Взаимные кандалы

Море всегда пахло по‑разному. Солёным ветром, водорослями, пластиковыми стаканчиками, кремом для загара, жареной кукурузой из лотка. По крайней мере, так говорили другие. Руби об этом знал только по словам. Для него море было просто шумом и цветом. Белая пена, синяя даль, обломки фраз, которые приносил ветер. Чьё‑то довольное «спасибо», чужой смех, детский плач, редкий мат. Он сидел на вышке спасателя, вцепившись рукой в край стула, и лениво вёл взглядом по берегу. Красный буйок висел у него сбоку, тяжёлый и знакомый, как чужая рука на шее. Улыбка на морде держалась автоматически. Широкая, клыкастая, дружелюбная. — Руби, глянь туда, — крикнул напарник снизу, махнув рукой к группе подростков, что слишком далеко забрели в сторону буйков. — Держу, — отозвался он, махнув в ответ. Подростки хозяевам этого пляжа были привычны: шумные, самоуверенные, слабо плавающие. Он сполз с вышки, потянулся всем телом, чувствуя, как под бодрым фасадом скручиваются мышцы, и пошёл к кромке воды, на ходу маша им рукой, чтобы возвращались ближе к берегу. Он всегда двигался одинаково: расслабленно, уверенно, чуть лениво. Так проще. Люди доверяли тем, кто никогда не выглядел нервным. Внутри, правда, всё было сильно иначе. — Ты опять улыбаешься, как клоун, — голос барса всплыл в голове без предупреждения, вязкий, презрительный. Флешбэк наполнил голову так резко, что перед глазами на секунду потемнело. Ночь, шесть лет назад. Тот же пляж, но зимой - пустой, чёрный, разбитый волнами, как стекло. Барс идёт впереди, рубит когтями мокрый песок. На нём тёмная куртка, капюшон сбился набок, полосы на морде резкие, хищные. Он тогда ещё казался Руби красивым. — Тут работать будешь, — сказал барс, без особого интереса обводя берег взглядом. — Чисто, спокойно, людей мало. И ты под присмотром. «Под присмотром» прозвучало как «на привязи». — Неплохо, — тогда ответил Руби, всё так же автоматически улыбаясь. Не потому что весело - потому что надо. Ему всегда казалось, что, если он перестанет улыбаться, всё посыплется быстрее. Барс тогда вдруг схватил его за подбородок, резким движением когтей впивлся в щеку. — Перестань. Это раздражает. Он сказал это с такой лёгкой скукой, будто говорил о лишнем шуме за окном. Руби замер, улыбка чуть дрогнула, но не исчезла. Лицо помнило, как надо выглядеть, даже когда мозг путался. — Ладно, — выдохнул он миролюбиво. — Постараюсь. Барс фыркнул. — Главное, чтобы ты старался только для меня. А не для этих… людей. Слово «люди» он произнёс как «грязь». — Эй, волк! — кто‑то окликнул его, вернув в реальность. Руби обернулся. Мужчина лет сорока в шляпе и с накинутым на плечи полотенцем неловко махал ему рукой. — Там, кажется, девчонке плохо! — показал он куда‑то левее. Руби мгновенно переключился. Ноги сами побежали в нужную сторону, улыбка стала чёткой, уверенной, голос - спокойным и чуть насмешливым, потому что люди не боятся тех, кто умеет шутить: — Сейчас посмотрим, кого там море обидело. На песке сидела худенькая девушка, дрожа и кашляя, рядом суетилась подруга. Ничего страшного - наглоталась воды, испугалась. Её парень стоял в стороне, виновато теребя рюкзак. — Всё нормально, вытащили вовремя, — Руби сел на корточки рядом с девушкой, проверил дыхание, пульс. — Держись, звезда, ты жива. Это уже успех. Девушка вяло хихикнула. Так всегда: чуть юмора - и паника спадает. Он говорил привычные слова, делал привычные движения. Внутри было тихо и пусто, как в комнате, где давно выключили свет. Запаха страха он не чувствовал. Запаха моря тоже. Он просто знал, что вот так обычно пахнет страх, а вот так - соль. Потому что ему рассказывали. Потому что он много раз слышал: «Чувствуешь? Пахнет…» Он никогда не чувствовал. — Спасибо… — пробормотала девушка, цепляясь за его руку. — Я… это… дура. — Дураки те, кто не зовут на помощь, — легко парировал он. — Ты просто живой человек. Это не лечится. Она снова рассмеялась. Руби встал, кивнул и пошёл обратно к вышке. Спина была мокрой от солнца и взглядами. Его здесь любили. Или думали, что любят. Весёлый волк‑спасатель, всегда улыбается, всегда шутит, всегда вытащит из воды. Никто не видел, как по вечерам он точно так же вытащить себя из дома не мог. Барсу нравилось, что его любят. Барсу нравилось, что любят его вещь. Тот разговор он помнил почти по словам. Квартира Барса, слишком дорогая для того района. Стекло, хром, кожа, вино, которое Руби не различал по запаху, но умел пить молча. — Ты видел, как они на тебя смотрят? — Барс лениво обвёл рукой неопределённое пространство. — Как на героя. На игрушечного героя, конечно, но всё же. Он сидел в кресле, развалившись, как король. Хвост лениво покачивался, уши чуть отведены назад - признак лёгкого раздражения, который Руби научился читать за годы. — Я просто делаю работу, — ответил Руби, сжимая в пальцах бокал. Вино касалось языка, но не оставляло следа. Ни вкуса, ни… ничего. — Ты делаешь работу, которую Я тебе нашёл, — мягко подчеркнул Барс. — Ты там, где я сказал. Ты общаешься с теми, кем я тебя окружил. Всё, что в твоей жизни нормально это потому, что я так захотел. Он встал, подошёл ближе и сел Руби на колени, тяжёлый, тёплый, давящий. — И ты смеёшься… — он провёл когтем по его шее, чуть царапнув кожу. — Не потому, что тебе хорошо, а потому, что я разрешаю тебе выглядеть счастливым. Руби ответил улыбкой. Широкой, как всегда. — Разрешаешь, да? — Хочешь, отберу это тоже? — Барс наклонился ближе, прижал лоб к лбу. — Хочешь, сделаю из тебя то, чем ты и так родился? Молчаливую, послушную зверюгу, без шуток, без стаи, без этого дебильного… Он не договорил. Вместо этого впился в него поцелуем, грубым, требовательным, как укус. Руки барса сжали его плечи, когти чуть впились в кожу, спускаясь ниже, к бёдрам. Секс с Барсом всегда был одинаковым. Давлением. Контролем. «Молчи, не думай, просто делай, как я сказал». И Руби делал. Иногда даже кончал - тело умеет реагировать, даже когда голова выключена. Он молчал. Улыбался перед и после, сжимал в зубах все возражения. Потому что так было проще. Потому что иначе… он не знал, что будет иначе. Иногда, поздними вечерами, когда смена подходила к концу и солнце крошилось о линию горизонта, в памяти всплывала совсем другая ночь. Не здесь. Не в квартире барса. На этом же пляже. И всё‑таки нет. Пять часов до рассвета. Тёплый ветер. Шум моря, в котором не было ни угрозы, ни приговора, только странная мягкость. И голос. Чужой. Тигриный. Тёплый. — Ты, получается, вообще не чувствуешь? — тигр сидел рядом, подтянув колени к груди, глядя куда‑то в темноту. — Ни запахов, ни феромонов? — Вообще, — честно ответил тогда Руби. Голос у него был спокойный, чуть ленивый, с привычной усмешкой на концах фраз. — Если ты сейчас пытаешься на меня впечатлить своим превосходным альфа‑ароматом, то прости. Потратил на меня феромоны зря. Тигр тихо засмеялся. Смех у него был не резкий, а какой‑то… уютный. Руби не любил это слово, оно казалось ему липким, как сироп. Но к этому смеху оно подходило. — Вот чёрт, а я так старался, — подыграл тигр. — Значит, всё это время все вокруг в любом случае выигрывали за счёт запахов, да? — А я - за счёт обаяния, — не моргнув, ответил Руби. — Баланс вселенной соблюдён. — Ты правда всё время так шутишь? — спросил тигр, повернув к нему голову. В лунном свете полосы на его лице казались мягче. — Практически. Это либо шутки, либо истерика. Выбор очевиден, — Руби пожал плечами. — Люди любят тех, кто шутит. — А ты? — спокойно уточнил тигр. — Ты кого любишь? Вопрос сбил его с толку. Пьяный он был слегка - пара коктейлей в пляжном баре, не больше. Тело приятно гудело, голова была чуть легче обычного. — Семью, наверное, — протянул он. — У меня их много. Братьев, сестёр. Один брат вообще на обычном человеке женился, прикинь? — И как это восприняли? — в голосе тигра не было ни насмешки, ни осуждения, просто любопытство. — По‑разному, — снова пожал плечами Руби. — Я… рад за него. Он, по крайней мере, живёт как хочет. «Не как я» - он тогда не сказал. Тигр какое‑то время молчал, слушая море. Потом негромко произнёс: — Я планирую стать судьёй. — В чём состязаться будете? — машинально отшутился Руби. — В прыжках с волнореза? Тигр улыбнулся, покачал головой. — Судьёй в суде. Настоящем. Для людей и зооморфов. Хочу… чтобы тем, у кого нет голоса, его хотя бы иногда слышали через меня. Руби посмотрел на него дольше обычного. В этом было что‑то абсурдно правильное. Тигр‑судья, который говорит за тех, кто молчит. Даже запах его - если бы Руби мог его почувствовать - наверное, был бы таким же тёплым и уверенным. — Амбициозно, — сказал он. — Ты не боишься, что тебя сожрут? — Боюсь, — честно ответил тигр. — Но если все будут молчать, тогда нас по одному и перещёлкают. А если кто‑то хотя бы попытается… Он пожал плечами, как будто говорил о чём‑то будничном. Потом был ещё разговор - отрывистый, честный, странно спокойный. Они говорили о работе, о том, что значит быть альфой, если ты не вписываешься в чужие ожидания. О том, как это - жить между людьми и зооморфами, не туда и не сюда. А потом… потом тигр протянул к нему руку. — Можно? — спросил он, прежде чем коснуться. Руби так к этому не привык, что сначала даже не понял вопроса. — Чего - «можно»? — переспросил он. — Прикоснуться, — спокойно объяснил тигр. — Ты же сказал, что не чувствуешь запахов. Значит, твой единственный фильтр - твоё желание. Хочу убедиться, что ты действительно хочешь. Эта ночь разрезала его жизнь на «до» и «после» не потому, что они переспали. С сексом у него проблем не было. Он давно знал, как это делается. Просто обычно от него чего‑то требовали, жали, давили, властвовали. Тигр касался по‑другому. Мягко, осторожно, словно каждый раз спрашивал: «А так можно? А так - не больно?» руки его были сильные, но не сжимающие. Он не рвал, не царапал, не фиксировал так, чтобы нельзя было двинуться. Он не ставил себя над. В какой‑то момент, когда тигр, тяжело дыша, остановился и снова посмотрел на него, Руби почти сорвал привычную маску. — Всё в порядке? — тихо спросил тигр. — Можем остановиться. «Никто никогда так не говорил», - хотел сказать Руби. Но вместо этого привычно усмехнулся: — Если ты остановишься, я это официально внесу в историю как личное оскорбление. Тигр фыркнул, но глаза у него мягко улыбались. Он сбежал под утро. Сбежал не потому, что было плохо, а потому, что было слишком хорошо. Слишком неправильно правильно. Тело ещё помнило его руки, мозг его спокойный голос, в котором не было приказов. Он оставил записку на прикроватной тумбочке, косо написав: «Спасибо за ночь и за то, что спросил «можно». Не ищи меня. Удачи тебе, будущий судья». И ушёл. Улыбка на лице была тогда шире обычного и, на беду, почти настоящей. Может, именно поэтому он испугался. Настоящие вещи в его жизни долго не жили. — Руби! — голос напарника снова выдернул его из мыслей. — Смену заканчиваем, иди оформляться! Солнце уже клонилось к закату, пляж начинал пустеть. Люди собирали полотенца, дети норовили утащить с собой полпесочницы в карманах. Где‑то вдали гавкала собака. Всё было слишком обыденно, чтобы быть опасным. Он спустился с вышки, снова нацепив на лицо дежурную улыбку. — Ну что, ещё одна жизнь спасена, ещё одно море покорено, — бросил он напарнику, заполняя бумаги. — Пора зарабатывать славу дальше. — Ты, если будешь ещё пару лет так пахать, тебе памятник тут поставят, — хмыкнул тот. — «Зооморф‑волк, защитник туристов». — Только пусть памятник будет с прессом, — фыркнул Руби. — Иначе я не согласен. Они быстро перекинулись шутками, подписали всё, что нужно, и разошлись по домам. У кого‑то там были семьи, у кого‑то - вечерние тусовки, у кого‑то - пустые квартиры и телевизор. У Руби был Барс. Дверь в его квартиру открылась с первого же стука. Барс всегда утверждал, что он не сидит дома и не ждёт его, но почему‑то почти всегда открывал сам. — Поздно, — без приветствия произнёс он, проходя мимо, запахивая халат. — Ты задержался. — Был случай на воде, — привычно отрапортовал Руби. — Живая, всё нормально. Документы задержали. — Люди, — с отвращением констатировал барс, открывая бутылку. — Постоянно что‑то требуют. Постоянно тонут, плачут, жалуются. Только и делают, что мешают жить. — Они платят налоги, — лениво заметил Руби. — На твои налоговые схемы тоже. Барс косо на него посмотрел. — Я просил тебя не умничать, — сказал он почти спокойно, но кончик хвоста дёрнулся. — Надень что‑нибудь нормальное. Ты выглядишь как пляжный клоун. — Я и есть пляжный клоун, — отозвался Руби, проходя в спальню. — За это мне платят зарплату. Барс не ответил. Через пару минут он зашёл следом, уже без халата. Дальнейшее было слишком знакомым: короткий разговор ни о чём, который быстро растворился в руках, зубах, движениях. Барс держал его крепко, болезненно, словно проверяя, не рассыплется ли. Как вещь, которую можно сломать, если она вдруг перестанет слушаться. — Ты мой, — шептал он сквозь зубы, сжимая его запястья. — Помни это. Люди тебя только используют. Всё, что у тебя есть, - это я. Руби смотрел сквозь него, куда‑то в стену, и улыбался. «Спасибо, что спросил «можно». Голос тигра всплыл не к месту, как чужой запах, которого он никогда не чувствовал. Барс двигался резко, грубо, будто пытаясь стереть с него воспоминания чужих рук. Он не знал о тигре. И не должен был знать. Некоторые вещи должны оставаться тайной хотя бы для того, чтобы напоминать: однажды было иначе. После Руби лежал на спине, глядя в потолок. Барс курил у окна, кидая пепел в незаполненную пепельницу. — Мне сегодня звонили, — брошено в пространство, будто речь шла о погоде. — Опять этот твой братец‑предатель, который женился на человеке. — Он не предатель, — автоматически ответил Руби. — Он выбрал людей, — холодно сказал барс. — Значит, предал свой вид. — Он выбрал того, кого любит, — тихо отозвался Руби. Барс резко обернулся. — Ты начинаешь говорить, как человек, — прищурился он. — Осторожней с этим. Мне не нужны тут гуманисты. Он подошёл ближе, снова взял его за подбородок. — И помни: ты живёшь так, как живёшь, потому что я так решил. Ты работаешь там, где я сказал. И ты будешь рядом, пока я этого хочу. Руби улыбнулся. Конечно. Как иначе. Ночь вылилась в утро, утро - в ещё один день на пляже. Потом ещё один. И ещё. Жизнь текла ровно, как отрепетированный спектакль, где каждый раз идёт один и тот же акт. До того дня, когда на пляж пришла полиция. Сначала он даже не понял, что это к нему. Два человека в форме, один зооморф‑гибрид с короткими ушами и жёстким взглядом. Они шли по песку целенаправленно, обходя лежаки, не отвечая на крики продавцов кукурузы. — Руби Вольф? — спросил один из них, подойдя вплотную. Он стоял у спасательной вышки, в шортах и белой майке с логотипом службы, с тем же неизменным буйком на плече. На губах уже формировалась привычная шутка. — Зависит от того, кто спрашивает, — собирался он сказать. Но что‑то в их взглядах заставило его глотнуть слова. — Да, — ответил он спокойно. — Это я. — Пройдёмте с нами, — сказал второй, протягивая какое‑то удостоверение. — Вы задержаны по подозрению в изнасиловании омеги‑зооморфа и избиении его человеческого партнёра. Мир качнулся. Несколько секунд он просто смотрел на них, не понимая смысла фраз. Слова быть могли чем угодно: шумом моря, криками детей, свистом ветра. Но они складывались в одно и то же: «изнасилование», «омега», «избиение», «человек». Барс. Мысль пришла мгновенно, обжигая. Он даже почувствовал, как будто во рту появился вкус железа, хотя это было невозможно - он не чувствовал. Но мозг дорисовал. Барс. Конечно. — Должна быть ошибка, — спокойно сказал он вслух, голос послушно принял ровный, уверенный тон. — Я никого не… — Все детали - в участке, — отрезал зооморф‑полицейский. — Вы имеете право молчать. Всё, что вы скажете… Право молчать. Руби усмехнулся мысленно. Это было то единственное право, которым он пользовался всю жизнь. Он поймал на себе взгляд напарника - тот стоял в стороне, растерянный, перепуганный. Люди на пляже оборачивались, шептались. Кто‑то снимал на телефон. «Ты будешь говорить только то, что я хочу слышать», - всплыл голос барса. «Хочу… чтобы тем, у кого нет голоса, его хотя бы иногда слышали через меня», - перекрыл его тихий голос тигра. Полицейский надел на него наручники. Металл холодно щёлкнул на запястьях. Руби всё так же стоял ровно, спокойно, с лёгкой - совсем лёгкой - улыбкой на губах. Лицо помнило, что ему положено быть невозмутимым. Он знал, что это сделал барс. Знал - так же отчётливо, как знал, что море сегодня спокойное, хотя он не чувствовал его запах. Барс ненавидел людей. Барс считал омег игрушками. Барс не прощал тех, кто пытался жить иначе. Барс не стеснялся подставлять чужих ради своей выгоды. Подставить своего? Для него - раз плюнуть. Сказать это вслух было бы легко. Он мог бы прямо сейчас назвать их имя, адрес, связи. Мог бы рассказать о вечеринках, о сомнительных схемах, о грехах, о свидетелях. Мог бы защитить себя. — Хотите что‑нибудь добавить? — спросил один из полицейских, когда они повели его к выходу с пляжа. Руби на секунду закрыл глаза. Он увидел барса, лениво выдыхающего дым в потолок. Увидел брата, смеющегося рядом с человеком. Увидел тигра, который говорил: «Ты же сам выбираешь, кого любишь». Увидел свою записку: «Не ищи меня. Удачи тебе, будущий судья». Он понимал, что стоит ему сейчас открыть рот - это будет война. Барс не проигрывает тихо. Пострадают все, кто рядом. Братья. Сёстры. Тот самый брат с человеком. Напарники по пляжу. Администрация. И, возможно, тот тигр, если когда‑нибудь правосудие и правда пересечётся с этим делом. — Нет, — сказал он наконец, открывая глаза и снова натягивая на морду привычную, почти безупречную улыбку. — Нечего добавить. Он знал, что это сделал барс. И знал, что не скажет. Пока - нет.