выдохнул серое облако. Дазай отвел взгляд и уставился куда-то в окно. Я готов был сдохнуть на месте. Слабый лунный свет падал прямо на его карие глаза, блики в них стали отчетливее — в этом взгляде хотелось утонуть. Сейчас он выглядел чертовски хорошо. — Мы перебрали, — начал было шатен. Он кашлянул в кулак, всё еще не глядя на меня. Я не мог понять его настроения, не знал, что он скажет в следующую секунду и о чем он думает. Это было невыносимо — осознавать, что не понимаешь ни себя, ни своего лучшего друга, ни всей той херни, что между нами произошла. В любой другой момент я бы, наверное, не придал этому значения, но сейчас ситуация была иной. Меня и так подозревают в том, что я гей. Точнее, уже напрямую считают таковым и собираются меня, блять, «лечить». Полный пиздец. Я просто даю ему всё больше поводов сомневаться во мне. И как бы мне ни было насрать на собственную ориентацию, окружающим до неё всегда есть дело. — Я думаю, тебе не стоит переживать, Чуя, Ничего страшного не произошло. Хотел бы я в это верить. «Ничего страшного». Будь оно так, мы бы не торчали сейчас здесь. Я затягивался так сильно, что в горле начало гореть, но эта боль была куда слаще той, что жгла изнутри. Мне проще обжигать легкие куревом, драться, да хоть пиздиться головой об стену — физическая боль хотя бы немного заглушает моральную. Мне так проще. — Докуривай и пошли спать. Хватит на сегодня приключений. Он положил руку мне на макушку. Я хотел было её сбросить — для меня это выглядело как очередная манипуляция, которую я привычно «хавал», хоть всё и понимал. Но почему-то я позволил ему коснуться себя, хотя мгновение назад был готов порвать его в клочья от чувства несправедливости. Я не мог объяснить свои ощущения: обида и ярость клокотали внутри, но становилось спокойнее от того, что я не один. И одновременно было страшно, что эта немая поддержка исходит именно от Дазая. А может, я и правда слишком много об этом думаю? Может... действительно ничего страшного в этом не было? Спустя две минуты я закончил эту «церемонию». Поднялся, попытался осторожно выйти с балкона, но в этот раз едва не грохнулся. Дазай подхватил меня под локоть, и так мы дошли до его спальни. Уже в комнате я старался вообще ни о чем не думать. Просто лечь и вырубиться. Он тем временем расправлял кровать. Когда всё было готово, он позволил мне лечь первым. Я устроился у стены, уставившись в потолок. Он лег рядом — не слишком близко, чтобы наши тела соприкасались, но я чувствовал его дыхание. Он дышал мне прямо в спину. — Спокойной, Чу. Я промолчал.

***

Дазай

Как только я услышал, что его дыхание выровнялось, а в комнате воцарилась тишина, я позволил себе встать. Chuuya спал. Думаю, не стоит его лишний раз тревожить — я ведь специально добивался того, чтобы он наконец отключился. Тихо, на цыпочках, я вышел из комнаты и направился в ванную. Нужно было умыться. Стоило бы и рыжему дать такую возможность... но ничего, примет душ утром. Сейчас мне не нужно, чтобы он был в сознании. Утро вечера мудренее, верно? Я подошел к умывальнику. Рука нащупала холодный край раковины. В тусклом зеркале отражалось нечто, лишь отдаленно напоминающее меня: бледное, одутловатое лицо с покрасневшими от усталости глазами. Не раздумывая, я крутанул кран. Сначала потекла тонкая струйка, но затем напор усиливается, и в чашу раковины с глухим шумом обрушивается ледяная вода. Я зачерпнул горсть. Она обжигает кожу, заставляя всё тело вздрогнуть. Я прижал мокрые ладони к лицу. Мощный, резкий толчок. Глаза рефлекторно зажмурились. Я умывал щеки, не жалея себя, растирая кожу до красноты, пока холод проникал внутрь, словно тысячи игл. Это было больно, но зато «ощутимо». Я подставил лицо прямо под струю, задержал дыхание и открыл глаза под водой. Резкий, обжигающий шок. Казалось, мозг на секунду вырубился, а потом включился снова — с новым, чистым звуком. Я откинул голову, стряхивая капли. Вода стекала по шее, оставляя за собой влажные дорожки, зато гул в голове наконец стих. Взял полотенце — жесткое и сухое. Вытер лицо небрежно, но энергично. Снова глянул в зеркало. Глаза всё еще красные, но взгляд стал острее. Мысли, которые минуту назад напоминали вязкую кашу, теперь выстроились в четкую структуру. Холод сработал. Голова снова моя. По крайней мере, я на это надеялся. Я сказал Чуе, что ему не о чем переживать. Это правда, это касается нас обоих, но ко мне пришло осознание: главная проблема во мне. Нет, блять, я не хочу так думать. Я не могу объяснить самому себе, почему мне так отчаянно хотелось поцеловать его. Почему с каждой секундой тянуло к нему всё сильнее, хотелось просто утонуть в нём. Я не могу списать это на алкоголь. Нихуя. Я был пьян, но не настолько, чтобы лезть целовать друга! Это ненормально. Я больной, сука, я больной! Хотел помочь «вылечить» Чую, а в итоге сам стал гомосеком? Это катастрофа. А если это повторится? А если я не выдержу этого груза и не смогу вовремя остановиться? Я не могу избавиться от мысли, что он меня привлекает. Мне не всё равно на него... Одно дело — друг, и совсем другое — вот эта симпатия. Я вышел из ванной. Мне приспичило посидеть на кухне — не мог находиться в одной комнате с ним и размышлять об этом. Он переживает, я вижу, но я не должен давать ему понять, что я теряю контроль над ситуацией. Я всегда был опорой для Накахары, я обязан держать эту роль и дальше. В голове я перебирал варианты: что можно сделать с этими чувствами? Но при каждом плохом исходе внутри всё сжималось. Хотелось вырвать себе сердце и выкинуть его в мусорное ведро. Хотелось просто перестать что-либо чувствовать. Любить Чую — значит любить парня. Я не должен, я не имею на это права, это против природы, и это всем ясно. Но какого хера я в это вляпался?! Что со мной, блять, не так? Нет! А может, я не виноват? Я пытаюсь убедить себя, что это просто сильная привязанность. Что я просто ценю его как брата. Повторяю это про себя, как мантру, пытаясь заглушить то, что вижу, когда он смеется. То, как сильно я хочу, чтобы он смеялся, глядя именно на меня. А может, это временно? Просто период такой, перегорит и я забью? Господи, я готов хоть часами сидеть и успокаивать себя, но ничего не помогает. Я неосознанно ударил по столу. Громко. Тут же шуганулся, испугавшись, что разбудил Накахару, но в квартире по-прежнему было тихо. Я уронил голову на руки, закрыв глаза. Может, эта тяжесть станет легче, если я просто так полежу? Мне нужно что-то с этим делать, но я понятия не имею, что. У меня никогда не было подобного опыта. Раньше я этому радовался, считал себя нормальным, здоровым человеком. А на деле... Я вижу, как экран телефона подсвечивается, я слегка приподнимаю голову. «Это же телефон Чуи. Он что, забыл снять его с зарядки?» Я осторожно, словно вор — а сейчас я почему-то именно так себя и ощущал — отсоединяю смартфон от кабеля. На экране висят пара непрочитанных сообщений от матери. Ничего интересного: просто спрашивает, почему он снова не предупредил, что останется ночевать. Я ввожу пароль. Телефон разблокирован, он полностью в моем распоряжении. В голове происходит какая-то заминка: бросить всё и положить его на место? Но желания говорят об обратном. Мне хочется перерыть весь его телефон, узнать всё, что он пишет обо мне, что думает. Может быть, он знает, как это «лечить», и уже что-то нашел? Я залез в переписки. Скудно... оно и ясно, он почти ни с кем не общается. Мама, я, группа класса. Неинтересно. В чате с матерью я вряд ли найду что-то стоящее, в группе класса тем более. В нашей личке у нас и так ничего об этом нет. Так что же? Я просчитался? Заметки. Точно, нужно проверить их. Есть же шанс, что там что-то написано? Если так, мне крупно повезет. Я открываю приложение, но записей совсем мало, и это меня не радует. Однако что-то там всё-таки есть, и я решаюсь прочесть. «Купить продукты, поставить рис». Следующая. «Спросить по поводу английского. Исправить отметку». 8+9+9+10+8=44 44/5=8.8 «Бля, похуй». — Да что за хуйня? — шепчу я. — Следующая. «Сука, как я заебался от пьянок. Дазая — чмошник, блять, я даже не могу никому это высказать. Мне настолько сейчас обидно, что я решился выплеснуть эмоции через заметки. У меня очень горит жопа от его видео с тёлками. Сука, ненавижу себя за это. Не думаю, что я просто злюсь — это больше смахивает на ревность. Мне всегда кажется, что на их месте должен быть я, рядом с ним. Но ему же, блять, похуй на меня! Сука, знает же, что прибегу обратно, как только позовёт. Не дай бог я снова словил на него симпатию, нахуй оно мне надо. Хотя я не думаю, что он узнает об этом. Никогда не было какого-то особенного отношения к нему, я просто был... был с ним, а он был рядом. Раньше эти симпатии проходили для меня без боли, без страха и без чувства, что я еблан. Но сейчас всё наоборот». Что, блять? Ну, я это и так знаю... точнее, теперь знаю. Но я искал решение проблемы, а не выплеск эмоций. Я реально такой уёбок в его глазах, когда я с девушками? И вообще, какого черта он в лицо мне ничего не говорит, а сам бежит писать в заметки? Я откинул чужой телефон на другой край стола, он едва не слетел на пол. Теперь я был раздражен. Мне правда хотелось прочитать что-то про себя, но, блять, не то, что я уёбище. С другой стороны, он писал про ревность... но что мне это вообще дает? — Как с тобой сложно, Накахара Чуя. Ты блядская болезнь какая-то. Сейчас мысль о том, что Chuuya — это болячка, казалась пугающе разумной. Ну а что? Чуя болен? Болен. Вот и я заразился. Только вот лечения от такого еще не придумали. Я боялся осуждения окружающих, а ему, кажется, было насрать. Наверное, насрать. Да черт его знает... я уже сам ничего не понимаю. Я машинально посмотрел вглубь темноты. Ощущение, что Накахара может проснуться и стоять сейчас у меня над душой, не покидало. Может, он только и ждет, чтобы поймать меня и сказать: «М-да! Притворялся ты самым умным, а по факту ничерта не можешь». Да пошел он к черту. Ничего решать я не собираюсь, само, может, пройдет. Нервы и без того шалили, а забивать голову тем, что теперь между нами — слишком муторно. В любом случае, даже если я ему симпатичен, никто не заставляет меня говорить об этом и поддаваться. Я поднялся из-за стола и нехотя вернулся в комнату. Чуя всё так же спокойно спал в постели. Я улегся рядом, сражаясь с желанием обнять его, как мы обычно и делали, когда он ночевал у меня. Только вот раньше мне это не казалось чем-то настолько неправильным.