Обитель вечной мерзлоты

Утро не принесло света, из крошечного оконца под потолком в камеру пробивался лишь слабый отсвет от снега вместе с холодом, который, впрочем, делал ставшую постоянной боль чуть терпимее. Из всех, участвовавших в восстании, остался лишь он, самый поганый конец. Будь жив ещё хотя бы кто-то, Цикада мог бы попытаться выторговать ему жизнь, но сейчас в этом не было никакого смысла, все мертвы, а он, тот, кто вел их за собой на эту смерть, - жив. Цикада больше не надеялся, он ожидал смерти, долгой, мучительной, куда более жестокой, как организатор этого восстания. Где-то в коридоре послышались звуки шагов, ещё далеко, но стремительно приближаясь. Находясь тут в полной тишине Цикада стал восприимчивее к звукам, так что, по тяжести шагов, мог с уверенностью сказать, что это Смотритель. Единственная, чье приближение он никак не мог предугадать - появившаяся перед ним так же внезапно, как и в прошлый раз, Замороженная Бабочка, хотя, её визит был вполне объясним, появлялась она или до, или после Вардена. В тот раз Бабочка материализовалась так же бесшумно. Её платье сияло холодным отблеском инея, золотые бабочки на эполетах казались живыми, рога небольшой изящной диадемы отбрасывали на стены искаженные тени. Она не сказала ни слова, её взгляд был холоден и расчетлив, ни жалости, ни злорадства в нём не было. Первое её прикосновение было невыносимо болезненным, Цикада вскрикнул, кусая свои щёки изнутри до крови, а Бабочка молча продолжала исполнять свой приказ. Ледяные нити сшивали края раны, каждый стежок был невыносим, мучителен, хотя от кончиков пальцев Губернаторши струился холод, немного притупляющий боль. Замороженная Бабочка выполнила приказ безупречно : физическое состояние Зимней Цикады было стабилизировано ровно настолько, чтобы тот смог самостоятельно передвигаться. Рана на спине была туго перевязана, явные признаки лихорадки исчезли к концу дня. Боль притупилась и, если не шевелиться лишний раз, не выедала душу, впиваясь в неё тысячами ледяных игл. Каждый вздох отдавался ноющей болью, в месте, где когда-то было правое крыло, сейчас же там остался лишь безображенный обрубок: рваные края, обрывки мембран, прилипшие из-за засохшей крови и тугой повязки к местами порванному жилету, и невыносимая болезненная пустота. Крылья были, пожалуй, самыми чувствительными и хрупкими частями тел "насекомых", а лишиться крыла - самая незавидная участь из всех, что могли бы быть. Впрочем, именно эта боль и позволяла Зимней Цикаде оставаться в сознании. В полуподвешенном состоянии, когда ноги уже не могли стоять, нагрузка перешла на закованные в железные браслеты наручников, прикованных уже в свою очередь к потолку другими цепями, запястья, которые болели при каждом неосторожном движении. Сегодня в руках Бабочки был ключ, без лишних прелюдий девушка приблизилась и ловко открыла все замки. Металлический звон упавших цепей ударил по привыкшему к тишине слуху, обессилевший Цикада рухнул следом. Зимняя Цикада был слаб, но даже так его злило, что на нём не оставили даже наручников, вероятно, совсем списав со счетов и не воспринимая всерьез, хотя, на уровне подсознания он понимал, что в таком состоянии не сможет даже выкинуть что-нибудь напоследок. Дверь в камеру открылась, за спиной Замороженной Бабочки в дверном проёме возникла тень. А вот и он, Смотритель "Ледяного поля", в полном обмундировании, со всё той же маской, скрывающей половину его лица, со всё тем же ледяным взглядом, всего в нескольких шагах, изучающе оглядывающий его. Но во взгляде Вардена всё же что-то переменилось. Это была жалость? Отвратительное чувство. Цикада через боль выпрямил спину, он поднял голову, дерзко глядя Смотрителю в глаза, огонь в которых не угас. Нет, он не опустит глаз, не перед ним. Молчал и Варден, простым жестом в направлении двери он приказал следовать за ним, Цикаде осталось лишь подчиниться. Путь по скрытым от лишних глаз коридорам замка был долгим и молчаливым, пусть заключённый никогда не бывал тут раньше, что-то подсказывало, что они не вели ни к главному выходу, ни в сторону площади. Коридоры менялись, холодный, пропитанный страхом и болью камень уступил место гладкому тёмному дереву и более благородным, аккуратно обработанным металлам. Здесь не было стражей, не пахло кровью и сыростью, свойственным пыточной. Чуть позже Цикада заметил, что Замороженная Бабочка не последовала за ними, они остались вдвоём, а Смотритель уверенно шел спереди, не боясь, что Зимняя Цикада нападёт на него со спины или попробует сбежать. Наконец, они остановились перед дубовой дверью, украшенной простым, но изящным узором.Варден отпер дверь и отступил на шаг, пропуская узника вперед. Комната, в которую они вошли, не была ни новой камерой, ни пыточной, это были покои. У стены была широкая кровать с тяжелым балдахином, множеством подушек и шелковым покрывалом, с другой стороны - кресло у настоящего мраморного камина, чуть слева - письменный стол с самым простеньким набором для письма, массивный шкаф. На столе, в без сомнений дорогом роскошном подсвечнике, горела одна единственная свеча, где-то под потолком было широкое окно с решеткой, все же пропускающее какой-никакой свет. Растерянный взгляд Цикады скользил по предметам интерьера, цепляясь за детали, пытаясь найти подвох. Решетка на окне казалась самым логичным из всего в этом месте, но совершенно не вязалась со всем этим комфортом. Замок на двери щелкнул, Смотритель запер дверь, оставшись с Цикадой по одну сторону. Мятежник уставился на Смотрителя, всё это было похоже на издевательство, даже перед смертью, что Цикада считал своим неизбежным приговором, Варден решил поглумиться над ним. "Зачем? Ради чего это всё?", - без слов читалось во взгляде Цикады. Руки мелко задрожали, но не от холода, от шока и противоречивости этой картины. Варден подошел к столу и, поставив свою трость, повернулся к узнику. Всё тот же безэмоциональный, пронзительный взгляд, кажущийся Цикаде высокомерным, невероятно злил мятежника. Варден, кажется, сам рассматривал эту комнату, возможно, оценивая по каким-то своим критериям. -Для всего "Ледяного поля", - начал Варден,- Зимняя Цикада мёртв со вчерашнего дня. Ты находишься в восточном крыле замка. Людей, имеющих сюда доступ, можно пересчитать по пальцам одной руки, двое из которых - я и Замороженная Бабочка. Для остальных этих покоев не существует. Ты будешь жить здесь, в твоих интересах не шуметь. Эта дверь, - он жестом указал на все ту же дубовую дверь, - будет заперта снаружи, окно, - такой же жест был повторен в сторону окна, - не открывается. Попытка бегства будет равносильна смерти, и на сей раз - не символической. Мужчина говорил ровно, четко, в приказном тоне, он ставил перед фактом, не оставляя альтернатив, кроме как согласиться с новой реальностью и вечным заточением, изолированным от людей, или принять смерть. -Замороженная Бабочка принесет тебе еду, одежду и необходимые медикаменты. Не пытайся с ней говорить, она не ответит. Если понадобится что-либо - ты можешь обратиться к ней или ко мне, твоя просьба может быть удовлетворена, если я сочту её безопасной. В остальном же ... Кулак Зимней Цикады со всей силы вписался в висок старшего, Варден не успел договорить.Цикада попытался ударить снова, но на сей раз его рука была перехвачена. -Какого чёрта?!-захлёбываясь своей же злостью выкрикнул он, хватая свободной рукой Смотрителя за воротник.-Что за бред?! Они мертвы! Все они мертвы! И ты вдруг решил сохранить мне жизнь?! Я - организатор! Я это начал! Решил меня в "золотой клетке" запереть?! Какого чёрта,я спрашиваю?! Смотритель не отпрянул, не оттолкнул, позволяя вцепиться, кричать, его собственное лицо оставалось спокойным, лишь синие глубокие глаза чуть сузились, как при реакции на очень яркий свет. Он смотрел сверху вниз на это испуганное, страдающее существо, ощущая вполне себе заметную дрожь руки, сжимающей его воротник. -Смерть - слишком великодушно для тебя, - голос Вардена прозвучал тихо, спокойно, изящная рука в плотной кожаной перчатке медленно обхватила запястье Цикады, сжимавшее воротник,эта хватка не была болезненной, но и высвободиться из неё было непросто.- Ты хотел всё изменить, освободить себя и их.- продолжал Смотритель. - Посмотри,что из этого вышло. Варден не повышал голос, но каждое слово ранило, как лезвие острейшего скальпеля, вонзаясь в и без того причиняющее боль чувство вины перед погибшими товарищами. -Ты хотел умереть на площади как "герой", на самом деле избегая ответственности за совершенное.-мужчина чуть наклонил голову набок так, что свет от свечи на столе осветил шрамы на его лице.-Я лишаю тебя этого. Ты будешь жить с мыслью о том, что они мертвы, а ты - нет, что к их гибели привели твои действия. Быть может так ты усвоишь, чего могут стоить эти глупости про "свободу". Будь уверен, если решишь убить себя - твоё тело вывесят на площади, а я сделаю всё, чтобы рассказать каждому, что твоя смерть - именно самоубийство. Все запомнят тебя как труса, не вынесшего груза последствий собственных действий, пожалуйста, помни об этом, когда захочешь совершить что-нибудь необдуманное. Запястье очень болело, но Лука все равно дернул руку, вырывая ее из хватки Вардена. Он попытался ударить Смотрителя, но тот легко увернулся и перехватил его ослабевшие руки. Привычка стоила Зимней Цикаде новой отвратительной боли, он резко раскинул в стороны оба крыла, в том числе поврежденное, а вернее то что от него осталось, совершенно не думая о последствиях этой глупости. Узник вскрикнул, падая на пол, боль была адской, затрагивающей каждое нервное окончание. Его тело выгнулось в судороге, пальцы вцепились в ткань ковра, лицо исказилось болью и злостью, на глазах, зажмуренных от боли, проступили слёзы. Варден замер, его обычно бесстрастное лицо на миг дрогнуло, что, впрочем, осталось незамечено заключенным, ему сейчас было не до этого. Шипя от боли, Цикада зажмурился, изо всех сил пытаясь подавить слёзы, уже текущие по щекам. Он был ужасно зол на Вардена, на свою слабость, на сложившуюся ситуацию. Смотритель сделал шаг вперёд, но не для того, чтобы помочь подняться, хотя Лука в таком состоянии всё равно не позволил бы этого, вместо этого Варден присел на корточки на небольшом расстоянии, сохраняя дистанцию, но немного сократив разницу в высоте. Это действие заставило заключенного вжать шею в плечи, ожидая удара, насмешки, чего угодно, только не того, что последовало за этим и без того странным действием. Голос Смотрителя, когда он заговорил, потерял часть своей ледяной отточенности. -Не двигайся. Резкие движения только усилят боль.- тихо произнёс мужчина, рассматривая подрагивающие обрывки когда-то роскошного, блестящего крыла. Поведение мужчины обескураживало, пленник не мог предугадать его последующие действия, не мог понять мотивацию уже совершенных. Милость? Подачка? Ради чего все эти "фальшивые" подобия заботы? Судороги постепенно стихали, сменяясь дрожью истощения и непрекращающейся болью. Все это время Варден не двигался, просто сидел рядом, не пытаясь сократить расстояние между ними, но Цикада по-прежнему ожидал подвох и не прерывал зрительный контакт, озлобленно уставившись в глубокие синие глаза, но уже не "плевался ядом", как минимум - не вслух. -Замороженная бабочка принесёт обезболивающие настои с вечерним приёмом пищи, - наконец произнес Смотритель, поднимаясь.-Она не будет так снисходительна к тебе, так что не испытывай её терпение и думай прежде чем сказать или сделать что-либо. Мужчина подошёл к кровати, сдернул с неё покрывало и взял одно из плотных шерстяных одеял. Не приближаясь вплотную, он бросил его так, чтобы оно упало рядом с Лукой, на пол. "Как собаке." -пронеслось в мыслях Цикады, любые действия Смотрителя воспринимались через призму унижения. Это злило,безумно злило, но сейчас он был не в том состоянии, чтобы хотя бы попытаться что-то сделать. -Если не сможешь подняться, оставайся там.-не говоря прямо объяснил мотивацию своих действий Варден. Затем он вернулся к двери, прежде чем взяться за ручку - бросил последний взгляд на согнувшуюся фигуру на полу. Коротко кивнув, отмечая что-то для себя, он вновь отпер дверь. Цикада действительно сейчас не мог даже подняться, любое движение причиняло ужасную боль, но заключенного очень провоцировало желание назло Вардену доказать, что это не так, что тот напрасно недооценивает его, вот только сил на это совсем не было. -Я вернусь завтра, — произнес он, выдерживая небольшую паузу, - И мы продолжим наш... разговор. Смотритель вышел, снова защёлкнув замок. Цикада ничего ему не ответил. Боль перетягивала все внимание на себя, не получалось даже думать о чём-то другом дольше пяти секунд, что уж говорить о том, чтобы внятно выразить свои мысли, желательно не опозорившись ещё больше с каким-то нелепым ругательством или несвязностью речи при угрозах. Да и, по правде, сказать было нечего, заключенный обнаружил, что и сам не может назвать единую причину, почему он так зол. _______________________________________________ Счёт времени был утерян, когда пленник провалился в полудрёму, наконец сумев ненадолго унять боль, совершенно не двигаясь. Та тянущая боль, что осталась неприятным фоновым ощущением, со временем стала привычнее и уже получалось не обращать на неё внимание. Одеяло, в грубоватой форме подаренное Смотрителем, оказалось на удивление тёплым и мягким, приятным наощупь. В комнате было тепло, но каменный пол по-прежнему оставался холодным, так что Зимняя Цикада был вынужден принять этот подарок, кутаясь в него ровно настолько, чтобы не задевать поврежденные конечности. Заключенный вздрогнул, распахнув глаза, внезапно осознав, что на него уже какое-то время кто-то пристально смотрел. Бесшумно появившаяся фигура была невысокой и изящной, а аура девушки заполняла воздух вокруг морозной свежестью, так похожей по запаху на свободу. Но весь этот нежный образ рушился лишь от одного взгляда, в котором было куда больше безразличия, чем даже во взгляде Вардена, лишь профессионализм и точность исполнения приказа, ничего лишнего. Замороженная бабочка приблизилась и, присев рядом, сняла с него защитный слой в виде одеяла,а затем стала с невозмутимым видом избавляться от лишней одежды, чтобы добраться до старой, уже ослабевшей повязки. Резким движением девушка сняла окровавленную повязку, Цикада прикусил губу до крови, чтобы не закричать, издав хриплый, сдавленный стон. Процесс обработки ран был быстрым и эффективным, вот только был он и не менее болезненным. Холодные прикосновения ледяных рук этой морозившей своим взглядом душу леди, обжигали, как и целебные мази, что она втирала, игнорируя содрогания и всхлипы своего пациента. Лука не пытался с ней заговорить, он лишь желал, чтобы это поскорее закончилось. Пища, оставленная, символично, на полу, пахла целебными травами, впрочем, выглядело это если не вкусным, то как минимум питательным, Цикада даже съел бы это, если бы Бабочка оставила тарелку с едой хотя бы на стуле. Гордость, подкрепленная болью и прошлыми унижениями, пока побеждала голод. Но кое-что побороть не вышло, боль притупилась благодаря мазям, а накопившаяся за все эти дни усталость обрушилась на него со всей своей тяжестью. Сознание плыло, мысли, эмоции превращались в тяжелый туман, медленно растворяясь. Собравшись с силами, Зимняя Цикада всё же залез на кровать, решив ей воспользоваться. Спать на холодном полу, тем более в его состоянии, было чревато как минимум простудой, а он едва справлялся с полученными травмами. Глаза слипались, больше не было ни боли, ни злости, ни страха, только тёмная, бездонная пустота, в которую Цикада был рад провалиться, хотя бы на чуть-чуть, чтобы сбежать от этой неприятной болезненной реальности и мыслей. Что будет завтра? Об этом Цикада предпочитал не думать, он предпочитал не думать сейчас вообще. Подушки оказались ещё мягче одеяла, им не составило труда окончательно усыпить заключенного, позволяя ему ненадолго забыть о боли, обо всем. Дыхание Цикады выровнялось, стало глубже и реже, его рука, до этого сжатая в кулак, наконец, разжалась, лицо, искаженное гримасой боли и гнева, смягчилось, последняя связь с реальностью оборвалась. Сон мягко поглотил его, погребая под собой боль, ярость, и само сознание, это было величайшей милостью, на которую только способно ледяное царство.