Взаимные кандалы

Барс забрал его не сразу Отделение полиции словно окутала густая пелена серого цвета. Всё здесь дышало однообразием: стены, столы, лица сотрудников, выражение лиц задержанных. Следователь задавал вопросы механически, как заведённый механизм. Отвечать приходилось монотонно, скупо, стараясь избежать эмоциональных реакций. Казалось, даже способность кричать утратилась навсегда. — Вы осознаёте всю тяжесть предъявленных вам обвинений? — повторяли ему вновь и вновь. Да, осознавал. Ведь речь шла об изнасиловании омеги и жестоком нападении на другого гражданина. Обычные истории из криминальных сводок для большинства окружающих, но для него самого - неизгладимое пятно позора, избавиться от которого невозможно даже погружением в солёные воды моря. Поздно вечером помещение ожило новым посетителем. Барс прошёл мимо охраны, проникнув внутрь кабинета следователя свободно, как равноправный участник происходящего процесса. Без малейших сомнений положил перед столом потрёпанную папку с бумагами и произнес твёрдо и ясно: — Я являюсь партнёром обвиняемого. Готов внести залог. Любые дальнейшие запросы адресуйте моему адвокату. Голос барса звучал веско и весомо, подобно хозяину звериной клетки, привыкшему решать судьбы других существ. Каждый его шаг выдавал уверенность хозяина ситуации. Тем временем Руби оставался неподвижно сидеть на стуле, переплетя пальцы рук в нервозном замке. Только улыбка стала чуть шире, как маска, надетая поверх старой маски. — Ты умеешь выбирать время, — сказал он. — Ты умеешь вляпываться, — последовал холодный отклик барса, адресованный больше следователю, нежели собеседнику. Оставшуюся часть разговора провёл точно также: изучал бумаги, сверял детали условий освобождения, подчёркнуто демонстрируя свою власть над ситуацией. Спустя час процедура завершилась. Теперь оставалось только подписать кучу бюрократической макулатуры и покинуть отделение полиции под личную ответственность. Его отпустили под подписку, с ограничениями, с кучей бумажек, которые он не стал читать до конца. Барс читал за него. Всю жизнь. Наконец они вышли наружу, навстречу прохладному вечернему воздуху. Чёрный автомобиль сиял лакированным кузовом среди мрачных улиц, привлекая внимание местных жителей своим шикарным видом. Барс непринуждённо оперся на капот, скрестив руки на груди, внимательно наблюдая за реакцией своего подопечного. — Садись, — коротко бросил он, открывая пассажирскую дверь. В машине пахло чем-то терпким, дорогим парфюмом, наполнившим пространство автомобиля, создавая иллюзию роскоши, но для Руби это был просто ещё один пустой воздух. Опустившись на кожаное кресло, он рассеянно посмотрел сквозь ветровое стекло, разглядывая собственное отражение, глаза тусклые, губы растянуты в лёгкой полухолодной улыбке. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что рад меня видеть, — прошептал он спустя мгновение. — Я рад, что ты не в камере, — отчеканил Барс сухим тоном, вставляя ключ зажигания. — Но это не значит, что я рад тому, что ты натворил. Руби повернул к нему голову, чуть прищурился. — Ты серьёзно? — голос остался мягким, почти ленивым. — Ты правда считаешь, что я мог… Автомобиль плавно тронулся с места, скользя вдоль улицы среди прочих машин, двигаясь вперёд в ритме городского потока. — Я считаю, — перебил его Барс, — что ты оказался в отделении. Факт. А значит, кто‑то очень убедительно рассказал историю, в которой ты - чудовище. И эта история уже пошла гулять. Молчание повисло между ними, шум шин по асфальту заполнял уши. — Оба находятся в медицинском учреждении, — наконец сказал барс, не отрывая взгляда от дороги. — парень получил сотрясение мозга, перелом рёбра, множественные ушибы. Их показания против тебя однозначны, плюс имеются свидетельства очевидцев происшествия. Твоя персона оказалась главным подозреваемым практически мгновенно. Каждое слово было, как удар по бетону: глухой, от которого трещины не видно, но где‑то внутри уже плывёт. Возникли воспоминания той памятной ночи на берегу моря... ...Встреча с тигром. Настоящим будущим судьей, чьи слова поражали глубиной осознания справедливости и ответственности. Сейчас, когда мысли путались в хаосе обвинений, его лицо всплывало в сознании ярким контрастом миру серых будней. Однако нынешняя реальность диктовала свои законы. — Я их не знаю, — тихо ответил Руби. — Никогда не видел. — Неважно, — лаконично отреагировал барс. — Суть заключается в том, что кому-то крайне желательно увидеть тебя осуждённым. На долго. И делает это грамотно. Фраза звучала абсолютно обыденно, словно он оценивал бухгалтерские проводки. Холодно, делово, без эмоций. «Грамотно» - слово зазвенело в голове странным эхом. «Я планирую стать судьёй». Еще одна вспышка: тигр сидит рядом на песке, локоть почти касается его. Такой же спокойный тон, но совсем другой вес за словами. Там, где у Барса - контроль, у тигра была ответственность. — Залог я внёс, — продолжал Барс. — Ты пока на свободе, но с кучей ограничений. К пляжу поедешь - уже под вопросом. Паспорт временно у них. Будешь ходить отмечаться. — Благодарить тебя сейчас положено или потом? — усмехнулся Руби. — Можешь вообще не благодарить, — холодно сказал барс. — Это в моих интересах - чтобы мой альфа не сгнил в тюрьме как последний мусор. Мой. Так он всегда говорил. «Мой волк», «мой альфа», «моя вещь». Иногда казалось, что даже имя «Руби» он произносит как кличку, а не как имя. О том, что случилось, семья узнала быстро. Сначала он надеялся, что слухи не долетят. Глупо. В мире, где у половины родственников нюх примерно как у хорошо обученной овчарки, скрыть запах беды - задача почти невозможная. Даже если сам не чувствуешь ни запахов, ни феромонов, чужие - чувствуют. Вечером телефон разрывался. Он игнорировал большинство звонков, лежа на диване в квартире барса, глядя в потолок, где от отражения уличных огней плясали тени. — Ты собираешься взять трубку? — спросил барс из кухни, не отрываясь от ножа и разделочной доски. — У тебя там уже, кажется, половина семейства на линии. — Они переживают, — спокойно ответил Руби. — Они будут переживать меньше, если не будут мешать, — отрезал барс. — Семья должна знать своё место. Телефон снова завибрировал. Имя на экране заставило его всё‑таки сползти с дивана. Джастин. Старший брат. Тот самый, который «предал вид» и женился на человеке. И не просто на человеке, а на директоре юридической фирмы. С точки зрения Барса - предательство квадратом. — Я возьму, — коротко сказал Руби. Барс пожал плечами, но уши его настороженно дёрнулись. Руби вышел на лестничную площадку, прикрыл за собой дверь и только потом нажал «принять». — Алло. — Ты в порядке? — голос Джастина был резким, напряжённым, но в нём слышалось главное - страх. — Скажи, ты живой? Тебя уже отпустили? — Привет, — Руби улыбнулся так, как будто брат его видел. Привычка. — Живой. На свободе. Не в розыске, не в тюрьме. Почти курорт. — Не шути сейчас, — резко оборвал тот. — На тебя повесили изнасилование омеги и нападение на человека. Ты хоть понимаешь, как это звучит? — Прекрасно понимаю, — вздохнул он. — Я был там. С внутренней стороны решётки. На том конце повисло короткое молчание. — Ты этого не делал, — наконец тихо сказал Джастин, как констатацию. Не вопрос. — Нет, — так же спокойно ответил Руби. — Не делал. — Хорошо, — голос брата стал собраннее, деловым. —В ближайшее время обратимся к нашим знакомым адвокатам, профессионалам высокого уровня. Начнём собирать доказательства твоей непричастности. Следует обратиться к квалифицированной помощи незамедлительно. Я уже говорил с Эриком. Эрик - его человек. Муж. Директор юридической фирмы, который однажды сумел перекричать половину старших в их родне одним только набором документов и уверенностью в голосе. — Мы можем подключиться, — продолжал Джастин. — У Эрика есть люди, которые специализируются на таких делах. Он может взять твоё дело сам или хотя бы курировать. Мы поднимем материалы, запросим экспертизы, найдём свидетелей. Это не та ситуация, которую можно отдать на самотёк. Руби прислонился лопатками к стене. Холодный бетон чуть остудил кожу на спине. Он знал, что так будет. Джастин всегда такой: услышал беду - сразу план, юристы, контакты. Где‑то в глубине это согревало. Как тёплый взгляд тигра в ту ночь: «Я хочу, чтобы тех, у кого нет голоса, хоть иногда слышали». — Спасибо, — мягко сказал Руби. — Но не надо. — Ты с ума сошёл? — взорвался Джастин. — На тебя идёт дело, которое может закончиться реальным сроком и пожизненным клеймом насильника. Ты хочешь, чтобы этим занимались какие‑то дешёвые юристы, которых тебе подкинет Барс или следак по знакомству? — Я разберусь, — отозвался он тем же ровным голосом. — Правда. — Разберёшься?! — на том конце кто‑то тяжело выдохнул, и Руби почти видел, как Джастин сжал пальцами переносицу. — Это не штраф за неправильную парковку, Руби! Это уголовка. Ты понимаешь, что если тебя признают виновным… — Я не виновен, — спокойно повторил он. — И я не хочу втягивать в это Эрика. Он человек. Для него это всё может обернуться тем, что к нему начнут приходить и стучать. Не мои правила. — Это его работа, — жёстко сказал Джастин. — Он этим занимается каждый день. — Не со мной, — мягко парировал Руби. — Слушай, я ценю… правда. Но пока я… сам. Он слышал, как брат молчит. Это молчание было громче крика. — Это из‑за него? — наконец тихо спросил Джастин. — Из‑за Барса? Руби усмехнулся краем губ. — Удивляюсь, что ты вообще спрашиваешь. — Ты знаешь, что он тебя тянет на дно, — уже без сдержанности сказал Джастин. — Всегда знал. Мы все знали. Ты просто упорно делаешь вид, что это твоё море. «Моё море» - почему‑то снова всплыла та ночь с тигром. Мягкий песок, его лапа, осторожный вопрос: «Можно?» и совсем другой вес прикосновения. — Джаст, — тихо сказал он, — если я сейчас приму вашу помощь, это станет войной. Большой, грязной. Барс не тот, кто сядет и скажет: «Ладно, проиграл». Он начнёт давить по всем фронтам. По родне, по работе, по… тебе с Эриком. Ты готов? — Я взрослый, чёрт возьми, — зло ответил брат. — И не такой уж беззащитный. У меня юристы, не библиотекари. — Я знаю, — вздохнул Руби. — Но пока - нет. Если станет совсем плохо, я сам позвоню. Обещаю. Это «обещаю» прозвучало так, будто он сам себе врал. Джастин, судя по тишине, тоже это услышал. — Ладно, — медленно выдохнул он. — Ты упрямый идиот. Но ты мой идиот. Мы всё равно начнём всё поднимать. Если что - мы рядом. И да… — голос стал мягче. — Я тебя люблю, слышишь? — Слышу, — улыбнулся Руби совершенно искренне. — И я тебя. Они повесили трубку. Он ещё пару секунд стоял, прислоняясь к стене, потом вернулся в квартиру. Барс ждал его в гостиной, опираясь на спинку дивана. — Ну? — поинтересовался он небрежно. — Семейный совет решил, что я - дьявол во плоти? — Они решили, что я - идиот, — ответил Руби. — Тут мы все удивительно единодушны. Барс фыркнул. — Твой братец‑человеколюб уже предложил свои услуги? — в голосе звенела насмешка. — Уже, — кивнул Руби. — И что ты ему ответил? — Что справлюсь сам. На миг в глазах Барса мелькнуло что‑то вроде удовлетворения. — Правильный ответ, — сказал он. — Семья - это слабость. Особенно та, что спит с людьми. Руби не ответил. Просто улыбнулся. Если бы он сейчас сказал всё, что думает, на этой квартире, возможно, закончилась бы не только его жизнь с Барсом, но и половина спокойствия в жизни Джастина. С тех пор тигр стал возвращаться к нему всё чаще. Не сразу. Сначала - как случайная вспышка. Взгляд через плечо, лунный свет на полосах, тёплое: «Можно?». Потом - отдельные фразы, как будто кто‑то в голове стал перематывать ту ночь не вперёд, а назад, разбивая её на куски. «Ты, получается, вообще не чувствуешь?» «Значит, твой единственный фильтр - твоё желание». «Хочу, чтобы тех, у кого нет голоса…» Сейчас, когда у него официально было право молчать, эти слова звучали особенно громко. Иногда он ловил себя на том, что в отделе, в разговоре со следователем, он невольно представлял, как бы на его месте вёл допрос тот тигр. Не как любовник, а как будущий судья. Спрашивал бы иначе? Слушал бы внимательнее? Видел бы разницу между теми, кто может, и теми, кого сделали удобным? Он не знал его имени. Не спросил тогда. Глупо. Они обменялись телом, честностью, дыханием, а вот именами - нет. В его памяти тигр так и остался «будущим судьёй». Человеком (зверем), который однажды появился между вечером и рассветом, научил его слову «можно» и исчез. Иногда - особенно ночью, когда Барс засыпал, разметавшись поперёк кровати, а он лежал на самом краю, - Руби представлял, как всё это развернётся дальше. Суд. Зал. Скамья подсудимых. На нём - наручники, на них - обвинения. И там, впереди, за трибуной - тигр. В чёрной мантии или в строгом костюме, неважно. С тем же спокойным взглядом, с тем же голосом, в котором не было приказов. «Ты этого не делал?» — спросил бы он. «Нет», — ответил бы Руби. И, может быть, впервые за очень долгое время кто‑то действительно попытался бы это услышать, а не просто записать в протокол. Он, конечно, понимал, что это фантазия. Мир редко бывает таким поэтичным. Скорее всего, тигр давно живёт своей жизнью: учится, работает, строит карьеру, совершенно не помня о волке, который оставил ему записку и сбежал до рассвета. Но с каждым днём, по мере того как вокруг сгущалась грязь дела, в котором он формально был чудовищем, образ тигра в голове становился чётче. Не как спаситель, не как сказочный принц. Скорее как напоминание: однажды ты уже видел, как может выглядеть справедливость изнутри. У неё есть голос. И он не похож на голос барса. — О чём задумался? — спросил Барс как‑то вечером, когда они сидели на балконе. Внизу шумел город, огни горели жёлтыми пятнами, воздух был тяжёлым и тёплым. Руби смотрел куда‑то вдаль, пальцами крутя кружку с остывшим чаем. — О море, — легко соврал он. — Соскучился по пляжу. — Ничего, — барс усмехнулся. — Вернёшься. Я договорюсь. У меня есть люди. Ты же знаешь. «Я знаю», — подумал Руби. Знаю, каковы твои «люди». Знаю, как ты обращаешься с теми, кто слабее. Знаю, что омега в больнице - не просто так, и человек избит - не случайно. Он знал, что это сделал барс. И каждый раз, когда в голове вспыхивал вопрос: «Почему ты молчишь?», вспоминалось два голоса. Один шептал: «Ты мой. Ты говоришь только то, что я хочу слышать». Другой спокойно говорил: «Хочу, чтобы у тех, у кого нет голоса, он хоть иногда был». Пока побеждал первый. Но с каждым днём, с каждым вспоминанием ночи на пляже, с каждым тихим «можно?» внутри росла маленькая, упрямая трещина. И, возможно, однажды именно она сломает всё