Взаимные кандалы

Гнев у Барса никогда не был вспышкой. Он был процессом. Внутри всё сжималось в тонкую, холодную струну, обжигало - но не снаружи. Снаружи он оставался тем же: уверенная походка, лёгкая ухмылка, отточенные фразы. Только хвост чуть чаще дёргался, а когти чесались: хотелось цепляться, рвать, фиксировать. В зале суда, когда этот полосатый судья смотрел на Руби «чуть иначе», чем на остальных, эта струна натягивалась до звона. «Судья, — думал Барс. — Нашёлся, блядь, рыцарь». Он не показывал. Но вспоминал. Он заметил Руби в первый раз задолго до пляжа. Не «случайно». У барса вообще мало что было по‑настоящему случайным. Тогда это был шумный зал, корпоратив или что‑то вроде того: партнёры, клиенты, полузнакомые морды. Музыка, смех, запахи вперемешку. Люди и зооморфы крутились, обменивались визитками, сплетнями, предложениями. Барс, как всегда, чувствовал себя в центре. Но глаз искал что‑то… свежее. Новую игрушку, новый ресурс, новую комбинацию. Он заметил Руби не сразу. Сначала - смех. Чистый, лёгкий, без раболепия. Смех того, кто не боится альф, но и не лезет под них. Потом - движение: серый волк, с яркими алыми глазами и этой дурацкой, широкой улыбкой, таскает подносы, помогает официантке, протискивается между столами так, чтобы никому не наступить на хвост. И запах. Точнее - его странность. Барс очень быстро понял, что с этим волком что‑то не так. Подошёл ближе, почти вплотную - а тот никак не отреагировал на его феромоны. Ни мельчайшего изменения дыхания, ни дрожи, ни даже этого лёгкого «подстроился», которое обычные зооморфы выдают автоматически. Зато от самого Руби пахло… странно. Не тем, что обычно висит вокруг нервных волков, не подчинением, не страхом при виде более крупного хищника. Там было живое, тёплое что‑то. И - пустота на месте привычного отклика. Это заинтересовало. «Сломанный нюх, - отметил про себя Барс. - Но при этом не забитый, не заблеванный жизнью. Весёлый. Умный. И не нюхает меня. Интересно». Он подошёл. — Ты зачем всё время улыбаешься? — спросил он, не представляясь. Не было нужды. Волк обернулся, окинул его быстрым взглядом - не с вызовом, но и не с автоматическим уважением. — Иначе начну выть, а это портит атмосферу У меня контракт, — ответил. — Платят за «приятную атмосферу». Я её создаю. Барс усмехнулся. — Атмосферу обычно создаю я, — сказал он. — Ты просто в неё попал. — Тогда получается, мы коллеги, — не моргнув, парировал волк. — Вы - старший по атмосфере, я - младший. Смех, который вырвался у Барса, был неожиданным даже для него самого. Он мало кому позволял говорить с собой так легко. — Как тебя зовут? — спросил он. — Руби, — ответил волк. — Как камень. Только дешевле. Имя понравилось. Звучало мягко и ярко одновременно. Он наблюдал за ним весь вечер. Как тот шутит с людьми, как помогает омеге, которой стало душно, как извиняется, если задел кого‑то хвостом. И всё это - без той липкой податливости, которой Барс терпеть не мог в зооморфах. «Не сломанный, — отметил он. — Ещё не сломанный. Но и не пафосный герой. Про него можно сказать «мой» - и он не начнёт немедленно выть или кусаться». Потом, уже ближе к ночи, когда основная масса разошлась, он снова подошёл. — Ты знаешь, кто я? — спросил, смотря сверху вниз. — Из всех, кто сегодня этим интересовался, вы первый, кто просто спросил, — ответил Руби. — Остальные сразу начинали рассказывать. Барс хмыкнул. — Я - тот, кто может сделать так, чтобы твоя вечная улыбка стала полезной, — сказал он. — Я могу устроить тебе работу, где твой цирк хоть что‑то приносит, кроме чаевых. — А что взамен? — сразу спросил волк. Это тоже понравилось. Не «спасибо», не «правда?», а сразу: «что взамен». — Ты будешь там, где я скажу, — честно ответил Барс. — И делать то, что я скажу. В основном например - спасать идиотов из воды и улыбаться. Иногда - ещё кое‑что. Волк чуть прищурился. — «Ещё кое‑что» - это сейчас звучит очень подозрительно, — заметил он. Барс наклонился ближе, вдохнул. Никакого отклика. Пустота. Забавно. — Ты не чувствуешь, да? — спросил он. — Ни запахов, ни феромонов. — Прямо так и с головой? — Руби поднял бровь. — Вообще нет. Если вы сейчас пышете чем‑то особенно альфячьим - зря стараетесь. И опять - смех. Чистый, без страха. В этот момент Барс понял: хочет его. Не только в постели. В орбите. В системе. Почему именно он? Потому что: — не реагировал автоматически на его власть; — не боялся шутить; — при этом явно нуждался в опоре - в «месте», в «своём человеке»; — и был удобен тем, что не нюхает. Значит - не прочитает на запах других женщин, мужчин, омег, схем, крови. Не узнает лишнего. «Слепой волк, — подумал Барс. — С яркой улыбкой. И с пустым нюхом. Идеальный материал». Первые месяцы с ним были для Барса почти приятной игрой. Он показывал Руби мир, где у него есть власть: рестораны, хорошие места у моря, люди, которым достаточно одного его звонка. Волк смотрел, как ребёнок, и это грело. Не в романтическом смысле - в нарциссическом. Он любил видеть отражение себя в чужих глазах. В глазах Руби отражение было особым: там было восхищение, немного благодарности и почти никакого страха. Это редко. Это цепляет. Сексуально Руби тоже оказался удобным. Тело реагировало правильно, подстраивалось. Не ломался, не плакал, не истерил. Если и напрягался - скрывал за шутками. А Барс именно это и любил: чуть сопротивления, но не полноценный бунт. «Я тебя не сломал, — думал он иногда, глядя, как Руби спит у него на груди. — Я тебя выстроил. Как надо». Со временем, правда, игра усложнилась. Руби начал задавать вопросы. Сначала маленькие: про «почему ты так с омегами разговариваешь?», «зачем на людей давишь?». Потом - чуть больше: «а что если я… захочу провести вечер с братом, а не с твоими друзьями?». Каждый такой вопрос Барс воспринимал как щербинку по стеклу. Незаметно, но раздражало. Гнев копился не за один раз. Он был как банк: маленькие вклады обиды, вопросов, микросопротивлений. Когда Руби впервые заговорил вслух о том, что в деле могут быть его люди, этот банк дал проценты. Сейчас, в зале, глядя, как судья фактически открывает возможность копать в сторону его холдинга, Барс чувствовал не страх - презрение, подогретое раздражением. «Тигр, — думал он, наблюдая, как тот листает бумаги. — Думает, что если носит мантию, то не такой, как я? Что он выше?» Гнев шёл по нескольким линиям сразу: На Руби - за то, что: — позволил себе уйти; — осмелился рассказать кому‑то про то, что было в его квартире; — стал меньше бояться. На Виктора - за то, что: — смотрит на волка не как на вещь, а как на человека; — не отводит дело, хотя, судя по взгляду, помнит о той ночи; — даёт защите пространство, вместо того чтобы быстро «разобраться» по готовому сценарию. На систему - потому что она, вопреки ожиданиям, не сработала гладко. Где‑то протёрлась: независимый эксперт, чересчур въедливый судья, новый адвокат-человек, брат, у которого есть человек‑директор. Всё это вместе давало чувство: «мир перестал быть предсказуемым». Барс ненавидел непредсказуемость. Это было единственное, что действительно его злило по‑настоящему. Когда после перерыва они вернулись в зал, он не отрывал взгляда от Виктора. Тигр был собран, как всегда. Но теперь Барс видел в нём не абстрактную фигуру закона, а конкретного соперника. Он заметил, как тот чуть внимательнее слушает ответы на вопросы, где всплывает «холдинг», «переводы», «условия работы на пляже». Заметил, как задерживает взгляд на Руби - не как на жертву, не как на любимого, а как на того, чью историю пытается понять целиком. Это бесило. Потому что понимать целиком - значило рано или поздно увидеть и его след. «Попробуй, — холодно подумал Барс, сидя на лавке. — Посмотрим, чьи уши выше». При этом он не собирался терять контроль. Никаких вспышек, никаких сцен. Он будет: улыбаться, подкидывать нужным людям нужные слова, давить там, где закон ещё не досматривает и ждать, когда у тигра кончатся компромиссы. Он уже начал думать, как использовать сам факт прошлой связи между судьёй и подсудимым, если дело пойдёт не туда. Этический кодекс, самоотвод, предвзятость - красивый набор слов, которым можно будет махать, если станет совсем горячо. Он не знал одного: Виктор сам уже прожёвывал в себе все эти риски. И его гнев - не кипящий, а холодный - был направлен не на «волка, который может утянуть на дно», а на того, кто сделал этого волка удобной вещью. Суд шёл своим ходом. Барс мысленно возвращался к тому первому вечеру, к той улыбке, к тому ощущению: «вот он, материал, из которого сделать идеального своего». И смотрел, как этот «материал» сейчас сидит ровно, отвечает спокойно, опирается взглядом не на него, а то на брата, то - на судью. Гнев шептал: «Это моё. Это забрали». Гордость отвечала: «Ещё не забрали. Пока он на лавке подсудимых, ты всё ещё в игре». А где‑то в глубине, совсем тихо, звучала мысль, которую он себе не признавался: «Я выбрал его тогда, потому что он был не таким, как все. И, возможно, именно это «не такой» сейчас и станет тем, что я не смогу контролировать». Суд тем временем продолжал задавать вопросы, фиксировать факты, двигаться к тому месту, где гнев одного хищника уже не будет иметь значения перед тем, что на самом деле случилось в ту ночь с омегой и его человеком. Но до этого места ещё надо было дойти. И Барс был готов использовать каждую трещину - в системе, в людях, в самом Руби - чтобы не дать правде прозвучать полностью. Пока Виктор искал свои компромиссы между законом и совестью, Барс искал свои - между открытым ударом и невидимой удавкой.