Искренние молитвы достигают небес

— Какой же ты…! Очередная грубость так и норовила слететь с языка, но Вэй Усянь, сколько бы ни говорили обратное, ненавидел ссоры и дрязги. Может, в этом сыграло немаловажную роль воспитание под крылом госпожи Юй, строгой и властной заклинательницы, а может, дружба с ее сыном Цзян Чэном, вспыльчивым и языкастым юношей. Впрочем, каким еще мог вырасти Цзян Чэн? Выбора у него не было, потому Вэй Усянь великодушно уступал в их дружеских стычках. Мама всегда говорила ему: если не придавать значения колкостям и оскорблениям, они просто пролетят мимо, даже не задев кожу. Это значило, что она очень умная, а Цзян Чэн — придурок, но что с того? И всё-таки, это было уже слишком. — Сегодня же праздник! — попыталась урезонить их Цзян Яньли, и мальчики потупились. Цзян Чэна, конечно, тут же начала грызть совесть — он не был таким злобным маленьким… в общем, таким, каким пытался казаться. А Вэй Усяня его старшая сестра могла бы уговорить на что угодно, даже сидеть дома целый день и прилежно учиться у дяди Цзяна вместе с Цзян Чэном и остальными ребятами. — Ты как всегда права, шицзе, — согласно кивнул он, и Цзян Яньли просияла от радости. Цзян Чэн только зыркнул на них и, фыркнув, ушел переодеваться к себе. Оба семейства, Цзяны и Вэи, по ежегодной традиции собирались отправиться в храм наследного принца Сяньлэ. Но на этот раз всё было по-другому. Сегодня был тот день, когда он сказал Вэй Усяню, чтобы тот прекратил подкатывать к его сестре. Да как он вообще посмел такое сказать?! Вэй Усянь любил обоих Цзянов как брата и сестру, и не только по заклинательскому учению. Они росли вместе с малых лет, их родители были очень близки… по крайней мере, дядя Цзян и его мама с папой. Как можно было подумать такое?! Теперь под глазом Цзян Чэна красовался наливающийся цветом синяк, и Вэй Усяня ждала выволочка от госпожи Юй, которая вечно была им недовольна, но он не жалел о содеянном. В этом доме не только он должен отвечать за свои слова. В конце концов, они ведь уже не дети. Скоро они отправятся на совместную ночную охоту с Цишань Вэнь и Ланьлин Цзинь, и все их друзья предвкушали знакомство с девушками и юношами из других кланов, пока Цзян Чэн нудел о чести Юньмэн Цзян, которую почему-то непременно предстояло опорочить кому-то из них. Говоря о том же самом теми же словами, госпожа Юй всегда с неодобрением кивала на Вэй Усяня, будто для нее было вполне очевидно, кто станет причиной всеобщего провала, падения государства или следующего большого наводнения. Но даже госпожа Юй не позволяла себе подобных намеков. Она запрещала своим детям общаться с Вэй Усянем, не притесняя в этих запретах никого из них, тем более, по признаку пола. В храме оказалось многолюдно. Взобравшись на колонну у ворот, Вэй Усянь высмотрел родителей и юркнул к ним, к теплу маминых рук и папиного голоса. Большую часть времени ученики проводили в Пристани лотоса, у Цзянов, и хотя Вэи жили совсем рядом, чтобы их сын-остолоп не убегал в ночь когда вздумается, «ломая изгороди и портя имущество достопочтенных соседей», ему запретили возвращаться домой чаще прочих учеников. Так что формально он виделся с семьей только в редкие дни отдыха, когда даже самых старших шисюнов забирали родители. Увидев помятую физиономию Цзян Чэна, госпожа Юй начала браниться, но на людях она не могла позволить себе большего. Цзян Яньли рассеянно кивала в ответ на замечания матери, они явно пролетали мимо ее изящных ушек с красивыми драгоценными серьгами, единственным украшением помимо скромной шпильки в волосах. А дядя Цзян только пожал плечами — для него мальчишки устроили тренировочный бой, и раз Цзян Чэн позволил себя ударить, значит, поделом ему. Кроме того, рядом с родителями Вэй Усянь и вовсе чувствовал себя неуязвимым. Даже длинному кнуту госпожи Юй или ее помощниц не добраться до него, когда рядом сама Цансэ-санжэнь, ученица легендарной Баошань-санжэнь. В детстве мама рассказывала Вэй Усяню много историй о своей учительнице, обретшей бессмертие в горном святилище, — одна сказочнее другой. Не удивительно, что он мечтал «стать Баошань-санжэнь, когда вырастет». Наследный принц Сяньлэ, которому полгорода возносили молитвы в этом храме, тоже когда-то был смертным юношей, верно? А потом он вознесся и каким-то уж очень запутанным путем, но-таки стал одним из самых могущественных небожителей… Он стал бессмертным как раз в семнадцать, Вэй Усяню должно было исполниться столько же. Стоя в долгой очереди из желающих помолиться божеству в праздник фонарей, Вэй Усянь подолгу вглядывался в одухотворенное прекрасное лицо каменной статуи на высоком постаменте. Статую явно заказывали у настоящего мастера, и она наверняка стоила столько, что бедняки из местных трущоб и во сне не могли представить столько маньтоу и вина, сколько ушло на одного истукана. Но видимо, у небожителей были свои расценки. Когда после одного из посещений храма в детстве Вэй Усянь спросил о том, зачем такой роскошный храм тому, кто живет в лучшем дворце Небесных чертогов, папа посмеялся и ограничился кратким объяснением: чтобы тем же беднякам было, где помолиться и попросить о заступничестве, как принято считать, нужно место, в которое и божеству будет не стыдно спуститься и выслушать страждущих. Теперь Вэй Усянь, конечно, вырос и понимал, что папе просто нечего было ответить. — Мы правда должны еще и отвалить кругленькую сумму просто за то, чтобы проторчать тут весь вечер? — даже не стараясь приглушить голос, прошелестел он в мамины волосы, наблюдая, как ее плечи поднялись и опустились в глубоком вздохе, а затем рука потянулась к нему, чтобы одернуть за рукав, мол, стой ровно и не создавай неприятностей. От нечего делать Вэй Усянь снова поднял голову. Он уже много лет смотрел на лицо небожителя, его фигуру в простом белом одеянии странствующего даоса с соломенной доули за спиной, на улыбку, которая при определенном освещении, как он знал, напоминала хихиканье. Наверное, скульптору не очень удавались улыбки, потому что наследный принц Сяньлэ никогда и никем не описывался как «хихикающий», даже когда ему стоило бы позлорадствовать над врагами. Он скорее был всепрощающим и великодушным, этот наследный принц. Вообще, Вэй Усянь не имел никаких личных счетов с ним лично. Он просто не верил в богов. Дело в том, что молились тысячи тысяч. Но почему тогда лишь половина из них, а то и меньше, получали исполнение своих мечт? Возможно, наследный принц Сяньлэ действительно вознесся много столетий назад, прошел через испытания судьбы, которые и представить трудно, но сейчас он наверняка отдыхал в своих золоченых покоях — или объятиях того… Бога Удачи, которому пару лет назад какие-то странные «путешественники» предлагали поставить храм бок о бок с этим. Для этого нужно было бы сровнять с землей чудесный сад — к счастью, за пару месяцев до начала строительства градоначальнику во сне якобы явился сам наследный принц Сяньлэ лично и попросил сберечь ни в чем неповинные вишни и сливы, напомнив, что когда-то его называли Богом в Короне Из Цветов, что бы это ни значило. Жители тогда шептались — просто градоначальнику не принесли нужной суммы, чтобы он дал добро, вот он и заартачился. Так или иначе, Бог Удачи остался без храма, но зато из-за всей этой шумихи появился почти в каждом доме рядом с фигурой наследного принца, просто на всякий случай. Боги вполне могут быть правдой, с верой в это Вэй Усянь не спорил. Но кто знает, верят ли они в смертных? Сколько бы Вэй Усянь ни спрашивал у тех, кто утверждал о божественной помощи, исполненные молитвы звучали донельзя глупо. Юная служанка в доме Цзянов мечтала успешно выйти замуж — и повстречала второго шисюна, который не постеснялся взять в жены по сироту. Старик Сюэ из квартала ниже по улице беспокоился за отравившегося конфетой внука, и малыш выздоровел на следующий же день после посещения им храма. Юноша Сун никак не мог найти работу, готов был взяться даже за самую неблагодарную, так отчаялся, а теперь трудится у местного могильщика за достойную плату. Но разве такое не случается и без вмешательства всемогущего бога? Так что Вэй Усянь вовсе не проявлял неуважения, зевая пред улыбающимся каменным ликом. Он просто полагал, что его отношение не заметят вовсе, и неважно, каким оно будет. Он ошибался. Впрочем, если бы только в этом… *** Цзян Чэн чувствовал себя как телега с фейерверками, которую подожгли слишком рано. Днем он брякнул, не подумав, какую-то ерунду, но ведь и Вэй Усянь хорош, заставил его выглядеть полным дураком на утреннем занятии, ответив на все вопросы отца куда лучше него. Как наследник семьи, Цзян Чэн воспитывался в понимании, что всё в Пристани лотоса до последней тушечницы однажды перейдет к нему, и клановые знания относились к наследству не меньше прочего. Однако лучшим учеником почему-то каждый год нарекали Вэй Усяня, и Цзян Чэн со стыдом признавал про себя — справедливо. Однако у любого озера есть не подтопленный причал. И Цзян Чэн чувствовал, что в его внутреннее озеро больше не влезет ни одного гуля, даже самого тощего. Когда наконец подошла очередь их семей, юноши привычно вышли вперед. Цзяны и Вэи делали щедрые взносы, просто чтобы отправить свои послания к небесам — написанные на роскошно украшенных фонариках. Считалось, что такие молитвы точно будут услышаны и исполнены. Но у их семей была и своя небольшая традиция. Согласно ей, с малых лет, как только не по годам серьезный А-Чэн и вечно взлохмаченный А-Ин научились держать в ручках кисть, они писали пожелания на фонариках друг друга — как когда-то делали их отцы. Пожелания эти были самыми обычными — удача на экзамене, успех в постижении заклинательских премудростей, здоровье и долгие года жизни для родителей. Обычно они писали одно и то же друг для друга, а о содержании договаривались по-простому, поутру. Собственно, поэтому они и успели повздорить еще до завтрака — Цзян Чэн пришел к Вэям, чтобы спросить о пожелании, а Вэй Усянь зачем-то начал жаловаться ему, что Цзян Яньли в последнее время к нему не приходит. Вот Цзян Чэн и вспылил — с чего бы его красивой сестренке, девице на выданье, приходить домой к такому обалдую, им ведь уже не по 8 лет?! Теперь они стояли перед статуей единственного божества, по нелепой и непонятной прихоти запретившего себе поклоняться, с одинаковыми фонариками в руках, подписанными чужим именем рукой Яньли, и не знали, как быть. Очередь позади вовсе не убывала, да еще и в ней стояли их семьи. И тут Вэй Усянь, как-то подозрительно хмыкнув, потянулся за кистью для письма. Под пристальным взглядом Цзян Чэна он добросовестно расписал целое стихотворение, не меньше, а когда закончил, казался таким довольным собой, что Цзян Чэна прорвало. Он взял кисть и размашисто оставил на бумажке всего три слова после имени. И получилось «Вэй Усянь, иди на хуй*». После этого толпа как обычно вытолкнула их в сад через боковую дверь храма, где расторопная прислужница помогала поджечь и отпустить в небеса свои фонарики всем купившим столь высокое право. Кусая губу, Цзян Чэн не позволил себе отступить, и под радостный смех и поддерживающие крики подтолкнул разгорающийся фонарик вверх. Тем более, что Вэй Усянь на самом деле никогда не верил в то, что их слова действительно достигали небес — так что это не может никому навредить, ведь имя-то на фонарике его, и тогда молитва не была искренней, верно? Цзян Чэн, конечно, никак не мог знать, что Вэй Усянь, недолго думая, пожелал ему удачно начать первый взрослый сезон ночных охот, повстречать вторую половинку и почаще иметь поводы для улыбок, а не для обид. В конце концов, они были знакомы только одну жизнь из тысячи возможных.