Рыжий ор

      Длинный мост через Волгу скрывался в тумане. Было раннее утро, потому ночь держала всё в своих объятиях мрака. Конец октября, уже холодно.       По дороге к большому городу ехал автобус, набитый людьми, и настолько, что стёкла запотели. Тишина в салоне, которую слегка разбавлял гул авто.       “Финальная репетиция. Главное не терять виду, главное не забыть подачу”, — вертел в голове некто из массы.       Среди настолько плотной толпы мысли становятся наиболее чёткими и в то же время твоё тело — единое целое в тесноте. Салон автобуса, залитый людьми, пронизан всеобщим молчанием и простым ожиданием конечной остановки. Нельзя выбиться, нельзя шевельнуться, а даже если как-то и выделишься, то люди, всё равно, вернут в общую атмосферу. Аки гипноз.        Это не злой замысел хитрых заклинателей толп, не коварная сплочённость пассажиров во имя покоя, а лишь спящие люди, которые забыли обо всём и, отдавшись автобусу, просто ждут.       “Хочу вечер. Сейчас освежусь и роль быстро к лицу приклеится. Эвфорион поэт и свобода, вот сейчас и освобожусь”.       Автобус в городе. Конечная.       Парень в простом чёрном пальто и с небрежным рыжим шарфом теснился и уже спешил на выход. Прохлада пронеслась по всему телу и приободрила после душного салона.       — Без десяти шесть… так… пробок нет… чисто! Можно гулять, — шептал вслух.       Актёр плавно направился по центральным улицам в сторону своего училища, перестав обращать внимание на холод. Лёгкие и шустрые ноги разгоняли тепло по телу.       Над городом начало подниматься солнце, в небе пробивался рыжий. Городские здания возвращали свои помпезные виды с барельефами, колоннами, скульптурами, лепниной и арками. Со всей этой картиной сочетались деревья, листья которых носили янтарные цвета и блестели от влаги. Рассеивался туман.       Сегодня будет пасмурно, несмотря на торжественное, но молчаливое солнце. Тёмно-серые тона сезона сплетались с грязно-рыжей и болезненно бордовой листвой.       Словно в заброшенном саду богатого готического поместья, где всё в каменных беседках и с засохшими деревьями, поражёнными цветами осени. Иссушённая земля, которая дрожит от ветра и пытается укрыться под опавшей листвой. Всё оголяется перед долгим холодным сном.

***

            — Игорь! Каким чёртом ты опаздываешь? Щас репетиция пойдёт! А ты ни крашен, ни одет! — хриплым голосом отчитывал препод.       — Да-да, Сергей Константинович! Бегу! — нёсся парень.       — Только попробуй во время не выйти! Я тебе всю стипендию обрежу!       Подсобка полна актёров. Опоздавший спешил к своему месту и уже перебирал краски в сумке. Кое-как намазался в своего персонажа, сверяясь с фотографией образца и уже напяливал костюм.       — Игорь, здарова! — окликнул знакомый.       — А! — встрепенулся. — Привет! — торопливо пожал руку Игорь. В спешке он случайно мазанул помадой по щеке.       — Ты это, аккуратнее. Не знаешь, где остальные? А-то меня щас старый придушит.       — А-а-а… да сам только пришёл! — пытался смазать свой косяк на лице.       “Ура, в случае чего, мне не одному достанется, вдвоём будет проще!”       — Эвфорион где? — раздался новый крик.       — Бегу! — ответил опоздавший.       Растрёпанный и с немного размазанным лицом актёр выбежал на сцену.       Свет от прожекторов рассеивал картину происходящего. Все тонули в своих репликах и мешались ролями. Шторы и деревянный пол были единственным чётким элементом сцены. Играла скрипка. Красным, жёлтым, коричневым и рыжим переливались ткани костюмов.       На сцене Игорь должен ощущать лёгкость. В такие моменты он пытался понять… нужно ли ему потерять своё "я", чтобы роль заняла пустое место, или же он должен был явить самого себя. Эвфорион загонялся, уходил всё дальше в эти мысли и искал тот самый аромат своего персонажа. Нужно было всего-то нащупать самые края, чтобы всеми чувствами ухватить манеру героя. И пока Игорь метался по сцене в танце со своими мыслями, быстро настала его реплика:       — Я в сказку жизнь свою обращу!       Выход из транса стал словно вырванным и насильным, но именно в этом Игорь и хотел найти ту самую свободу своего персонажа.       — Стоп! — раздался голос режиссёра.       Сцена остановилась. Актёры расслабились и с осуждением посмотрели на опоздавшего Эвфориона.       Недовольная особа, остановившая дубль, встала с кресла и с таким лицемерно невинным взглядом начала отчитывать:       — Где подача? Где интонация? Где акцент?! Вы понимаете, как должен звучать настоящий Эвфорион?       Игорь стоял, старался держать неподвижный вид.       — Эвфорион это сама поэзия! — словно запела госпожа зала, как арфа, но такая расстроенная. — Он слишком идеален… и настолько, что вся его жизнь это стремление к славе и подвигам! Потому! Его голос — самые чистые строки… А вы! — резко переменилась.       Ответа не последовало. Режиссёр села обратно, застыв в своём пожирающем взгляде бесконечного угнетения.       Новый дубль.       Всё те же цвета. Те же действия. Каждый шаг был строго расписан, каждая реплика в чётком тоне и каждое действие на своём месте. Только для зрителя там не было системы и для него это лишь красивый танец с намёком на что-то за ним.       Однако Эвфорион уже не был на своём месте. Его тактика испарилась. Он не понял даже, как смог так просто рассыпаться. Словно тебя парализовали и забрали всякую возможность что-то делать. И так он мог только ждать вновь момента своей реплики. Оставалось лишь надеяться на банальное закрытие глаз режиссёра.        — Я в сказку жизнь свою обращу! — снова проронил Игорь.       — Стоп!       И все замерли. Посреди тёмного, бордового, громадного зала, где сидели три костюма, витала немая строгость.       — Кого ты там, сказочник, обратишь?! — ещё раз раздался звонкий женский голос.       Режиссёр, как сама госпожа всей гнетущей пустоты большого зрительского зала. На этот раз она просто смотрела, сверлила своими чёрными глазами. Словно самозванец, всех обманывает своей строгой официальностью, а на деле — некромант, который призвал армию мёртвых и привёл сюда, дабы поглумиться над выступающими. И в особенности над провинившимся.        Иначе атмосферу в этом тёмном широком пространстве не описать. Вместе с пустым залом на Игоря давила и сцена. Но никто из актёров на него уже не смотрел. Они застыли и стали мёртвыми, выталкивая из своего представления слабое звено, которое побледнело и еле держалось. Всё словно заржавело и выцвело.       Будто все попали под чары режиссёра и потеряли свои эмоции. Ни намёка на то, что эти люди за сценой имели личную жизнь. Марионетки.       Душно. В прошлый раз была надежда на продолжение всей работы. Слова режиссёра давали понимание того, что ещё не конец. А теперь всё умерло и звало умереть Игоря. На самом деле это был крах. Актёр вспомнил: если есть хорошая критика от режиссёра — это приятно, если есть жёсткая критика — это поучительно, а если нет никакой критики — это полный провал.

***

      Игорь покинул Театр. Не смыв грима, не сняв своего готического и растрёпанного костюма.       Он был ни жив, ни мёртв. Он был ходячим олицетворением полного провала, который так во время произошёл в серый день осени.       Его обездвижили ещё там, на первом дубле. Но под конец, когда он не смог ухватиться за края роли, он потерял и своё “Я”. Ведь в момент такого открытого стремления к той маске можно совсем пропасть от любого толчка. Теперь это была не та свобода, к которой летел Эвфорион, а свобода, которая оставила ничего. Лишь пустота.       Холодный ветер и сырость на улице встретили его с распростёртыми объятиями. Хмурое небо принимало в общую картину, а город не замечал.       Куда брёл Игорь, он и сам не знал. Автобус в его село будет только ближе к десяти вечера, а сейчас было только шесть. Остаётся только терпеть.       Был вечер. Жёлтым светом горели старые фонари. Центральные перекрёстки со строгими и острыми зданиями грозились над Эвфорионом и его растрёпанным видом. Люди могли только бросить аккуратный взгляд и пойти дальше. Носились автомобили, проезжали трамваи.       Огромный город теснил своим темпом, теснил своими людьми, теснил своим видом.       Не замечая дороги, Игорь вышел к одной из самых оживлённых улиц центра, которая, к тому же, была ещё полностью пешеходной. Висели гирлянды, наполнявшие всё рыжим. Рестораны, кофейни, забегаловки переоделись в стилизованные под осень заведения.       Всё как-то странно пыталось придать меланхолии тёплый вид. Сделать уютной. Только это тепло и уют не по карману обычному студенту.        Однако тот самый рыжий цвет вселял странную жизнь. Она была лживой и не давала надежды. Но она была ярче привычной спокойной повседневности, таила какую-то драму и всегда игриво блестела. Она могла быть выше всего живого и грациозно смеяться над прочими временами. Но она всегда напоминала о серости своего сезона и была с ней заодно.       Рыжий никогда не размывал картину происходящего, а наоборот показывал границы своего присутствия. Он чётко себя являл в листопаде, лампах, закатах, вывесках города и мелькал всюду.       Рыжий напоминал последние силы всего живого, в которых были яркие грехи.       И посреди всего контраста вместе с тем самым рыжим раздался чей-то ор:       — ЧУ-У-У-У-У-У-У-У-ВА-А-АК!       Игорь очнулся от города. Обернулся и увидел, как к нему со всех ног мчится некто в чёрном одеянии, с маской Крика и ножом в руках.       В голове не было мысли о том, что это маньяк, а ведь нож — вещь не мягкая и далеко не уютная. Потому Эвфорион продолжал стоять и просто ждал, когда Крик к нему подбежит. Может будет и хорошо, если он его зарежет, дабы не пришлось ждать автобуса.       — ЧУ-У-У-У-У-У-У-У-ВА-А-АК! — ещё раз проорал Крик и остановился.       Он расставил руки, словно поражался трофею и осматривал его со всех сторон. А Игорь всё стоял и пытался понять, что тот от него хочет. Видимо его не зарежут, придётся выстраивать диалог.       — А… чем помочь? — спросил Эвфорион.       — Чувак! Шикарный костюм! Погнали со мной!       — Куда?..       — У нас сегодня день просто адовых рофляков! Почапали!       Крик схватил Игоря и понёсся с ним неизвестно куда вдоль улицы. Становилось как-то теплее, а от ветра будто свободнее.       Вдруг на пути показалась магазинная тележка, из которой сотрудник одного из кафе доставал последнюю упаковку пива.       — СЮДА-А-А-А! — вновь заорал сумасшедший. Он ловко свистнул уже пустую тележку и запихал в неё своего приятеля, который почти и не сопротивлялся.       — Куда?! — воскликнул вслед сотрудник, поспешив за ними.       Улицу заполонил шум погони и треска тележки. Эвфорион расплылся в недопонимающем лице и выпучил глаза. Прохожие, не менее удивлённые, сами по себе бросались с пути, а Крик ржал и заполонял всё своим искренним смехом. Эта пара выглядела как два байкера на мотоцикле с коляской.       Лица стали размываться в потоке, меняться. Всё больше появлялось людей в самых разнообразных костюмах, словно уличный театр.       Когда удалось оторваться, и сотрудник пропал, Крик сбавил скорости.       Не зная откуда, Эвфорион увидел двух подошедших, судя по всему, приятелей маньяка. Один был одет в полностью чёрный обтягивающий костюм и с тыквой на голове, у которой была вырезана нелепая рожица. Второй был тоже в полностью обтягивающем костюме, только салатового цвета, и по всему телу крепились какие-то датчики.       — Серый, ну чё за херь?! — спросил Крик. — Мы договаривались на призрака!       — Ну, блин-блинский. Мне денег не хватило, — с возмущением ответил салатовый парень. — А ещё так проще описывать.       — Лана, тебя итак не увидят.       — Чё за чел? — спросил тыквоголовый.       — Это ЧУ-У-У-У-УВА-А-А-АК!       — А-а-а-а! ЧУ-У-УВА… — заорал.       — Да рот закрой, задрало уже! — перебил Крик. — Эй, как тебя зовут?       Игорь опомнился и промолвил:       — Ну… Игорь.       — Да какой, блин, Игорь? Игорь так не выглядит, — язвил салатовый.       — Ну… Эвфорион.       — Еба-а-а-а! Кто?! — опять воскликнул Крик. — Фара? Эйфель? Фараон?       — Во! Рил! — перебил Тыква. — Фараон будет!       — Лана, харе! — продолжил маньяк. — У нас уже символов без пробелов 8560! Осталась примерно половина! Трогай!       Эвфорион всё так же плыл по течению и просто вливался в этот сюр.        Вдруг к этой четвёрке подошли две девушки-готы.       — А можна сфотаца? — спросила одна из них.       Крик дал молчаливое согласие и потянул к себе. Встал в позу, словно тот щас зарежет её. Вторая быстро сфотографировала и подбежала показать результат.       — Да ну блин-блинский! — возмутился салатовый. — Опять меня нет…       — Ты призрак, всё чётко! — возразил Тыква.       — Проехали! — выдал Крик и четвёрка поехала дальше по дороге.       Улица словно стала живее. Она наполнилась самыми разнообразными костюмами и атрибутами. Каждый сиял и выделялся по-своему, но все были одним целым праздником, который заразил город.       Вдруг компашке приглянулся один актёр в образе британского полицейского из девятнадцатого века. Он был в длинном чёрном пальто и с крайне высокой каской. Крик прельстился к Фараону и нашептал ему пойти выцепить ту самую каску.       Фараон не ответил, но салатовый и Тыква взяли его за подмышки и вытащили из тележки, подтолкнув к старомодному полицейскому.       Войдя, кое как, в настроение, Эвфорион легко приблизился со спины и быстро свистнул каску. Тут же владелец развернулся. Офицер максимально высоко поднял левую бровь, словно хотел заглянуть в душу вору.       — Я одолжу! — проронил Фараон и побежал обратно.       — Стоять! — закричал и начал свистеть.       Фараон вернулся к компашке, которая уже начала ржать на всю улицу. Шалость удалась, теперь нужно ещё грамотно отыграть.       — Вот! — передал каску Эвфорион.       — Э! Верни! — подбежал полицейский.       — Здравия желаю! — встал перед ним Тыква, отдав честь. — Чем могу помочь?! Кстати! Ваше? — протянул жетон полиции.       — Не понял!       — Блин. Вы обронили? — пристал салатовый, показав в руках свисток.       — Чё за приколы?!       — Ну вы растяпа! — подошёл Крик с пистолетом. — Не роняйте!       — А ну вернули!       — Да, лана-лана, офицер! Держите.       Компания вернула все вещи. Страж британского закона начал проверять и перебирать карманы. Однако его смутило одно лишнее — нож Крика.       — Прошу прощения! Это уже моё! — выхватил маньяк.       — А у вас что там? В карманах, — язвительно спросил офицер.       Крик вынул из своего одеяния пакетик с чем-то белым.       — Ой…       — Хе-хе! Учитесь! Шкеты! — съехидничал полицейский.       — Блин… ща… погодите секундочку, — остановил его маньяк.       Крик засунул руки в карманы поглубже. Затем продолжил выкладывать всё остальное: самокрутки; ещё несколько пакетиков с белым порошком; потом пошли кубинские толстые сигары; грибы самых разных цветов; пакеты с травами; откуда-то колба, десяток зажигалок и ещё несколько ампул неизвестно с чем.       — Э-э! Колба моя! — забрал Тыква.       Перед полицейским разложили всё добро. Он встал в ступор перед арсеналом Пабло Эскобара в чёрной мантии. Как будто не моргал и просто глядел на всю картину. Искал некий смысл или нечто упущенное в свои годы.        — Блин-блинский, господин офицер, вам ещё чего-то? — спросил салатовый, прикуривая откуда-то взявшийся кальян.       — Да нет… — неуверенно ответил.       Компашка опять залилась смехом и растворилась в дыму турецкого кальяна, оставив бедолагу со всем кладом.       Предстала сцена.       На ней стояли две чёрные рясы. Одна буддистская с рыжей мантией, вторая католическая, более строгая и с золотыми пуговицами. Два монаха о чём-то дискутировали, попутно читая молитву. Казалось у них исповедь-батл или покаяние-версус, что-то в том духе.       Тут же им приглянулся Эвфорион, после чего они указали своим схватить его.       — Ни жив, ни мёртв! — гласили оба.       А тот, смотря на служителей божьих, поддался их доводу. Игорь был так же поникшим с небольшой долей отчаяния в глазах. Ему стало интересно, что сыграют те.       — К пустоте! В небытие есть истина, в небытие нет греха! Отпусти всё, оставь эго… — пропевал буддист.       — К богу! Покайся! Ты близок к искуплению! Чистилище твоё — сея вечер, — строго наставлял христианин.       — Мне свободы бы…       — Она рядом! — одновременно произнесли.       После оба сцепились в яростном споре, заливая друг друга песнями-молитвами. Это было настолько громко и эффектно, что вокруг собралась толпа из самых разных лиц в своих образах сегодняшнего вечера. Они начали в такт их песни качать головой и в моментах так её закидывать, словно те устанавливали связь со вселенским благом и божьим гласом.       Но тут на горизонте предстал Тыква. А за ним… армия… армия мёртвых…       Целая стая из скелетов. Вернее силуэтов этих скелетов, ведь их тени были самых разных форм, у кого покрупнее, а кто тоньше.       — Вот оно! Чуваки! Они вас и спасут! — выставил указательный палец прямо на священников Тыква. — Вперёд!       Скелетное братство завыло и завопило всевозможными визгами, понеслось в сторону служителей божьих.       А те, завидев толпу, познали свои силы и ауру настолько, что буддист начал левитировать да подальше от улицы. Только христианин такое воспринял не по-христиански, а потому ему оставалось только молиться…       — Всё, трогаемся дальше, ещё 2 арочки те над, — вернул Фараона в родную гавань Тыква.       Тройка и Игорь зашагали дальше.       “Пустота? Покаяние? — думал Эвфорион. — В пустоте можно откинуть себя и добиться свободы… а в покаянии её обрести”.       Мысли сбивали. Вернее прохожие. Задумавшийся Игорь стал часто биться об плечи прочих.       — Эй, блин-блинский! — окликнул салатовый.       — А?       — Ты, блин-блинский, чё уплыл?       — Да нет. Думаю просто.       — Ща проще будет. Чекай, блин-блинский.       Салатовый без особых усилий поднял актёра над головой и расположил того в горизонтальной позе.       — А-А-А-А-А! Чел летает! — кто-то заорал в толпе.       Почему-то ярко-салатовый костюм с электроникой никто не замечал. Но Игорю было без разницы, ведь теперь он не сбивался с мыслей.       Он мог парить над полчищами костюмов и найти свой ответ. Да, было всё просто, нужный ответ всегда являлся в самый последний момент. Но всё-таки его было не отличить. Тогда на сцене с режиссёром он и не понял, выбрал ли он предназначенную ему роль или своё собственное лицо.       Можно было и абсолютно просто сказать, что сейчас ему дают последние шансы, чтобы понять самого себя.       Тогда Эвфорион спустился и стал идти увереннее. Расправил плечи и выходил вперёд. Чувство гордости так и наполняло его походку. Удар. Авария. Не успел он войти во вкус, как что-то сбило. Это был ниже ростом чумной доктор. Его походка оказалась более уверенной, словно исполнял экзотический танец на ходу, энергично двигая во все стороны своими бёдрами и плечами.       Врач с вороньим носом снял шляпу и сделал лёгкий поклон, потом продолжил свой бренный путь.       Тут Эвфорион разошёлся. Словно вошёл в поток. Не зная на каком основании, он решил явить с этим своё актёрское мастерство, чтобы прямо сейчас на практике отличить ответ.       — Умираю! Воздух! Воздух! Астма! — заорал Фараон на всю улицу.       Вновь поднялся шум. Моментально потерпевшего окружил люд.       — Врача! Врача! — продолжал вопить.       Чумной далеко не ушёл, а потому троица поспешила за ним и взяла под локти. Через несколько секунд его поставили над Эвфорионом, словно единственное спасение.       — Ах! Доктор-доктор! Мне нельзя умирать! — словно запел. — У меня ни семьи, ни жены! Ни богатств, ни дома! Дайте только жить!       — Сирота! Спасите же его! — поддакивали трое.       — Вы бы знали! Я не видел свет! Я не знал ни жизни, ни смерти и не ведал о ценах сущего! Мечтать мне только остаётся! Да играть! Играть и играть!       Все словно сливались с улицей. Становилось размыто. А Эвфорион всё больше и больше лил, как в последний раз:        — Дайте хоть ещё возможность! Биться сердцу моему машинному-фальшивому! Чтоб мог я дальше себе лгать! И чтоб однажды! Чтоб однажды! Нет!.. — задыхался и пытался ухватиться за последние слова. — Не однажды! А сейчас-сейчас! — глаза его стали словно стеклянными. — Я в сказку жизнь свою обращу!       Последний выдох наполнился чистым стоном. Он заворожил всю осень. Если господство серого неба так красочно засыпали рыжие обрывки, в которых сосредотачивалась последняя жизнь, то Эвфорион стал самым живым явлением этой предзимней агонии.       Кто же всё-таки сыграл роль? И была ли та самая роль? Был ли персонаж? Можно ли было его вообще найти? Да, казалось, что всё просто и это был кто-то, кем можно тогда назвать личностью, что вобрала и то и другое. Но было ли то важно? Эвфорион сгорел самым ярким пламенем осени. И он сыграл великолепно.       Игорь очнулся и с чистой улыбкой посмотрел на всех. Только в тот момент чумной доктор сам не выдержал и решил прилечь.       — Чё? Погнали дальше? — спросил Крик.       Фараон побрёл дальше. Эпизоды сменялись. Расплывался свет. Вертелся рыжий. Сыгранный спектакль из самых разнообразных образов не должен был завершиться счастливым концом с отпущением. У теряющего все живые цвета мира конец отдаёт последние и самые яркие краски. В них был весь страх, гнев, скупость, жадность и прочая грязь, но вместе с ними и самая чистая искренность. И это давало искупление. Но после подкрадывалась пустота...       Так и настала ночь.       Да только и та сменяется новым светом.       Игорь проснулся уже на остановке. Разбудил гул его автобуса. Наверное, нужно было ехать обратно домой, чтобы немного прийти в себя.       Кажется, на деревьях не осталось ни одного листа.