Роман, в котором всё всегда плохо.

Сейчас, когда Аояги-старший сообщил о том, что операция на сердце прошла успешно, и теперь предстоит только длительное восстановление, страшно не то, что Акито придется сейчас смотреть ему в глаза, не то, что возможно, он будет что-то спрашивать. Больше всего он боится одного — Тойи не будет. Тойя уйдёт, не из жизни, а просто, вот так, по щелчку пальца, больше всего он боится, что сейчас увидит, как фарфоровая маска, едва треснув, тут же стала крепче любой титановой пластины, не пропуская ни одну эмоцию. В последнее время, когда они виделись, ещё до расставания с Кеном, улыбка на его лице становилась всё более искусственной. Это пугало, ужасно пугало. Но и, если подумать в другом ключе, страшно ему что-то говорить. Ведь те парни наверняка рассказали только то, что они сами знают, приправленное слухами от чужих, но помимо этого есть ещё много всего, что Акито предстоит сказать самому. Поэтому он сидит на этой лавочке в коридоре стационара — кардиологического отделения — и, уперевшись локтями в колени, рассматривает чёрные прожилки между плитками, выложенными на полу. Что нужно говорить, он не знает, оправдываться или объясняться он тоже не умеет, не в такой ситуации. Можно лишь только рассказать и молчать, ждать его ответа, если он вообще будет отвечать или что-то говорить. А если... — Парень, ты случайно не Шинономе? — он вдруг вздрагивает, поднимая глаза и видя перед собой мужчину в белом халате поверх серого свитера и странными круглыми очками. Но лицо у него было очень доброе, правда знакомое. Акито посмотрел на бейджик: "Асахина". А... — Да, а вы... вы отец Мафую, да? — мужчина кивнул, переведя взгляд в сторону. — Тут про тебя велась речь, а уж от дочери я иногда слышал, ты ведь брат её подруги. Сидишь тут уже полчаса, почему не хочешь зайти? А то скоро родственникам и посетителям не будет разрешено подниматься в отделения, — он садится рядом, слегка наклоняясь и глядя на него. — Я... боюсь... — Не расскажешь? — Просто... Я, возможно, виноват в том, что случилось с Тойей... Ну, косвенно... — он выдохнул, уперевшись лбом в ладонь. — Был один огромный секрет, который я скрывал от него, и ему об этом рассказали другие... И именно после этого ему стало плохо, и вот... А я убежал... — И чего ты именно боишься? — мягким голосом спросил мужчина, аккуратно положив руку на его плечо. — Что это окончательно ему навредило... У него и без того всё было плохо в жизни, и я боюсь, что... — А за себя ты в каком плане боишься? Не за него, а что конкретно ты почувствуешь, если сейчас с ним увидишься, расскажешь что-то еще? — Я не знаю... Мне будет очень стыдно, а мне и так стыдно постоянно за всё... — Но ты же ведь уже сидишь здесь, — он слабо улыбнулся. — Значит, первый стыд уже позади. И знаешь, я вот тут вспомнил. С Мафую как раз. Она годами скрывала от меня то, что происходит, а я вот, работал, — он повёл рукой в воздухе. — И приезжал с разных дальних поездок, а вокруг дома, вроде как, всё хорошо. И я даже подумать не мог, что делали моя жена и дочь в это время. В самый последний момент, когда Мафую стало слишком плохо от всего того, что она скрывала, и после того, как она съехала от нас, она только потом рассказала всё мне. Ей стало гораздо легче от этого, а я понял, что на самом деле это не такая уж и проблема, если ты действительно дорожишь человеком. И я не думаю, что ты способен сделать что-то настолько ужасное и непростительное, — мужчина пару раз потер его плечо и проговорил. — И она рассказала мне самую малость сначала. Незначительную. Всего пять минут, скажи пару слов и всё, если больше не сможешь. Давай, когда я проводил обход, он не спал. Акито неуверенно кивает, поджимает губы и встаёт с лавки, сжимая рукава кофты. Он коротко стучится в дверь одиночной палаты и проворачивает старую, немного пошарпанную ручку. Внутри, возле стены, среди ослепляющего света из окна по одну сторону кровати, Тойя сидел, оперевшись на поднятую подушку, и смотрел именно туда, на деревья и остальные здания. На нём была привычная серая футболка, которая не скрывала катетера в худом локте и датчика на пальце, из-за которого монотонное, медленное пищание аппарата справа от него диктовало кардиограмму. Шинономе замялся на входе, но всё равно закрыл дверь и встал, не отлипая взглядом от него. Искренне хотелось сделать так, чтобы всё произошедшее забылось, этого не произошло, и просто подойти и сесть рядом, но ноги не могли даже сдвинуться. Однако спустя секунду он повернул голову, отчего Акито практически рефлекторно вздрогнул и подался назад, но тут же сжал челюсти, пытаясь разглядеть его лицо. А после выдохнул по-настоящему облегчённо. Усталость. Тяжёлая, закрывающая веки и смотрящая тянуще прямо из абсолютно измотанных светло-серых глаз усталость. Он смотрел ни с какой-то ненавистью, и ни — слава Богу — искусственностью и пустотой, а самой естественной задолбанностью. — Тойя... — прохрипел он робко. — Рот закрой... — тихо, но так весомо, что руки действительно задрожали. — Подходи уже, хватит там стоять. Шинономе практически моментально плетётся вперёд, слегка жмуря глаза от света из окна, но всё-таки останаливается и опускается на стул рядом, уводя взгляд в сторону. — Расскажи всё, пожалуйста. Хочу услышать без всей той хрени, которую они несли тогда. Язык будто сам стал двигаться во рту, пропуская звук. — Я... Я... В общем, те парни рассказывали то, что знают только они. Я правда всем этим... занимался с ними, потому что... — Без причин. Я уже думал, зачем, и уверен, что прав. — Ну, их было достаточно много, и... А потом... А во время этого я любил... — Акито сглотнул тяжёлый ком в горле. — К-Кена... И, просто мне не было восемнадцати, и я не мог с ним вот так быть... Но мы часто проводили время вместе, втайне от вас... А потом, когда мне исполнилось вот, девятнадцать, мы и начали, собственно, вот... Э-э... И тогда я в основном перестал, просто слухи-то остаются слухами... Но ещё... Это прозвучит странно, но... Ещё я любил тебя... И люблю... — нос стал неметь, прекрасно, разревись ещё. — И я очень хотел с тобой быть, я очень хотел согласиться на твои предложения встречаться, но из-за всего вот этого, собственно, из-за причины я просто не мог... Я бы не смог тогда себя контролировать и стал бы изменять, и ещё я боялся, что ты обо всём узнаешь. Я не знал, что ты болеешь, я боялся, что ты уйдёшь... То есть, морально... Ты просто становился таким пустым и неестественным, что мне становилось очень страшно за то, что ты уйдёшь от нас всех... И... Он вздрогнул от тихого, сухого смеха напротив себя. Резко поднимает голову и видит самую искреннюю улыбку из всех, которые Акито когда-либо видел на лице Тойи. Он, не раскрывая глаза даже, очень устало глядя где-то в районе своих коленей, затих и выдохнул. — Сработало. Я не говорил тебе про то, что я болею, тупо из-за того, чтобы не было вот этого нытья: "как же как же, ты же ведь болеешь, тебе нельзя то, нельзя сё, и вообще сиди в изоляторе". Мне очень хотелось услышать, что ты волнуешься за меня не потому, что я могу умереть физически. Да, мне было хреново, я не притворялся. Но помимо сердца мне ведь и по-другому бывает хреново, так? А у тебя ещё такой капец в жизни был. С взрослым мужиком... — он приложил свободную от катетера руку к лицу и потер переносицу. — Влип ты, Акито, конечно... Ну и что дальше было? Почему Кен улетел? — Потому что мы расстались... — Вот оно как... — он повёл бровями, выдыхая. — Кому из нас ты изменял, я не могу понять... — Никому... Это я просто так называю "расставанием", а мы просто... — Просто совокуплялись, мгм, — он ещё раз усмехнулся. — Капец. Дай только подтвердить — ты это делал потому, что отец тебя игнорировал с самого детства? — Акито слабо, неуверенно кивнул, опуская взгляд, но потом пожал плечами. Он и сам не до конца понимает. — Тойя... Прости меня, пожалуйста, за всё... — он свёл брови, поджав губы и смаргивая слёзы. В груди что-то трескалось, почти хрустело, но лишь от того, насколько он не ожидал всего этого. В его голове если бы он и простил, то, по крайней мере, не так естественно и искренне. Но Тойя такой настоящий, такой осязаемый сейчас, будто никогда до этого, как бы часто Акито его ни касался, не мог полноценно ощутить. Простить. Почему вообще нужно кого-то прощать, если этот кто-то, даже со всеми вытекающими проблемами, со всем, что он сделал и не сделал, живой? Странно сейчас воспринимать всерьёз что-либо, когда ты мог умереть немногим позже. — Погоди. Ещё раз, чтоб наверняка, — он пару раз сухо просмеялся и посмотрел уже более живым взглядом. — Давай встречаться. Если ты ещё раз откажешь, я, бля, — он кое-как поднял обе руки, слегка сжав пальцы, — не знаю что с тобой сделаю, придушу наверное. А то эта депрессивная котовасия уже... Поднадоела, знаешь ли. Не очень интересно читать роман, в котором всё всегда плохо. — Иначе это уже что-то на уровне Достоевского, — тихо засмеялся Акито. — Ну, если бы таких периодов у людей не было, такие истории бы не писались. — Я согласен, да, хорошо...