«Тум-тум»

      Риддл алеет щеками так сильно, что кажется, словно у него из ушей сейчас повалит пар, а голова взорвётся от обилия мыслей, когда Юукэн говорит: «Можешь трогать», а затем, посмеиваясь: «Я не кусаюсь». Сознание вышибло из головы, образуя чёртову безграничную пустошь, где он ощущает себя полумёртвым путником без воды. Риддл аккуратно, будто боясь обжечься, проводит ладонями по голой коже живота и — рассудок стремительно капитулирует — кубикам пресса. Это, блять, противозаконно, выглядеть так горячо. Не передать словами, как Роузхартс невероятно благодарен Энме, что тот просто наблюдает и не комментирует, потому что он готов воспламениться.       Юукэн спокойно, глубоко дышит. Старается через нос, но нет-нет да срывается, вообще забывая о необходимости присутствия кислорода в организме. Староста Хартслабьюл выглядит так, будто сейчас или сбежит, или распадётся на атомы прям тут, стоит ему только пошевелиться, поэтому он не движется, терпит, тренирует выносливость. Юу умеет ждать, но какая же это сладкая пытка, пережить которую стремительно не хватает ни моральных, ни физических сил. Он с присвистом втягивает воздух, не сдерживая дрожь, когда чужая рука обводит грудные мышцы, задевая ключицы, и сжимает пальцы на крепких бедрах Роузхартса, отчего тот каменеет, замирая испуганным ёжиком в свете фар. До Риддла, наконец, доходит, что он творит: восседает на своём парне и в наглую лапает его. Хуже того, его это полностью устраивает. Возбуждённое сознание чуть проясняется, давая обозреть картину со стороны, и из горла вырывается совершенно недостойный старосты Хартслабьюл писк.       Энма выглядит разгорячённым, буквально раскочегаренным, с лихорадочным румянцем и шальными отблесками в тёмной радужке глаз. Риддл нервно ёрзает и с нарастающим ужасом понимает, что сам достаточно возбуждён.       — Мы... — прерывистый вдох, стон, — Может остановиться... если ты хочешь.       Роузхартс медленно кивает, не совсем разбирая слова, и тотчас отрицательно крутит головой. Гадство. Он, чёрт возьми, не знает, хочет ли он остановиться или продолжить. Он осознаёт, насколько тяжело Энме с его вечно излюбленной игрой в «горячо-холодно», когда Риддл то притягивает к себе, словно магнит, то в страхе отталкивает, когда всё выходит из-под контроля, за рамки правил. Ему неловко, стыдно, но блять, тяжело перешагнуть через себя — подпустить ближе. Ещё ближе. Он хочет. Он чертовски хочет и боится. Трус. Соберись, Роузхартс, а то как разносить сад в щепки — так это мы первые, а как не спасовать перед интимным контактом — так сразу в раковину? Влезть в непробиваемый хитиновый панцирь и носа наружу не казать?       Юукэн, улыбаясь, нежно касается щеки погрузившегося в переживания Роузхартса, концентрируя на себе рассеянное внимание, и заправляет выбившийся локон за ухо, проводит по шее и останавливается. Он не давит, ни в коем случае.       — Я понял, — тихо и осторожно шепчет он, — Не сегодня.       Ему нравится ощущать на себе пристальные взгляды Риддла, когда тот скользит помутневшими глазами по оголённым предплечьям во время занятий кендо, нравится долго целовать его до потрескавшихся, покрывшихся корочкой, чуть кровоточащих губ, потому что кое-кто очень любит кусаться, нравится чувствовать отклик, нравится обнимать и зарываться в густые красные вихры волос. Риддл ему вообще весь до безумия нравится, каждая его частичка, каждый миллиметр, вплоть до стервозного характера. Он мило злится, мило хмурится и мило напрашивается на похвалу. Милая хищная очаровашка, острыми зубками оставляющая следы на его теле.       Но Энме не нравится принуждать. Юукэн ссаживает с колен старосту Хартслабьюл и встаёт, потягиваясь — от практически получасового времяпровождения, в течение которого ему надо было сохранять неподвижное положение тела, чтобы не спугнуть, мышцы, в особенности ноги, значительно затекли и неприятно покалывали.       Он хочет уже сказать: «В следующий раз» и «не загоняйся», «у нас куча времени» и «я дам тебе личное пространство, столько, сколько потребуется», «мы идём в твоём темпе», и уйти из общежития Хартслабьюл, чтобы не смущать Риддла, но Роузхартс явно не согласен с таким исходом событий: хватает за руку и тянет, отчего занемевшие ноги не выдерживают, роняет удивлённого Юукэна обратно, оплетает всеми конечностями и злобно шипит, посверкивая красными, почти бордовыми в приглушённом отсвете ламп, глазами.       — Прекрати сбегать каждый грёбаный раз, когда я торможу, кретин, иначе я сниму тебе голову с плеч!       — Я всё равно не умею колдовать, — по-привычке фыркает Юу и только потом улавливает основной смысл сказанного, — Риддл, я не собираюсь тебя принуждать, — сурово произносит он.       Роузхартс роняет голову, обречённо и гневно стонет ему в плечо и очень удачно заезжает острым локтем, отчего Энма морщиться и слегка пихает его в рёбра, чтобы придержал свой едкий темперамент.       — Какой же ты тупой, — Риддл кусаче целует его, прежде чем Юукэн успевает возмутиться, вытягивается поверх, запрещая двигаться, и сжимает запястья. Юу в любой момент может скинуть его одной рукой, поэтому подчиняется, — Ты не принуждаешь меня, дубина, ты останавливаешься, когда я залипаю на тебя. Я в восхищение от тебя, мне не так страшно продолжить, как понять, что ты снова уходишь, идиот.       Энма чувствует, как краснеет, когда Роузхартс не останавливается и продолжает-продолжает-продолжает говорить, словами заставляя умирать и воскресать всё внутри, отчего в грудной клетке разливается тепло и ещё одно какое-то тянущее, щемящее чувство, которое не получается интерпретировать, потому что голова забита только голосом Риддла и тем, как сильно он его хочет. Энма одновременно мечтает, чтобы он замолчал и прекратил доводить его и чтобы никогда не умолкал. Он же не железный, чёртов Роузхартс, ну чего ты добиваешься?       Юукэн широко лижет тонкую шею, слегка прикусывая, отчего староста Хартслабьюл сбивается, но не останавливается, описывая, насколько он в экстазе от вида мускулистых рук Юу с чёткими, сухими мышцами и сухожилиями, играющими при движении, на которых синеватыми жилами выделяются рельефные вены. Мозолистые от меча ладони с длинными, подвижными пальцами крепко и уверенно держат ручку во время написания чего-либо — абсолютно неважно чего, потому что Риддлу вообще плевать на текст, когда перед глазами у него маячит сдержанная энергия, готовая к действию — резкому, молниеносному, неудержимому. Мелкие шрамики украшают кончики пальцев. Кожа на тыльной стороне ладоней мягкая, приятная на ощупь.       Терпение лопается, как натянутая струна, и Энма затыкает старосту Хартслабьюл поцелуем, заставляя, наконец, занять рот чем-то важным, помимо слов, от который он готов скончаться на месте, особенно, когда Роузхартс переходит к описанию всего остального его тела и своих чувств и мыслей по этому поводу. Редко когда Юукэн может по-настоящему угадать, что творится в его голове, но зато он может сделать так, чтобы Риддл вообще ни о чём не думал. Он осторожно освобождает руки и ведёт вдоль тела, продавливая косые мышцы живота большими пальцами и надавливая на поясницу, останавливается на подтянутой заднице, сжимая. Староста Хартслабьюл меньше его по комплекции и ниже на полголовы, но ни в коем случае не мягкий. Конный спорт удерживает тело в его объятиях в тонусе, сотворяя одновременно расслабленную и собранную, гибкую и сильную структуру, приятную на ощупь, отчего из горла вырывается довольное урчание. Энма готов не выпускать его и носить на руках вечность, лишь бы чувствовать эти упругие мышцы. Возможность прикасаться к ним уже приводит его в восторг, поэтому Юу не отказывает себе и продолжает исследовать: нажимает, кусает, стягивает лишнюю одежду, обводит языком, превращает Риддла в полнейшей беспорядок, состоящий из прерывистого дыхания, тихих стонов и учащённого сердцебиения.       Роузхартс разрывает поцелуй и приподнимается на локтях, ловкие пальцы щёлкают пряжкой ремня и проводят по крепкому возбуждению Юукэна от основания до головки. Энма выгибается в спине, привставая на лопатках, и протяжно стонет. Риддл победно ухмыляется.       — Я наконец добрался до тебя, — глаза шальные, щеки горят, но староста Хартслабьюл не перестаёт азартно скалиться, будто выиграл национальный джекпот, только в лице одного-единственного Юукэна.       Юу фыркает, смахивая со лба налипшую челку, смотрит на возвышающегося над ним Риддла и возвращает ответную ухмылку.       — Как высокомерно. Скорее уж я добровольно сдался в твои коварные руки.       Роузхартс вскидывает брови, наигранно удивляясь, тяжёлое дыхание и всё ещё не слезающая с лица улыбка выдают его с головой.       — Высокомерно? — медленно, растягивая на языке, проговаривает Риддл, не замедляя движение рукой, вынуждая Юу зажать рот, чтобы не стонать так громко. К сожалению, они находятся в общежитии, чёрт бы его побрал, с как минимум полусотней студентов, и не могут позволить себе каждый раз выступать на бис. Шокированных взглядов Энме хватило в прошлом году во время зажигательной церемонии поступления. — Мне казалось, моё поведение не вызывает нареканий. Или мне надеть на тебя ошейник?       — Ты неисправим, — распалённо хрипит Юукэн и тоже распускает руки, с удовлетворённым отмщением наблюдая, как изменяется самоуверенное выражение лица Риддла на просящее. Брови жалобно заламываются, он толкается в кулак и несдержанно простанывает, всхлипывая, глаза в блаженстве закатываются, а по шее скатывается капля пота.       Юу испытывает непреодолимое желание впиться в приоткрытые губы, поэтому меняет их положения, придерживая Роузхартса за спину, усаживается, как в самом начале, из-за чего Риддл оказывается у него на бёдрах с закинутыми ему на плечи руками и широко раздвинутыми ногами. Энма не отказывает себе ни в чём: он захватывает манящие губы и соединяет оба члена, быстро проводя ладонью вверх-вниз. Староста Хартслабьюл болезненно шипит, надломлено ругается на него, дотягивается до сброшенной на широкую кровать одежды и выуживает оттуда тюбик, выдавливая смазку.       — Не думаешь, что так будет приятнее?       Его рука присоединяется, Риддл размазывает бесцветную, прохладную, гелеобразную субстанцию, и продолжать действительно становиться приятнее. Они синхронно двигают руками в такт отрывистых вдохов и выдохов, постепенно ускоряясь. Дурман въедается в плоть и кровь, овладевая остатками хмельного сознания, зубы сталкиваются, а дыхание сбивается окончательно. Желание становится терпеть практически невозможно: возбуждение всё больше подталкивало к краю, срывало предохранители и разбивало последние внутренние барьеры правил. Юукэн сдавливает чуть сильнее, и Роузхартс вскрикивает, дрожа всем телом от пробивающего импульса, прижимаясь к нему и кончая. Мышцы живота судорожно сокращаются, и Энма падает в нирвану почти сразу после Риддла, достигая кульминации через пару резких движений.       По ощущениям, проходит не несколько томительных минут, пока хаос в голове сменяется расслабленной ясностью, а долгие годы ожидания прозрения. Роузхартс кусает Юу за плечо и заваливает их на бок, умиротворённо потягиваясь на кровати. Открывать глаза и шевелиться решительно не хочется, но через марево накатившей неги Энма всё-таки слышит голос.       — В следующий раз возьму у тебя в рот, — говорит грёбаный Риддл, смотря в его широко распахнутые глаза, пока Юукэн умирает внутри, — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.