Роман, в котором всё всегда плохо.

В груди таилось, вот-вот готовое выплеснуться наружу, сжигающее предчувствие истерики. Так, когда лишь одно единственное слово может по щелчку пальца завести механизм и позвать того, кто бы наконец удосужился сказать, что всё плохо. Но Акито запихивал это всё плотнее в замалчивание и создание впечатления, что всё затихло. Потому что наконец-то что-то стало спокойным, наконец-то он стал, кажется, думать, что домой возвращаться он хочет. Да и уходить желания никакого нет, поэтому и в школу он тоже решил не ходить, оно и оправдано — он заболел, причём достаточно сильно. И когда примерно три дня голова ощущалась коробкой ваты, мысли наконец ушли, и ещё отец постоянно ходил рядом, вынуждая чувствовать, что он не один в доме. Но по мере улучшения состояния он стал понимать, что мысли не возвращаются тоже, а желание остаться в своей комнате навсегда только усиливается. Казалось, что это единственное безопасное место, из которого выходить не то, чтобы страшно, а просто уже надоело. Он постоянно сваливал оттуда, как только появлялась возможность, уроки заканчивались — он не возвращался, уходил, тянул до последнего, чтобы не оказываться там. И вот, неужели, всё перевернулось, и некогда постоянную роль дома занял внешний мир, и пробить границы комнаты означало проткнуть огромный пузырь. Непонятно, чего, но страх разрушить такой редкий покой дошёл до того, что ему почти до отвращения не хотелось даже открывать окно, только если для того, чтобы покурить. Или приходила иной раз Эна, или мама вечером, и выгоняла из комнаты, чтобы проветрить. Но почему-то он искренне не злился на них, одновременно с этим чувствуя, что что-то не так. Иронично, что он чувствует это тогда, когда в семье более или менее стало всё налаживаться. Но маме про Кена он рассказал. Она впоследствии коротко проговорила, что уже частично об этом знает, потому что Эна им рассказала всё, что тот когда-то ей сообщал. Да и практически все детали уходили в то, что и было между ними. А после пересказа того, как они разошлись и Кен уехал в Америку, единственное, что она спросила, это: "ты понимаешь, что он пытался тебе донести?". Акито не знал, что ответить, потому что и не пытался понять. И не хотел. Потом. Мама на это лишь обняла и сказала, что в любом случае любое понимание приходит, и это хорошо. Потому что лучше поздно, чем никогда. Но, по крайней мере, Тойя всё ещё отвечает практически моментально на сообщения и два раза в день спрашивает, как он. Именно это, с горем пополам, начало тихо уговаривать, что надо возвращаться. И там, как ни странно, не было ничего сверхъестественного. Акито только сейчас стал осознавать, что всё и так было стабильно, и всё движилось с той же скоростью, происходило и заканзывалось, появлялось и исчезало. В школе продолжали учиться, VBS — делать музыку, Эна — рисовать, а планета — вращаться. Ничего не менялось, кроме мыслей в его голове. Мало того, и те были цикличны, разъедая и отравляя абсолютно всё понимание реальности. Ан так же активно подкалывала его за всё на свете, фоткала любой подставившийся угол и отправляла Кохане, так как та в другой школе. Тойя неизменно хорошо учится, после каждого урока сразу же делая всё так, чтобы на перерывах собраться втроём и что-то обсудить. Мизуки, тоже вернувшийся в школу, иногда подходил к ним двоим, чтобы сказать что-то внезапное вперемешку с шуткой и лучезарно пожелать всего наилучшего, а Камиширо и Тенма из старших продолжали устраивать всё тот же сырбор, даже если они уже выпустились и формально не обязаны находиться в школе. Огромная колба, закрывающая проблемы, дала понять, что только мысли и действия самого Акито влияли на восприятие. Для остальных он остаётся неизменным. Дни летели достаточно быстро, потому что они редко заполнялись чем-то. Он и ходил в школу через день, то прогуливал на крыше, то пропускал уроки дома, прикрываясь уважительной причиной. А там, в комнате, он просто спал, просыпался, ел, и снова ложился. Февраль теперь действительно перестал принимать роль зимнего месяца — снег практически стаял, раскрывая мокрый асфальт, а температура уже действительно подмахивала рукой марту, который, пусть ещё и не показываясь, всячески упоминал о своем скором прибытии. Весна не радовала, но и гадкой её назвать было нельзя. Так что он не на шутку полюбил находиться на крыше в этот период, потому что тут, вроде как, идентично тихо, как и дома, и высота, как и перекладины косвенно напоминают закрытое окно, и он не полностью, но всё же на улице. Поэтому и сейчас, когда по окончании перерыва останутся только самые ненужные уроки, он в привычном медленном темпе поднимается по лестнице. И едва он успевает открыть дверь — выход на заделанную металлическими пластами платформу крыши — он замирает. Пальцы внезапно сжались на ручке, и он будто чувствовал, что глаза открываются всё шире и шире. Там, примерно на расстоянии десяти метров, стоял Тойя, спиной, а перед ним — три парня, которые с издевательской и будто снисходительной улыбкой что-то активно говорили. Хруст. — Бля, ты серьёзно об этом не знал, Аояги? Я думал, уже всей школе известно, что Шинономе уже весь район перетрахал. Вы же типа друзья, все дела, — сквозь вакуум и оглушающий, бешеный стук сердца в ушах слышался отдалённо уже знакомый надломленный голос. Внезапно, кажется, наверное, голова Тойи дёрнулась, будто вот-вот готовая обернуться назад, на него, посмотреть на него. Посмотреть на него. Нет. Нет. Акито подрывается с места, на котором застыл, и несётся по пролётам вниз, ниже, ниже и дальше, и, толкая и снося абсолютно всех, бежит по коридору первого этажа, к выходу из школы. — Акито, блять?! — срываясь на визг, орёт Ан где-то вдали, которая бежала за ним, как только увидела. — Что, мать вашу, происходит-то, а?! Куда ты?! Куда угодно. Куда угодно, но не смотреть на его лицо. — И к чему ты это сказал? — Тойя в принципе не знал, как воспринять сказанное, потому что изо рта этих троих с большой вероятностью это может быть шуткой. Однако почему-то всё так логично складывается, что, кажется, пальцы снова стали неметь, а горло... нет, где-то глубже, сужаться, не пропуская ни воздуха, ни нормальных мыслей, ни полноценного сокращения. — Ну, — он, запустив руку в волосы, действительно оторопевший от того, что Тойя не знал, повёл плечами. — Мы просто постоянно насчёт этого шутим, мы чё, на президентских выборах? Разница только в том, что ты оказался здесь, и всё. — Да и вообще, — второй, слегка повыше, криво улыбнулся, наклонив голову вбок, — я думал, раз вы друзья, больше всех общаетесь, то ты сто пудов это знаешь. — И что ты тоже его... — третий запнулся, нервно усмехнувшись. Сердце вдруг неожиданно, впервые за год, стало биться чаще, а перед глазами, кажется, всё покраснело. — Что? Что я? — не своим голосом он выдавливает из горла слова, чувствуя, будто через всю грудь вонзили раскалённый штык, который настолько горячий, что кажется холодным, и он дребезжит от стука завёдшегося сердца, пульсация которого звенела в голове. — Ну, что ты тоже его трахаешь, будто непонятно. Так пол школы думает, — вдруг отозвался первый. Тойя, сдавливая челюсти и почти болезненно пытаясь сглотнуть, заводит руку и со всей дури бьёт в его лицо. Тот сразу же прижимается обеими ладонями к скуле и пятится назад. Слова отказывались выходить ни под каким предлогом, а онемение из пальцев будто перетекло в ноги, расслабляя их донельзя. Кажется, что пульс не учащался так не то, чтобы за всё время болезни, а за всю жизнь в целом. Аояги, пытаясь безрезультатно сморгнуть пелену с глаз — не слёзы даже, просто в глазах двоится, — и чувствуя неизбежно покрывающий всё тело холодный пот, усиливает ощущения которого еще и ветер на крыле, плетётся к выходу с крыши. Попутно сдирает часы с руки, сигнальный писк которых и без того ужасно раздражал, а теперь, когда на них отметка пульса достигла практически ста девяноста ударов, что несопоставимо с привычными сорока пятью, они почти визжат. Наверное, он сейчас умрёт. Как замечательно. Он не понимает, как дошёл до туалета, но вцепляется изо всех сил в раковину, чувствуя, что локти подгибаются и его кренит в сторону. Грудь сжимается, хотя он не может сделать и вдоха из-за сдавливающей боли, которая отдавала в легкие и даже в руки, не давая им держаться. Они только дёргаются, где-то в запястьях, не позволяя спокойно ухватиться за раковину, поэтому приходится на нее навалиться. Что он чувствовал помимо этого, не знал, но рухнул на колени спустя ещё примерно тридцать секунд попыток встать ровно и хотя бы собраться с силами, чтобы дойти до кого-то. В груди будто кто-то очень нервно и активно трясёт за верёвки, сердце будто швыряют из стороны в сторону непонятно с какой скоростью. Впрочем, он и не хочет понимать. Акито кажется, что он сейчас задохнётся, воздух, судорожно вдыхаемый, стал таким обжигающим, в боку адски кололо, но бежать не переставал. Вместе со всем этим из глаз не переставали течь просто безостановочно слёзы, а тошнило и выворачивало настолько сильно, что почти болел живот. Он не знал, зачем бежит. От кого? Кто и что ему сделает? Зачем? Но добежав наконец до входа в дом, он трясущимися руками отпирает дверь и грохает ею, скидывает обувь и бежит вперёд, неважно куда. Оказывается на кухне, вцепляясь пальцами в стойку и с максимальными усилиями пытается отдышаться, но выходит только рвотный позыв, который ничем не окончится, ведь он практически ничего не ел в последние три дня. Берёт со стола стакан с забытой водой и пытается сделать хотя бы глоток, но тут же разворачивается к раковине снова, чтобы выплюнуть. Вода вдруг показалась настолько отвратительной и непонятной, будто он выпил пол-литра крови. Каждая, ровно каждая вспышка мыслей о Тойе оканчивалась тем, что гортань снова сжимается в рефлексе и его ведёт вперёд, но он даже блевануть, блять, не может. Выходят только судорожные, почти визжащие всхлипы и рыдания. Казалось, будто он чувствует гной в груди, который может выйти, но который что-то ограничивает, и в итоге он перегнивает ещё сильнее, но в глотке, почти на языке. Блять. Он, зажав рот, уходит в сторону своей комнаты, где почему-то оказалась Эна с испуганным лицом. — Аки... Акито, что с тобой, блять?! — она попыталась ухватить его за руку, потянуть на себя, но тут же отпрянула. Хватит жалеть его. Хватит. — Съебись! — и один только грохот дверью, и она, захлопнув обеими руками губы, сползла по стене вниз. Ничего не наладилось. Она так и знала, что ничего не будет хорошо. Эна, согнувшись в спине, зажмурилась, не прекращая плакать в ладони. Она на напряженных ногах поднимается и семенит в свою комнату, сжимая в пальцах рукава кофты. Видит на столе горящий телефон с звонком от Мизуки. — Что... такое..? — Блять, Эна! Где Акито?! — Д-дома... — Тойю на скорой увезли, блять! С сердцем что-то... — вдруг послышался другой голос, кажется, Ан, которая сорванно рыдала. — Пизде-ец... Просто пиздец... Эна выключает телефон, и, возвращая его на стол, спешно идёт из своей комнаты и бросается к двери в комнату Акито. Сначала долбит по ней, но вскоре понимает, что она незаперта и практически вваливается внутрь. Он сидел в углу, рядом с батареей, завернувшись в свою вязаную кофту и закрывал лицо в рукавах. Она, поджав губы, невесомо, почти на носочках приближается к нему и, усевшись на колени рядом, подтягивается к его плечу, обхватывая и утыкается носом в грудь. Рука неуверенно поднимается, чтобы приобнять получше, а сам брат, путаясь в волосах, прижимает её голову к себе. — Акито, пожалуйста, только ничего не делай с собой... — шепчет она, зарываясь в его руки сильнее. — Умоляю... Ты мудак, ты ужасно себя вёл по отношению к нему, ты виноват, но не только ты один. Ты уёбок, что так похабно относился к маме, что постоянно пропадал, что посылал меня нахуй, ты просто... козлина! Самая настоящая! Да! И ты сделаешь только хуже, ты станешь ещё большим уёбком, если уйдёшь... Прими, блять, вину до конца... — она слабо бьёт кулаком куда-то в его плечо, но рука обессиленно скатывается вниз, перехваченная пальцами Акито. — Ты мужчина, или нет, блять...