The Anchor and The Storm

***

Это случилось в четверг. Для Кастиэля четверги всегда имели особое значение, но этот день стал днем его окончательного падения. Все началось с того, что «ангельское радио» затихло. Раньше оно было постоянным фоновым шумом — шепотом звезд, криками братьев, вибрацией Вселенной. Теперь в голове Каса воцарилась оглушительная, пугающая тишина. — Дин... — Кас стоял посреди комнаты, глядя в пустоту. Его голос звучал надтреснуто. — Что? Кас, что случилось? — Дин мгновенно оказался рядом, отбрасывая в сторону журнал. — Я их больше не слышу. Совсем. Дин увидел, как глаза Кастиэля, обычно сиявшие внутренним небесным светом, начали тускнеть. Это было похоже на то, как догорают угли в камине. Голубой огонь сменился обычным человеческим цветом радужки — глубоким, но лишенным сверхъестественного блеска. Кас покачнулся. Дин подхватил его под локти, чувствуя, как ангел внезапно стал... тяжелым. Раньше Кастиэль нес свое тело как невесомую оболочку, теперь же гравитация начала брать свое. — Эй, эй, тише, парень. Я держу, — Дин бережно опустил его на диван. — Моя благодать... она почти иссякла, Дин. Я чувствую, как она уходит. Как будто из меня выливают свет и заливают внутрь раскаленный металл. Дин прижал ладонь к щеке Каса. Она была горячей. Слишком горячей. — У тебя жар. Твое тело теперь предоставлено самому себе. И больше никакой ангельской регенерации.

***

В течение следующих нескольких дней мир для Кастиэля превратился в полосу препятствий. Стать человеком означало столкнуться с миллионом ощущений, от которых раньше защищала благодать.

Холод и тепло

Одной глубокой ночью Дин проснулся от легкого шороха и едва уловимого ощущения холода в комнате мотеля. Инстинкты охотника мгновенно взвыли, но когда он открыл глаза, то увидел, как Кас сидел на кровати и мелко дрожал, закутавшись в одеяло. Совсем на краю, спиной к нему самому, обхватив себя руками. Тело мелко, почти незаметно дрожало. — Кас, — голос прозвучал хрипло, от недосыпа и внезапной тревоги. — Кас, ты чего? Кастиэль медленно повернул голову. — Мне кажется, я сломан, Дин. Моя кожа болит от воздуха. Я чувствую холод. Это неприятно. — Это называется «озноб», — вздохнул Дин, поднимаясь со спального места. — Твоя человеческая оболочка не привыкла к перепадам температур. Он подошел к шкафу, порылся на верхней полке, где хранились любимые, заношенные вещи. Вытащил старую, темно-синюю толстовку с выцветшим логотипом Led Zeppelin — мягкую, с ворсом внутри, пропахшую порохом и самим Дином. —Надень, — он протянул ее Касу. — Это согреет. Кастиэль принял вещь, держа ее как нечто инородно, непонятное. Он попытался просунуть руки в рукава, но сделал это неуклюже, словно ребенок, впервые пытающийся одеться сам. Дин выдохнул, но уже без прежнего раздражения. Мужчина опустился на колени перед ангелом, который все еще сидел на кровати. — Вот так, — Дин взял одну ледяную ладонь Каса, направляя ее в рукав. Когда пальцы коснулись холодной кожи ангела, он невольно задержал их в своих. Попытках поделиться собственным, человеческим теплом. Он помог Кастиэлю продать и вторую руку, аккуратно расправил ткань на плечах. Убедившись, что толстовка сидит удобно. — Теперь ты чувствуешь температуру. Тебе нужно учиться одеваться по погоде, а не просто носить плащ, потому что он «удобный». Это называется «здравый смысл». Озноб, казалось, немного отступил, но растерянность все еще была при нем. — Ложись, — буркнул Дин, возвращаясь к своей кровати и отворачиваясь, чтобы Кастиэль не видел его лица. — И попробуй поспать. Это тоже часть «здравого смысла».

Голод

Ощущение пустоты в животе Кас сначала принял за ранение. Это было странное, давящее чувство, будто что-то пыталось прогрызть его изнутри. Он повернулся к Дину, сидящему напротив, скрестив руки на груди, и пытался подобрать слова, чтобы описать это новое, пугающее ощущение. — Дин, — голос Кастижля звучал тише обычного, тревожнее. — Я чувствую странное давление. Словно меня изнутри изъедает собственный организм. Дин рассмеялся от того, насколько наивным и в то же время трогательным было это открытие для ангела, который знал все о мироздании, но простая физиология ему казалась немыслимой. — Это голод, чудо ты в перьях. Твой желудок требует топлива. Ты же не можешь вечно питаться только небесной манной, знаешь ли. Дин встал и приготовил ему обычный сэндвич с ветчиной — ничего особенного, просто хлеб и мясо. Он знал, что для ангела это будет первое осознанное знакомство с такой едой. Охотник положил сэндвич на столешницу, уселся напротив и стал наблюдать. Кастиэль взял приготовленное обеими руками, а затем аккуратно, почти с научным интересом сделал первый укус. Он медленно пережевывал, и его синие глаза расширились, удивленные. — Это невероятно, — выдохнул ангел, когда смог проглотить. Раньше я чувствовал только молекулярный состав. — Сейчас же, — он сделал еще один, более смелый укус, — сочетание соленого, мягкого и, Дин, это почти так же хорошо, как молитва. — Ну, мой сэндвич и есть своего рода религия, — ухмыльнулся мужчина, чувствуя, как в груди разливается тепло от того, что он может дать Касу хоть что-то взамен его утраченных крыльев.

***

Самым сложным было привыкнуть к тому, что теперь Кастиэля можно было ранить. Не просто вывести из строя, а действительно ранить. Как-то раз Кас случайно порезал палец, когда пытался помочь Дину с чисткой ружий после особенно грязной охоты. Надо же было так неуклюже взять нож в попытке помочь. Он замер, глядя на то, как из пальца медленно сочится одна-единственная капля густой, ярко-красной крови. И ней больше не было золотистых искр, присущих ангельской сущности. Это была просто кровь. Человеческая. — Я истекаю, — тихо сказал Кас, всматриваясь в выступающую жидкость. В голосе не было паники, лишь констатация факта, смешанная с недоумением. Дин мгновенно подошел. Его рука, привыкшая к любым манипуляциям с оружием, но всегда осторожная с Кастиэлем, мягко взяла его за кисть. Он поднес палец к своим губам, слизывая каплю крови. Вкус был металлическим, обыкновенной крови, как у него самого. Затем он достал пластырь и аккуратно заклеил ранку. — Теперь тебе нужно быть осторожным, Кас. Ты больше не бессмертный солдат, который может восстановиться после любого ранения. Ты — это просто ты. И если ты поранишься, мне будет больно так же, как и тебе. Может быть, даже больше. Кас посмотрел на пластырь на своем пальце, а потом — на Дина. В этом взгляде было все: тяжесть его падения с Небес, осознание потери, страх перед новым, неизведанным миром. Но было и что-то еще — радость обретения всего этого. — Быть человеком — значит постоянно чувствовать, что ты можешь закончиться? — спросил он. — Да, — ответил Дин, чувствуя, как внутри что-то сдавливается. Он не стал объяснять про смертность, про конечный срок. Вместо этого притянул Кастиэля к себе, обнимая так крепко, словно пытаясь защитить от всех опасностей, которые могли его подстерегать. — Но это также значит, — прошептал мужчина, уткнувшись лицом в темную макушку Каса, — что каждый момент, когда мы вместе, стоит целой вечности. И даже больше. Кастиэль закрыл глаза, прижимаясь ухом к груди Дина. Он слушал его сердце — ровное, сильное, человеческое. Раньше он видел душу человека как ослепительный пожар. Теперь он чувствовал его как надежный причал. Или якорь в бушующем море новой человеческой жизни. — Знаешь, Дин, — прошептал Кас. — Небеса были очень красивыми. Но там никогда не было так тепло. Дин ничего не ответил, только зарылся глубже носом в волосы Каса, которые пахли не озоном, а чем-то земным, близким, понимая, что теперь, когда ангел стал одним из них, его задача — не просто сражаться бок о бок, а научить этого человека быть счастливым. И, судя по тому, как тот расслабился в его руках, а дыхание стало ровнее, прижимаясь к широкой груди, они были на верном пути.

Кухня

Кас стоял перед плитой, застыв в пощде, достойной алтарной росписи. Скорее, как древний жрец перед особо капризным и могущественным божеством. В его руке была лопатка, которую он держал как ангельский клинок — слишком крепко и с излишней серьезностью. Два яйца, брошенные на раскаленную сковороду, шкворчали и пузырились. — Дин, — серьезно произнес Кастиэль, не отрывая взгляда от бурлящего белка. В его голосе не было и намека на иронию. — Я не понимаю концепцию «поджаристости». Почему белок должен менять агрегатное состояние, но при этом оставаться съедобным, а желток оставаться жидким? Это нарушает логику термодинамических процессов. Дин не смогу сдержать усмешки, тихо подходя сзади, чтобы не спугнуть ангела, который все еще был изрядно погружен в свои размышления о жарке. — Это не что-то из квантовой физики, Кас, — голос прозвучал низко, почти у самого уха ангела. — Это завтрак. И это мой завтрак, так что давай без экспериментов. Он не удержался и положил руки на талию Каса. — Смотри, — Дин склонился чуть ниже направляя его руки. — Если передержишь — будет резина. Как твои мозги после ночного бдения. Если недодержишь — сопли. Нужно поймать момент, золотую середину. Дин почувствовал, как он расслабился под тяжестью его рук. Ангел чуть откинул голову назад, так, что его затылок легко коснулся плеча Дина. — Твоя человеческая еда... очень шумная, — прошептал Кастиэль. Шкворчание яиц, запах жареного, тепло, исходящее от плиты — для Каса это была целая уйма ощущений, к которым он только начинал привыкать. — Подожди, пока ты ее попробуешь, — Дин на мгновение уткнулся носом в его макушку, вдыхая запах, который теперь все больше напоминал обычное мыло и все меньше — озон. — Давай, переворачивай. Я рядом. Кастиэль послушно двинул лопаткой, и яйца, к удивлению Дина, почти идеально перевернулись.

Бритье

В ванной комнате мотеля было тесно. Горячий пар от душа, который Кас принял по настоянию Дина, оседал на зеркале и кафельной плитке. Кастиэль стоял перед запотевшим зеркалом, полностью обнаженный, если не считать свободных боксеров Дина и его старой, мягкой фланелевой рубашки в клетку. Она была велика в плечах, рукава свисали, и он постоянно подтягивал их, из-за чего выглядел непривычно домашним, почти беззащитным. Точно не ангел-воин. Дин, усевшийся на краешек ванной, наблюдал за ним. Он только что закончил бритье сам и теперь чувствовал легкое покалывание свежевыбритой кожи. — Так, Кас, — голос Дина прозвучал чуть более резко, чем он планировал, пытаясь скрыть легкую нервозность, — теперь твоя очередь. Кастиэль повернулся к нему. — Это опасно? — спросил он, указывая на острый бритвенный станок, лежащий на раковине. Дин усмехнулся, поднялся и подошел ближе. — Если ты будешь дергаться как параноик — да, — он взял тюбик с пеной, выдавил густую белую массу на ладонь и начал осторожно, но уверенно намазывать ею лицо Кастиэля. Теплые, влажные пальцы Дина скользнули по ангельским скулам и подбородку. Кастиэль не шелохнулся, лишь слегка наклонил голову. Мужчина замер, глядя на результат. Белая пена на лице, серьезные синие глаза, выглядывающие из-пол мокрых спутанных волос. Дин поймал себя на том, что просто пялится — на Каса, на его лицо, на эту чертову фланелевую рубашку. Ему вдруг стало не по себе от того, насколько тому идет его одежда. Мягкая клетчатая ткань подчеркивала новую, человеческую мягкость его черт, скрывая ангельскую сталь. Это было слишком уютно. Слишком правильно. — Дин? — Голос Кастиэля прозвучал так близко, что Дин вздрогнул. Ангел коснулся его руки, лежащей на его щеке, легким, почти невесомым прикосновением. — Ты смотришь на меня уже тридцать две секунды. У меня на лице что-то не так? Дин отдернул руку, словно обжегся. Сердце принялось молотить, как сумасшедшее. — Все так, Кас, — буркнул Дин, стараясь придать голосу максимально равнодушное выражение. — Все просто чертовски правильно. Он резко перехватил бритву, стараясь не смотреть Касу в глаза. Осторожно, с почти ювелирной точностью, он начал вести лезвием по щеке Кастиэля, придерживая его за подбородок. Кожа под пальцами была теплой, живой, податливой. Не мрамор. Не холодный камень. Обычная человеческая кожа, на которой едва пробивалась жесткая щетина. В этот момент, когда его дыхание было так близко к шее Кастиэля, когда он чувствовал тепло его тела, Дин вдруг осознал, с ужасающей ясностью: он готов брить его хоть каждое утро до конца времен, лишь бы Кас продолжал так смотреть на него — с абсолютным, пугающим доверием

Простуда

Дин вернулся в мотель, завалившись внутрь с пакетом продуктов. День выдался промозглым, на улице гулял сильный ветер — впрочем, как и вчера. Он потянулся, стягивая куртку и бросая на спинку стула в прихожей, и тут услышал тихий, сдавленный стон. Кастиэль. Ангел разместился на его кровати, закутанный в три одеяла, которые Дин накинул на ангела еще прошлым вечером. Нос был неестественно красным, а из глаз текли прозрачные, крупные слезы, оставляя влажные дорожки на бледной коже. — Кас, — голос Дина прозвучал глухо, смешиваясь с шумом открываемого пакета. Тревога мгновенно вытеснила усталость. — Эй, ты чего? Все в порядке? Кастиэль повернул голову. Его обычно ясные синие глаза были мутными, наполненными слезами и той особенной растерянностью, которая так часто появлялась на его лице в последнее время. — Дин, — его голос звучал слабо, как шелест сухих листьев. — Я чувствую, что моя оболочка разрушается. В легких – жидкость. В голове – такой туман, что я едва могу мыслить. Возможно, это проклятие Захарии... Или что-то еще, что вы, люди, называете болезнью. Дин замер, пакет с продуктами небрежно упал на пол. Он подошел к кровати, присев рядом. Охотник наблюдал за ним, и, несмотря на весь трагизм ситуации, уголки губ непроизвольно дернулись в легкой усмешке. Это было настолько в стиле Кастиэля — преувеличить обычную человеческую хворь до уровня заклинания. — Это называется «насморк», Кас, — сказал Дин, наконец вставая. Он старался говорить мягко, но в голосе звучала легкая ирония. — Ты вчера гулял под дождем без куртки. Помнишь? Ну, когда ты пытался «понять природу земных осадков», как ты тогда выразился. Добро пожаловать в мир смертных, ангелок. Тут бывает мокро и холодно. Дин заварил крепкий чай с имбирем и медом — проверенное средство. Пока чайник свистел, он нашел аптечку. — Это невыносимо, — прохрипел Кастиэль, пытаясь выбраться из своего одеяльного кокона. Каждый его вздох давался с трудом, как будто он действительно боролся за воздух. — Как вы, люди, живете с этим? Это пытка. Дин, вернувшись с кружкой дымящегося чая и блистерами таблеток, присел на край кровати. Он осторожно приложил ладонь ко лбу Каса. Температура была невысокой, но ангел выглядел абсолютно несчастным. — Мы пьем дрянную микстуру, — Дин протянул ему кружку. — Иногда — вот такую, с медом. Чтобы было не так противно. И спим. Много спим. И жалуемся, — добавил он следом. Мужчина помог Кастиэлю приподняться, подложив подушку под спину. Ангел послушно взял кружку, но руки его дрожали так сильно, что чай почти расплескался. Дин, вздохнув, взял у него кружку, отпил сам, чтобы проверить температуру, и только потом, приложив ложечку к губам Каса, осторожно скормил ему горькое лекарство. Тот поморщился, но послушно проглотил, не выказав сопротивления. Когда Дин собрался встать, чтобы оставить Каса отдыхать, ангел неожиданно схватил его за край старой фланелевой рубашки, той самой, которую он носил вчера. Его пальцы, все еще холодные, но уже чуть менее ледяные, крепко сжали ткань. — Останься, — попросил Кастиэль. Его голос был тихим, но в нем звучала мольба. — Мне холодно, когда ты не рядом. — Ладно, — прохрипел он, убирая кружку. — Останусь. Он залез на кровать, осторожно, стараясь не потревожить, и лег рядом, поверх одеял, которые тот на себя натянул. Кастиэль тут же, инстинктивно, придвинулся ближе, прижимаясь к его боку. Тело все еще дрожало, но уже не так сильно

Истина

Сэм видел, как Дин задерживает взгляд на Касе. Видел, как они вместе затихают, когда он входит в комнату. Сэм был рад, что брат наконец-то нашел покой, что охота отошла на второй план. У Сэма была своя жизнь, хорошая девушка, и он понимал Дина больше, чем тот думал. Но Дин был в ужасе. Камин-аут казался ему сложнее, чем прыжок в Люциферову клетку. Это случилось в дождливый вечер в мотеле. Сэм вернулся раньше времени и замер в дверях. Он слышал тихий, вибрирующий голос Каса, называющий имя брата с такой нежностью, от которой у Сэма перехватило дыхание. Он увидел их через приоткрытую дверь — сплетенные тела, близость, которая не оставляла места для сомнений. Сэм тихо вышел и сел в машину, давая им время. Через час Дин вышел на кухню. Он увидел Сэма, сидящего за столом, и замер. В воздухе повисло тяжелое молчание. Дин стоял за дверью кухни несколько минут, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо горело от стыда и защитной ярости. Он репетировал заготовленную фразу: «Это не то, что ты думаешь». Но потом он вспомнил, как Кас учился ради него жарить яичницу и как он доверчиво подставлял горло под бритву. Дин вошел в кухню и сел напротив брата. Кас уже был там, он спокойно пил чай, словно ничего не произошло — для него в любви не было стыда. — Понимаешь, Сэмми, мне нравятся не только девочки... — Дин запнулся, глядя в свои руки. — Короче, ты все видел. Сэм поднял глаза. В них не было осуждения. Только облегчение. — Дин, мне плевать, с кем ты спишь. Но мне не плевать, что ты три месяца ходишь с таким видом, будто совершил преступление. Он спас тебя. И, честно говоря, он — лучшее, что с тобой случалось. Дин моргнул, чувствуя, как огромный камень, который он таскал на плечах с самого детства, наконец-то обрушивается лавиной. Он посмотрел на Каса. Ангел едва заметно улыбнулся и, подойдя со спины, накрыл руку Дина своей. — Я же говорил тебе, — тихо сказал Кастиэль. — Твой брат гораздо лояльнее, чем ты о нем думаешь. Дин выдохнул, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Заткнись, — беззлобно ответил он. — И допивай свой чай. Нам еще завтра учить тебя водить Импалу. И боже упаси тебя поцарапать Детку. Они больше не оружие. Они — семья.

Супермаркет

Обыденный супермаркет в пригороде Огайо был для Кастиэля пугающим местом. Огромные стеллажи, флуоресцентный свет и, самое страшное — выбор. — Дин, я не понимаю, — Кас замер перед рядами футболок. — У них одинаковая функция. Защита тела от внешних факторов. Почему их сорок две вариации? Дин, который вез тележку, лениво, остановился рядом. — Это называется стиль, Кас. Или самовыражение. Ты теперь не солдат в униформе. Ты можешь быть кем угодно. Хоть парнем в розовом, хоть фанатом Led Zeppelin. Давай, выбери что-то, что тебе... ну, нравится. Кастиэль нерешительно протянул руку и коснулся ткани. — Она колючая, — он нахмурился, отдернув руку от дешевого полиэстера. — Ага, значит, ты у нас теперь неженка, — усмехнулся Дин, но тут же посерьезнел. Он вытащил из стопки мягкую темно-синюю футболку из хлопка. — На, пощупай эту. Она под цвет твоих глаз. Кас взял вещь. Он долго тер ткань между пальцами, прикрыв глаза. Для человека, который веками ощущал мир как поток данных, мягкость хлопка была откровением. — Синий, — тихо произнес он. — Это цвет неба, по которому я не скучаю, потому что ты здесь. Дин закашлялся, пряча смущение. — Ладно, романтик, бери синюю. А как насчет рубашки? Фланель — это классика. Посмотри на эту, в клетку. Кас взял тяжелую фланелевую рубашку — точную копию той, что была на Дине, только в других тонах. Он прижал ее к себе, и Дин замер. Видеть Кастиэля в своей любимой одежде, видеть, как он учится отличать «нравится» от «нужно» — это было чертовски интимно. — Я возьму эту, — Кас указал на рубашку горчичного цвета. — Она цвета... меда. И твоего взгляда, когда ты смотришь на Импалу. — Господи, Кас, — Дин покачал головой, чувствуя, как краснеют уши. — Просто кидай ее в корзину. И выбери себе нормальные носки, а не те, что ты у Сэма стащил. Наблюдая, как Кас сосредоточенно изучает состав на этикетке носков, Дин понял, что этот поход за покупками — самая его важная охота, и она за частичками личности, которые Кастиэлю приходилось приобретать впервые.

Обет

Война с Небесами не закончилась грандиозной битвой — она просто затихла, когда Захария и остальные поняли, что «невидимок» не найти. Для Небес они исчезли. Для самих себя — наконец-то нашлись. Они сидели на капоте Импалы на берегу безымянного озера в Южной Дакоте. Закат окрашивал водную гладь в оттенки расплавленной меди и золота, отражая последние всполохи уходящего дня. Воздух был прохладным, пахнущим хвоей и приближающейся ночью. Дин долго молчал, перекатывая в кармане два простых кольца из темной стали. Он купил их в придорожном ломбарде неделю назад, и они уже успели натереть ему пальцы. — Кас, — наконец произнес Дин. Голос звучал низко, глухо. Он не смотрел на ангела, его взгляд был прикован к горизонту, к последним отблесками солнца на воде. — Мы с тобой прошли через все. Ад, гнев Божий. И я хреново говорю красивые речи, ты знаешь. Кастиэль, одетый в ту самую синюю футболку и поношенную куртку Дина, что теперь сидели на нем так органично, будто были сшиты по мерке, повернулся к нему. Его лицо, освященное предзакатными лучами, казалось спокойным, почти сияющим. В глазах больше не читалась ангельская холодность, только человеческое понимание. — Тебе не нужны речи, Дин. Я и так слышу твое сердце. Оно очень громкое. Дин усмехнулся, наконец отводя взгляд от горизонта. Он достал кольца из кармана. Тусклый металл поблескивал с сумерках. — Свадьбы не будет, Кас. Никаких священников, никаких свидетелей, кроме Сэма, который и так все знает. И никакой бумажки из мэрии. Нам это не нужно. Мы выше этого. Он взял теплую, живую руку Кастиэля. Пальцы мужские, сильные, но теперь в них чувствовалась некоторая хрупкость — на указательном пальце виднелся небольшой, почти незаметный шрам — память о том дне, когда Кас учился резать овощи. — Это кольцо... — Дин задумчиво перекатывал свое кольцо между пальцами. — Как та гравировка на ребрах, которую ты мне сделал. Только снаружи. Чтобы каждый демон или ангел, который рискнет коснуться тебя, знал — ты занят. Ты мой. А я — твой. Дин надел кольцо на палец Кастиэля. Село идеально. Кас поднял руку, рассматривая сталь на своем пальце. Затем он взял второе кольцо, и его движения были уже не теми неуклюжими, ангельскими, а уверенными, надевая его на чужой палец. — У ангелов нет понятия брака, Дин, — прошептал Кас, его взгляд был прикован к их сплетенным рукам. — У нас есть понятие «связь душ». Это когда два существа становятся одной симфонией. Их судьбы переплетаются так, что невозможно разделить. Кастиэль придвинулся ближе, скоращая последнее расстояние между ними. — Я пал ради тебя, — прошептал он, касаясь лба Дина своим лбом. — И это было лучшим решением в моей вечности. Мне не нужен Бог, чтобы знать, что это — свято. Дин притянул его за затылок и поцеловал — глубоко, с облегчением, со вкусом соли, которую, возможно, принесли здешние ветры, и со вкусом долгожданной свободы. На пальцах тускло блестела сталь. Им не нужны были клятвы перед алтарем, потому что их клятвы были записаны кровью на костях и шрамами на душах. Над озером плавно опустилась ночь. В небе зажглись первые звезды, но Кастиэль больше не смотрел вверх. Ему было достаточно того света, который он видел в глазах человека, ради которого он решил стать смертным.