Кровь гордых клинков

Яблоко, сук и яблоня – все от единого корня, из одной земли, уснащённой человеческой кровью.

В.Я.Шишков, «Угрюм река»

Тисс стеснённо опустилась в кресло, подобрав бирюзовый подол, и робко, словно пробуя, глянула на Веллору — отчего-то каждый раз при приходе сюда в груди у чародейки начинало скрестись чувство вины. Ро’одская императрица носила эсшайские наряды, и в патриотичном жесте всё же было больше практического смысла: просторные платья не сковывали тела.  — Как ты? За прикрытыми веками женщины промелькнуло раздражение. Росшая со сроком несдержанность расстраивала Веллору — Тисс догадывалась об этом и смутилась ещё сильнее от того, что лишний раз растревожила её чувства.  — Всё так же. — Уклончиво, ёмко и лишь с одной трактовкой — не годной ни для уточнения, ни для комментариев.  Сыгранная летом свадьба блистала и громыхала, роилась пестротой титулов, лиц и рас. За звеневшей золотом круговертью крылась судорожная, но целенаправленная спешка — причин её чародейка до сих пор не понимала: одни смутные догадки проскальзывали, не подводя ни к чему, засев в мыслях занозой.  Кишевший гостями дворец затих лишь спустя неделю. Когда поток торжеств схлынул, пережитое выплюнуло Тисс в реальность — слишком выразительную, резкую и нескладную. Казалось, Боги бросили на землю кучку несочетаемых глифов. Ещё и листья не успели пожелтеть, как Веллора забеременела. Чародейка догадывалась, какие средства могли стоять за этим. — Ты ведь поедешь со всеми? На днях, в честь праздника урожая, был запланирован выезд в императорские угодья под столицей.  — Да. Хоть поначалу Его Величество был против. — Веллора сощурилась, поджав губы, и добавила, уже сменившись в лице: — Распорядилась приготовлениями для Элимир.  Замечание вышло нарочито коротким и бесцветным, и это была ещё одна тема, которую хотелось обойти: Тисс знала, что с новоприбретённой падчерицей у Веллоры не ладилось. Поначалу Элимир принимала её с воодушевлением и радостью, но одним Богам известно, что успела нашептать девочке перед отъездом сестра, заменившая ей мать.  Фоэльх эя Эйни ни за что не отпустил бы в Эсшай младшую дочку. В день отлёта Лаимир девочку даже не вывели на официальную церемонию. Элимир плакала истошно, дико, дёргаясь от рыданий всем тельцем. Лишь к вечеру, обессилевшая, опухшая от слёз, она обмякла в крепком сне на руках у Тая.  — Тисс, ты слышала что-нибудь про смерть Маэльмаса?  Маэльмас эя Квэль служил главным дворецким приёмного крыла — той части дворца, где обычно вилась придворная знать. Эльфа обнаружили в покоях мёртвым, развалившимся за столом перед разбросанными бутыльками, — светские круги долго смаковали подробности того, как дворецкого довело его тайное пристрастие к полузапрещённым грибным порошкам и настоям. Но новость уже изживала себя, и при дворе всё чаще обсуждался предстоящий праздник, а не скандальная, но в остальном ничем не примечательная смерть лорда.  — Нет. Лекари вынесли заключение. — И всё же интерес Веллоры явно не был праздным. — Думаешь, за этим стоит что-то ещё? Женщина пожевала губу. Руки её, прежде спокойно лежавшие на подоле, напряглись, прижались к груди и животу. Это продолжалось мгновение, а после Веллора расправилась в кресле, устроив руки на подлокотниках.  — В этом дворце чаще всего умирают не просто так.  — Я, признаться, тоже думала об этом. Но поверь, это не оно. — Оно убивало изощрённо, с выразительным почерком (вкусом, если угодно), который Тисс научилась различать — насмотрелась против воли. Однако — чародейка исподтишка глянула на Веллору — вполне возможно, что со сменой статуса менялась осведомлённость в иных вещах. По женщине было не разобрать.  — Принц как-то это комментировал? — Нет. — Тисс отряхнулась от вопроса, ощутив свою поспешность — такую, которой было не укрыться от Веллоры. И действительно: та ожидающе смотрела на чародейку. — Тай вообще не упоминал эя Квэля. Веллора простучала пальцами по подлокотнику кресла — глухие удары затухали в бархатной обивке — и протянула: — Как удобно делаются дела в Ро'од: гибель принцессы, покушение на принца, загадочные смерти во дворце — стоит времени чуть пройти, как всё быстро забывается. Видно, короткая память людей заразительна.  Нераскрытые подробности покушения на Тая внутренне раздражали Тисс злым негодованием, однако он молчал и чародейка, уже наученная, не лезла со своим любопытством — чутьё настойчиво твердило, что в этом вопросе оно было не просто неуместно, но и вовсе опасно. И всё-таки от сказанного Веллорой отчего-то стало неприятно, кислый ответ подступил к языку, однако подспудный компас, раньше всякой цельной мысли указывавший ей, что должно, а что нет, наставлял чародейку — молчи. И Тисс смолчала.  В сознание её натужно, против воли продиралось: Веллора, жена Фоэльха, родит, династия Эйни пополнится новой звездой и если это будет мальчик…  Туманность будущего, и без того скрытного по своей природе, становилась ещё непроглядней и гуще. Из определённого в ней проступал один лишь страх, промозглый и постыдный, в котором перед самой собой Тисс призналась не с первого раза. Этот страх прочно осел в её душе в ту ночь, когда она нашла Тая лежавшим на садовой дорожке, а к её туфелькам бежал чёрный ручеёк. Губы Тисс пробормотали: — Можно ли всё это забыть? — Посмотрим, Тисс. — В голосе Веллоры обнажилась усталость. — Посмотрим.

***

Усыхали дни. Со спины Нариальма Тисс осматривала столицу и её окрестности: потускневшие, поржавевшие, кое-где с уже проступившими остовами лесов, лишь сосняки проглядывали озёрцами вечной зелени. Воздух вокруг Шаинвэда был напитан влагой водопадов и дождевых туч, чьи брюха вспарывались о горные вершины, осыпаясь на город то картечью, то мелкой моросью. Летунский наряд Тисс тяжелел, обрастая слоями, и она хмуро натягивала перчатки из прочной кожи, трижды или четырежды проверяя упряжь. Нариальм фыркал, мелко поматывая хвостом и переступая с лапы на лапу, чёрное веретено зрачка направлено прямо на Тисс. Он был на удивление послушен: чародейке хватало лёгкого нажима руки, одного слова, порой даже тени мысли, но полёт его был хлёстким, заломистым, с виражами, от которых у Тисс закладывало уши и ломило затылок. Она кружила над столицей до тех пор, пока в ранней темноте не зажигались сигнальные огни Площадок.  Дни шли, будто кто-то отщёлкивал ножом кусочки щепы от бревна: один, второй, третий… Щелчок, ещё один. Тисс озиралась по сторонам: ро’одский двор теперь не прежняя мозаичная масса, где ей было не различить ничего, теперь каждое лицо — отдельная единица и у каждой единицы свой вес. «Какой?» — гадала Тисс, стоя на возвышении у трона и всматриваясь в подходивших на поклон аристократов, когда они поднимали свои лица перед императором. Эльфы, дварфы и люди находились в тронном зале, стояли у кромки ведущего к трону пути, ссыпались в кучки, стоило церемонии закончится — и тасовалась, тасовалась колода.  Время щёлкало. Живот Веллоры рос, волосы её тускнели. Тисс смотрела на императрицу — на эсшайскую аристократку, леди эя Вэдтри, на сестру королевы! — а вокруг змейками шуршали, шипели слухи: «А вдруг мальчик? Новый принц. Сын, сын, сын… Что же Его Высочество Тай? Ещё один принц», — они росли и множились, как сорняки на бесхозном поле, будто никому не было до них дела. И пока чародейка смотрела по сторонами и слушала, в голове её проносилось: этот — за, этот — нет, этот — за…  Щелчок, щелчок, ещё один.  Тисс осознала эту мысль с удушливым ужасом, остервенело и беспощадно накинувшись на себя: как ты, эсшайка, докатилась до этой сортировки?! Но руки её помнили страшный жар его крови, гладкий изъян шрама, и Тисс сглатывала своё негодование, запихивала его себе в глотку, и шире и глубже расходилась пошедшая в груди трещина.   Ведь от неё ожидали службы — той самой, особой. Обычно чародейку расспрашивал лорд эя Квинтарго, приподнимая брови и звуча невыразительно, но вместе с тем высокоморально-порицательно, как академский лекарь, стоило обратиться к нему с жалобой на задержку женских дней. После рассказов голова Тисс болела так, будто меж костей вбивали клинья, а во рту было гадко, как если бы она изливала отборную базарную ругань, а не делилась с земляком сведениями, добытыми у ро’одского принца.  Чего-то сверхценного узнавать не удавалось: Тай — слава Богам! — не делился с ней деталями своих дел. И Тисс не спрашивала первой. Но если подобные темы и затрагивались, то он говорил обыденно-спокойно, так, словно слова его не были отшлифованы до идеальной подгонки друг к другу: в ровных фразах не было уколов, второго дна и какой-либо опасности — ни для него самого, ни для Тисс, узнай вдруг кто посторонний полутайную государственную информацию. Слушая его в такие моменты чародейка безбожно краснела, желая кинуться ему на шею с малодушной благодарностью и одновременно не смея поднять на него взгляд.  Лишь однажды Тай заговорил с ней об этом.  — Тисс, я знаю, что ты проводишь многие часы в посольстве. Понимаю, почему ты это делаешь, — мягкий ровный голос был кристально недвусмысленен, за доброжелательностью не крылось ничего, кроме понимания, о котором он говорил. Но Тисс в момент стало неуютно на его коленях. — Я скажу, а вернее повторюсь, лишь раз: помнишь, что я сказал тебе той ночью, на границе в лесу? Я наследник престола и останусь им. Это моё намерение неизменно. Тебе ясно? Полагаться на твёрдость голоса не приходилось, однако на заданные подобным тоном вопросы нельзя не отвечать. Тисс сипло выдохнула:  — Да. — И тут же извернулась из его рук, спрыгивая на пол.  Внутри раскачивалось скрипящее, травящее душу и разгоняющее мысли чувство. Заламывая руки, Тисс прошла к окну — из двойных стёкол на неё глянула пара наложенных друг на друга отражений — и упёрлась взглядом в пересечённый руслами Мьянэль и Эгвинуэ хребет Переломленной горы. Из-за спины донеслось:  — Тогда же я озвучил другое намерение, которое касается тебя. Оно так же неизменно, но я дополню его: я хочу видеть тебя рядом с собой, Тисс.  Больше он ничего не сказал, а чародейка промолчала, яро жмурясь — вдавливая обратно в себя ослепительную, ядрёную радость. 

***

Бесконтрольно и неумолимо разрасталось то, чего Тисс не смела называть даже в мыслях. Оно уносило её в неуправляемый полёт, в котором она не могла ничего поделать — лишь наблюдать.  В его глазах были запрятаны все оттенки зелёного: вешняя зелень, листва зрелого лета, тёмная роскошь бессменной хвои, цветущие воды озёр, долгая вечерняя заря над горизонтом — лишь свет и настрой его духа решали, что они явят миру. А ещё его глаза могли темнеть, напитываться чернотой, как это делает лес перед грозой, — так бывало, когда он злился или хмурился, и меж соболиных его бровей прорезывалась морщинка. Видя её, Тисс тянулась замазать её пальцами, губами. Она любила гладить и целовать его лицо.  Он часто и подолгу думал: молчаливо, упираясь кончиками пальцев в висок. Читал, как только выпадала возможность, пил крепкий травяной отвар, привозимый с юга империи и называемый чаем. Просыпался обычно очень рано, вставая сразу же, не нежась в постели, — разве только Тисс, тёплая и разомлевшая от безмятежного сна, не тянулась к нему, не обнимала наощупь, чтобы вернуть к себе: тогда он сдавался мгновенно. Не терпел беспорядок в личных вещах, держал их в аккуратности и без помощи слуг. В редкие спокойные часы за дверьми покоев снимал перстни и камзол, оставаясь в рубашке из мягкого льна, чаще белой, иногда зелёной.  Глаза у него лихорадочные, жгучие — Тисс невыносимо и жутко смотреть в них, невозможно оторваться. Она металась на раскалённых простынях, захлёбывалась стонами, пока его руки крепко и жадно мяли её тело: налитые груди, белые бока, крутые бёдра. Взгляд Тая был тёмен, полон невыразимого, когда он цепочкой поцелуев спускался от её рта ниже, к плоскому животу, задерживаясь губами на мягкой коже под пупком, почти у самого лона. Тогда Тисс пробивало незаметной глубинной дрожью — исток у неё был непонятный, нутряной. Тисс вспоминала о ней с благоговейным трепетом, но страшилась её, не любила думать о ней.  Как и о минутах, когда они, ещё не разъединившись, лежали после близости — особенно если его разгорячённое тело покрывало её нерушимой тяжестью — в эти моменты ей было сытно, полно, её охватывало чувство, сродни тому, что возникало в небе, — ощущение необъятной широты мира, которую она может встретить с гордо поднятой головой, не боясь. Тисс было страшно от подступавшей неотвратимости, проглядывавшей из-под этого бесстрашия. 

***

Из Эсшая прибыло две роты пехотинцев и счастливая весть: Её Высочество Лаимир понесла. Император Фоэльх торжествовал, отослал в Лиарлию двух летунов, чьи седельные сумки пухли от золота и драгоценностей, и устроил пир во дворце. Тай сидел по правую руку от отца, Тисс — по правую руку от Тая, крутила верёвочкой салфетку на коленях, нет-нет и поглядывая наискось на императорскую чету. Разные до невозможности — какая злая насмешка Богов свела их, чья воля? Он, с выбеленной тенистостью лесов кожей, с лицом острым, угловатым, хищным, и она, румяно-золотистая, которой шла бирюза прибоя — но прежде, прежде, лишь с тусклым следом теперь: растущая в ней ро’одская кровь забрала и это. Тисс посмотрела налево — вот же он, полезный взгляд со стороны! — и видела иссиня-чёрные волосы, высокие скулы, бледную, как стоячий лунный свет в лесной прогалине, кожу. И сердце щемило тонко, надрывно.  Продиктованное приличиями время закончилось, и Тисс почувствовала лёгкое касание к коленке, прежде чем Тай поднялся, кивнул отцу и Веллоре. Два цепких взгляда полетели в него — он смотрел прямо, немигающе. У Тисс кололо стопы, колени были тряпичные — и когда успела ноги отсидеть? — пока она вырастала рядом с ним, оплетая рукой подставленный локоть. Пиршественный зал был полон, спина чувствовала насыщенное присутствие десятков гостей, пока они с Таем спокойным шагом шли к высоким малахитовым дверям.  Метель лизала стрельчатые окна коридора, залитого жёлтыми лужицами света от ровно горящих факелов, дышалось сухим чистым запахом камня. Бесформенный гул зала отступил, наткнувшись на свистящий вой за стёклами. Тай прижал к себе плечо, стискивая её ладонь, Тисс крепче обхватила пальцами его руку. Путь до его покоев был безмолвен.  Всё видимое внутри было обложено бархатной темнотой. Еле слышное заклинание, сушёный лепесток календулы стёрся трухой — и стенку чаши облизали пламенные языки, подпевая им, жёлто и задорно задрожали свечи.  Тай подхватил её руки, поднёс к губам, и Тисс казалось, что щекочущая, колюче-тёплая магия так и не излилась из её пальцев до конца. Она потянулась на цыпочках, чтобы поцеловать его подбородок, и мягко опала обратно, притираясь щекой к груди.  Тай обнимал её. А за окнами всё выла, выла метель. 

***

На востоке империи вспыхнул бунт. В торговом городе Эрукх вместе с женой и детьми был зарезан градоначальник и его приближённые, эльфийские кварталы разгромлены, а власть захвачена разбойниками из пустынных поселений. Тревожно-смакующие шепотки разносили по коридорам дворца то, что не было объявлено в тронном зале: говорят, на главной площади города толпе скинули обезглавленные тела убитых, в лоскутах содранной кожи; говорят, что их головы подвесили за уши на стены дворца; говорят, что из эльфийских домов не утихая звучали женский плач и крики.  Лорд Айнлот утянул всех в посольство. Тенерли хмурилась, морщила бровки, перебирая пальцы, чародейка скованно опустилась на стул.  — Красное или белое, леди? — посол отщёлкнул крышку сундука, плотно забитого бутылками. Тисс с Тенерли отказались, на что лорд эя Квинтарго пожал плечами, наполняя единственный кубок, и отсалютовал им.  — Держитесь крепче, будет непросто. — Лорд уселся в кресле и продолжил, смакуя слова: — Но как же занятно. И радует глаз.  Тенерли пробило раньше Тисс: — Боги, лорд, о чём вы? Там же погибают эльфы! — Это несомненно прискорбно. — Скорбь лорда Айнлота жила лишь на словах и на лбу с деланными морщинами. — Но имперцы сами виноваты в этом, их предки связали себя с дикарями, не слушали предупреждавших их. Такова плата.  Губы Тенерли кривились и подрагивали, как и её грудь. Тисс разжала кулаки, отвернувшись от Айнлота, и спросила в пустоту: — Что будет? Наблюдавшая за всеми тремя Веллора сидела, подперев подбородок. Глаза её бодро поблескивали, слова отскакивали живуче: — Проблемы на востоке случаются не впервые и будут решаться, как обычно. Император Фоэльх отправит военачальника с солдатами и драконами. — Женщина выдержала паузу. — Но лорд эя Квинтарго прав в том, что сложности могут возникнуть. На этот раз общее положение несколько… напряжённое.  Тисс сглотнула густую слюну. Остаток дня вышел размазанным и слякотным, как раскисшая после дождя дорога, и закончился непродолжительным ужином в посольстве, после которого чародейка ушла в крыло принца. Усидеть в своих покоях не удалось, и Тисс направилась к Таю, но замялась под его дверьми — что-то тревожно мутило душу, затягивало мысли и движения.  Как и всегда, её встретили укутанный прозрачными занавесями полумрак и запахи бергамота, кедра и лаванды. В чашах на беломраморных постаментах сухо искрилось пламя — единственный здесь звук. Крадучей поступью Тисс прошла вглубь, найдя Тая в прилегавшей к спальне комнате. Он сидел в кресле и оторвал пальцы от виска, вскидывая на неё лицо: его матовый взгляд медленно прояснялся, собираясь из рассеянности на её сцепленных руках. Тай молча протянул ей открытую ладонь, и Тисс опала ему на колени — так падают оземь после бесконечных пеших переходов, только у Тисс гудели не ноги, а голова. Огладив его плечо, она замерла, с закрытыми глазами вслушивалась в дыхание и стук сердца, приложив ухо к его груди. Тишина заливала душевную тяжесть, но та продолжала тлеть подпалённым торфяником. — Что будет? — Тисс повторила свой вопрос — рефрен этого дня.  Тай вытащил из её волос гребень, скреплявший пряди на затылке, и запустил пальцы в локоны, принявшись монотонно поглаживать голову.  — Ситуацию нужно разрешать не откладывая. Я отправляюсь на восток вместе с Ша’арнезом. — Тисс с жадностью вслушалась в тихий будничный голос, резко схватила его руку и заглянула ему в глаза, неверяще смотря в спокойное лицо.  Тай перевёл стиснутую чародейкой ладонь ей на щёку и погладил знакомым Тисс движением — она видела его, она совершала его сама, задабривая взвинченного Нариальма.  — Тисс, мне не впервой… — Чародейка оборвала его, качая головой и раздражаясь на попытку залить ей глаза мнимым спокойствием, дешёвыми утешениями, на которые поведётся только глупец. В прошлый раз он подавлял бунты, не рискуя оказаться не единственным сыном. Его положение и правда… напряжённое.  Тисс не выдержала и скривилась, натыкаясь мыслями на услышанные слова.  — Когда?  С протяжным выдохом с Тая облупившейся краской ссыпалась невозмутимость — лицо его посерело, на нём проступили усталость и безвозвратное, выжженное до костяка принятие, от которого в груди у Тисс что-то оторвалось с мясом и ухнуло вниз.  — Послезавтра. Завтрашний день отведён на сборы.  Запорошенный день подмигнул насмешкой, и Тисс нашла себя в неотвратимом послезавтра — оно было припудрено редким снегом, рассеянным светом белёсого неба и быстро издыхающими, вполголоса разговорами. Камень широкой аллеи, ведущей к Площадкам, бледнел, затягиваясь снегом. Они стояли у ступеней крытой веранды, выстроенные по линеечке церемониала: Его Величество Фоэльх — с положенной вытесанной суровостью, коршуновым выражением лица, Её Величество Веллора — невозмутимо-строгая, с руками, сложенными таким образом, что они поддерживали укрупнившийся живот, Её Высочество Элимир — с поджатыми губками и опухшими глазами, державшаяся нарочито серьёзно, и она, леди Тисс эя Вэдтри.  Происходящее виднелось ей, как из объектива подзорной трубы. Вот император обнял Тая — жест полнился театральной искренностью — и, кажется, что-то сказал ему. Вот Веллора протянула ему руку, и Тай быстро поднёс её к губам под лаконичное, безукоризненно-светское напутствие. Вот он присел перед Элимир, и та бросилась ему на шею и долго-долго не отступала, опустив руки, лишь когда Тай прошептал ей что-то на ухо, поцеловав напоследок в щёку. Вот он перед ней, взял в свою ладонь её заледеневшую руку, пока Тисс глядела на него во все глаза, — всё, что они могли позволить себе.  Его горячие губы согревали ей пальцы, а глаза не отпускали её глаз. Казалось бы, Тисс нагляделась, насмотрелась, заучила каждую черту его лица — взглядом, пальцами, губами — но всё равно не могла насытиться, словно не нацеловала, не наобнимала, не напиталась им за последние две ночи. Разве можно набыться вместе впрок?  Они не разрывали сцепившиеся взгляды и касание очень долго — так, что это становилось неприличным. Тисс старалась, выговаривая онемевшими губами: — Да хранят вас Боги… — И потеряла его тепло.  Она застывши смотрела за ним, даже когда его зелёный плащ скрылся у Восточных башень, а следы стёрлись белым, будто его нога и не ступала по уходящей к границе с небом тропе.   Тисс уже шагала в пропасть: лиловое море рябилось отблесками заката, резал уши хлёсткий ветер, а она летела на острые скалы — тогда чародейка сама решилась отдаться воле судьбы, промыслу Богов, неумолимой вероятности и пойти навстречу двум возможным финалам: к Нариальму или к своей смерти. Безумный прыжок был решением единственным, вынужденным, но её решением. В нынешнюю же бездну она спрыгнула не сама. И вот Тисс сучит ногами и руками, барахтается и летит, летит, летит — или висит? — в пустоте, которая переливается мозаикой неисчислимого множества вариантов её падения. И она не может сделать ничего.  Тисс эя Вэдтри — боевой маг, первая эсшайская летунья, сопровождающее посольство лицо, фаворитка принца — не могла сделать ничего. А кто она, в общем-то, такая, чтобы сделать хоть что-то? Политический ноль, полный ноль, который смотрит полезным взглядом со стороны — со стороны наследного принца Ро’од Тая эя Эйни.  Или же на стороне Тая?

***

Присутственное место было освещено парой канделябров, по углам прятался полумрак. Завалившись на подлокотник софы, Тисс рассматривала подпотолочное окно, разделённое надвое клином наметённого снега. На другом конце, под свечами, сидела склонённая над вышивкой Тенерли, Веллора дремала в кресле у стола. В косом скудном свете лицо у неё землистое, с трясучей в бугорках, как у дрожжевого теста, кожей. — Завтра совет. Вполне возможно, что император отправит на восток ещё летунов.  — Тисс обернулась на твёрдый тихий голос — Веллора, оказывается, не спала. Но глаза были всё так же закрыты.  Второе по счёту подкрепление. Тисс фыркнула: — Своевременно. — И очень удобно.  Не считая Ша’арнеза, с Таем отправились три летуна, была поднята восточная войсковая часть, в которой с прошлого бунта выросла доля эльфов и дварфов.  Вслед за Эрукхом беспорядки докатились до города Фижа, стоящего у медных месторождений. Перебив управляющих дварфов, бунтовщики захватили карьеры, обустроили в них лагеря, куда стал слетаться подобный им сброд, и распространились по Долине холмов — так и растекалась по востоку империи флегмона мятежа. Четырёх драконов перестало хватать ещё полмесяца назад, что было очевидно всем, но разговоры о дополнительной силе зазвучали недавно, когда в Шаинвэд прибыла леди эя Вальд. Тай прямо просил у отца поддержку.   — Некоторые имперки поговаривают, что принц Тай специально запрашивает подмогу, чтобы стянуть к себе больше воинов. — Легко и невзначай. Ровно так же она могла бы рассказывать, как оконфузилась какая-то леди, облившись на празднике вином.  Тенерли почувствовала взгляд Тисс, повернула к ней румяное лицо: оленьи глаза широко распахнуты, губки колечком сложились в смущённое «ох». Она отставила своё шитье.  Ах, всадить бы сейчас все эти иголочки в её беличьи щёчки! Веллора приложила ладонь к лицу, потирая переносицу. Тисс бросила взгляд обратно к окну, чтобы не видеть сжавшуюся Тенерли, не встретиться с глазами Веллоры. Изнутри поднималась знакомая волна, лизала пламенем грудь, звеня в ушах кровью, бурлением и рёвом, перехватывала дыхание — кажется, будто всё её существо собиралось вокруг единственного желания крушить всё вокруг.  Нет, не только её — её и Нариальма.  Тисс даже не сжала кулаки — лишь надавила пальцами на грудину и тихо попрощалась, как только Тенерли принялась менять нить.  Разве может каждый день становится хуже? Всё хуже, хуже и хуже. Должен же быть предел? Коридоры были безмолвны и темны. Тисс шла по ним торопливо, и взгляд цеплялся за каждую выемку в стене, каждый угол, где валялась скомканная темнота. А не таилось ли что-то под ней? Чародейка опустила руки к тайным карманам подола, ощупывая мешочки с компонентами, но как они помогли бы? Магия не спасла её от Сумрака и от подтапливавшей имперский дворец темноты не спасёт.  Не спасёт, не спасёт…  Она прошла мимо своих дверей.  Отогнав служанок, Тисс разделась сама и упала в белые простыни, сгребая под себя подушку, зарываясь в неё носом и пальцами. Её кедрово-лавандовый запах был слаб, она быстро стала влажной и скрала в своей тиши звук его имени. Скоро должно было прийти очередное утро. 

***

Утро того дня вышло удивительно погожим: успокоился порывистый ветер, всю ночь визгливо обтачивавший о стены дворца свой язык, по небу плыли рябые бахрома облаков, на корке осевшего снега перекатывались древки солнечных лучей, и воздух был холоден, даже резок, но не морозной, а утвердительно-пряной резкостью подступавшей к своим правам весны. В тот день Тисс нашла предел, дальше которого не заходит никакое «хуже». В тот день во дворец пришла весть о смерти Тая.  На крупном медном прииске под Фижей бунтовщики обманом заманили воинов в шахту и подорвали её. В результате взрыва никто не выжил.  Взрыв. Тисс глядела стеклянным рыбьим взглядом и говорила, как рыба: рот открывался и закрывался, но звуки из него не исходили. Губы Веллоры шевелились, чародейка наблюдала за ними — это должно было что-то значить, ей что-то говорили.  Никто.  Она ступила на палубу дворцового коридора, переваливалась с ноги на ногу, пока вокруг качались придворные, и все взгляды были обращены на неё, и никто её не замечал.  Не выжил… Топтавшийся на настиле Нариальм наблюдал за ней настороженно, без просьб пригибаясь в нужные моменты. Звякнула застёжка сбруи, хлёстнули, перекидываясь, крепления седла, щёлкнул ремень — Тисс справилась со всем очень-очень проворно, очнувшись, лишь когда лезвие встречного ветра стало давить из глаз слёзы, выхватывая воздух из-под носа. Она гнала дракона прочь. Прочь от громадины дворца, от разлинованной столицы, от лощёных пригородных усадеб — прочь, прочь! Нариальм едва приземлился, даже крылья не сложены, когда Тисс отстегнула ремень, скатилась на ягодицах по чешуйчатому боку и упала на каменистый берег. Так и не вставая с четверенек, она выпустила первый всхлип, выдохнула — сначала горло обрезал холодом удушливо-влажный воздух, а потом крик. Прокатываясь по схваченному льдом озеру, он опрокинулся о грохот водопада, рассыпался, смолотый бурлящим потоком. А после рёв поседевшей воды затих под натиском рьяного, громогласного, пробивающего до костей рыка: Нариальм подхватил плач Тисс, запрокинув к небу пасть — в ней извивались ломаные молнии. Дребезжащий битым хрусталём крик вплетался в голос гроз, камнепадов и бурь.  Чародейка обратила лицо к небу, с ненавистью глядя в слепящую прозрачную синеву, давясь вдохами и исходя колючим воем, который обкладывал крупом горло и корчевал рёбра.  С вершины безысходной боли её столкнул холод: скованное тело жгло и кололо, лежавшие перед глазами руки казались бессмысленным дополнением к нему. Дневной свет до неё не доставал. Тисс шевельнулась шарнирной куклой, поднялась на негнущихся ногах, выбираясь из-под расправленного крыла. Янтарный глаз следил, как она приближалась, ковыляя, и скрылся под веком, когда чародейка приложилась лбом к чёрной чешуе носа.   Как это ни парадоксально, но Тисс никогда не теряла. В Эсшае, где война затронула почти каждую семью, знали, что такое гибель, понимали, как это — оплакивать тех, кто был бесконечно дорог, кто улыбался тебе, чьё тепло ты чувствовал. Тисс эя Вэдтри всю сознательную жизнь провела с отсутствием, а не с потерей. Но он, Нариальм, точно знал, каково это — терять. Теперь знала и Тисс. Теперь она его понимала. В Гнездо они вернулись поздним вечером.  — Прости. Прости, прости, прости меня. Прости... — шептала она, уперевшись лбом в подставленную морду. Гладкая чешуя была сырой и холодной, как и щёки Тисс. Отчего-то с языка не сходило одно это слово. Позади сдавленно откашлялись. — Леди, прошу прощения. — Тисс замолкла. Нариальм тихонько зарычал. Может, оно исчезнет? Но за спиной снова заискивающе протянули: — Не угодно ли леди вернуться во дворец? Её Величество приглашали вас к себе. Боги! Тисс порывисто втянула воздух — шмыгнула, почувствовав, как по стенке глотки потекла склизкая солоность, и прошла мимо отшатнувшегося слуги. Не спрашивая, она направилась в давно облюбованный Веллорой Лесной зал: проводить всё время в эсшайском посольстве императрица по ясным причинам не могла, а свои покои, соседствовавшие с императорскими, использовала исключительно для сна.  Тисс угадала. Отогнанные императрицей фрейлины просеменили к выходу стайкой перепёлок, огибая чародейку, которая рассматривала вырисовавшееся ей навстречу лицо Веллоры. Тисс обнаружила себя ввалившейся в кресло, посмотрела на всученный в свою руку кубок — из него тянулся пыльный, землисто-сладкий травяной запах. — Тебе поможет, — ровно сказала Веллора, медленно усаживаясь в кресло напротив. Тисс поднесла кубок ко рту, пригубила — на языке остался выразительный, ни с чем не сравнимый вкус тех моментов, которые не забывались, как бы этого ни хотелось.  — Ты ведь понимаешь, — слава Богам, она звучала без обходительной мягкости, какой обкладывают беседы с безутешными. Или со скорбными душой, — что это всего лишь слухи. Они потянулись от слуг, которые побывали сегодня на городском рынке. Плебс там болтает всякое. Наши эльфы уже выясняют, откуда пошли эти слова. Верить можно только тому, что с востока приносит во дворец леди эя Вальд. В кубке пульсировали круги: зарождались в точечке почти по центру, расширялись и таяли, пожранные стенками сосуда — так чудно и дрожаще. Тисс моргнула раз, второй. — А император? — голос её осип. — Он что-нибудь говорил? Веллора выдержала паузу, словно вымеряя ответ, но заключила лишь: — Нет.  Тисс вскинула голову, натыкаясь на упорный хризолитовый взгляд. — А что ты сама думаешь? — Что нужно дождаться Кинэльмир и официальных новостей. Тисс смотрела на Веллору, будто только сейчас узнавая её — её прежнюю. Из-под отёкшего лица, из-под усыпанной камнями тиары и слоистой золотой парчи проступала та женщина, которая наставляла её, как передать шпиону послание, которая обставила ро'одца в спонтанном состязании на стрельбище, которая отравила Аттафира эя Нанталя за то, что на него упала лишь тень подозрений, представлявших потенциальную угрозу для Эсшая. Чародейка сощурилась. — Я не об этом говорю. Тяжёлый вздох — и привидевшаяся Тисс женщина втянулась обратно, покрывшись усталостью. — Тисс... Чародейка встала — хотелось быстро, но вышло неуклюже — хлопнула о столик кубком и, не отрывая от него глаз, замерла в поклоне. — Хорошего вечера, Ваше Величество. И пошла прочь. В полом отгороженном сознании прописной истиной проявилось: на этой дороге она была одна. Если не считать Нариальма, то теперь она и вовсе была одна. Снова одна… Камень стен истёрся в пыль и развеялся, галереи, коридоры отдалились, растворились, оставляя Тисс плыть по зыбкости в никуда, пока в расчерченном временем иномирье она шла в крыло принца. Там её никто не встретил. 

***

Мир был освещён свечным огарком: мерцало совсем крошечное пламя, но и его было достаточно, чтобы в стороны разбегались тени — и чем дальше огонёк, тем больше, тем смутнее тень. Вот он загорелся, и чародейка понимала, что она скребёт о тарелку, кроша запечённое с овощами мясо, рядом Айнлот, Тенерли, а между ними — лязг приборов и мельтешащие глаза на постных лицах. Вот свет вспыхнул снова: Тисс скрупулёзно выводила — вниз — буквы на копии отчёта в эсшайскую канцелярию — вверх — и смотрела — вниз — на имперского эльфа с пыльно-соломенными волосами и крысиным лицом, которому не терпелось увидеть посла эя Квинтарго — точка. Тисс вспомнилось, что это младший лорд эя Квэль, который служил заместителем главы казначейства и примелькался ей в той сортировке: был из тех, кого она пометила как «против».  Вот огонёк зашёлся в предагональном рывке — в нём натужно тянула жилы, съедала душевный опад опаляющая надежда: а вдруг, а если, это же не подтверждено, не подтверждено… Тисс лежала с уже закрытыми глазами, но жмурила их сильнее, до боли, — в разряжённой выси ослепительной надежды не пробыть долго — и проваливалась обратно, утопая в глухом тёмном ничто, в котором её ждало отупевшее, набитое просоленной паклей чувство в груди. А потом Тисс снова подсекало на лесе мучительной надежды.   Очередной виток вытолкнул её у дворцовой часовни. Тисс долго мялась у порога, скусывая корки с губ, смотрела в щёлочку приоткрытых золочённых дверей — за ними стоял свечной запах и готовая разродиться эхом ладанная тишина. Они ждали чародейку, приняли бы её, но что-то загораживало ей дорогу. Извечный стыд — громоздкая многоликая куча, слепленная из чувств-уродцев, повернулась к Тисс фальшивостью, бесправием, виной: сподобилась, приползла предательница — неверящая, эгоистичная, вероломная...  Тисс протолкнула себя вперёд, приглушая каждый шаг. Из тёплого полумрака, разбавленного кротким ровным светом свечей, навстречу ей выросли образы Двенадцати. Боги безмолвно наблюдали со своей выси, как она опускалась на колени, так и не подняв бескровного лица. В голове оживали строки древних текстов: хорошее образование обязывало знать высокоэльфийский, на котором говорили жрецы и Боги. Чародейка зашептала молитвы: они славили Богов, возносили их величие и просили о милости — и Тисс сбивчиво проговаривала их от одной к другой, будто боясь не успеть. Будто страшась, что её, так долго пробывшую равнодушной, Боги не услышат.  Строки иссякли, оборвались, оставив её в опустевшем пространстве мыслей. Лишь потрескивали оплавившиеся до половины свечи. Тисс резко, почти зло провела ладонями по щекам — мокро. И тогда: — Прошу… — Голос сорвался, сломался.  Они полились — нестрогие, горячие, рваные, не приправленные оборотами высокого языка, а пропитанные страхом и отчаянием — слова. Тисс умоляла Лату не забирать его к себе так рано. Молила Нарру о мудрости, чтобы вела его. Просила Эйрру осветить звёздами его дорогу. Слова текли, как кровь из раны — горячие, неостановимые — рождались в глубине отчаявшегося сердца. Тисс не впервые тонула в беспросветной немощи: бывали дни, когда осознание её топило девушку в глухой тоске, но чародейка уже не припомнила бы, когда она, сталкиваясь со своей беспомощностью, обращалась к Богам. Сейчас же впервые за долгие годы Тисс говорила с ними не на языке жрецов, а на своём собственном. И впервые по-настоящему боялась, что её не услышат.

***

— Леди эя Вальд! — Голос Тисс прозвучал пронзительно и резко, зато его точно услышала шагавшая от Площадок летунья — Кинэльмир обернулась, остановившись.  Чародейка подобрала полы тяжёлого плаща и засеменила по мокрой дорожке. В ногах путался подол платья.  — Приветствую, леди эя Вэдтри. — По лицу Кинэльмир ничего нельзя было понять.  Тисс даже не скрыла неровное дыхание, не остановила исковерканные мучением брови.  — Ну что? Что там? Кинэльмир не стала терзать её вступлениями: — Принц Тай жив. До нас дошли лживые слухи. Восстание подавлено, он занимается наведением порядка. — Летунья поджала губы, будто хотела добавить что-то ещё, но промолчала. Выдох Тисс слился с порывом ветра. Грудь распирало, словно кто-то перерезал стягивавшие её верёвки.  Кинэльмир извлекла из-под кожаного нагрудника сложенный пергамент с печатью и вложила его в ладонь чародейки, на мгновенье — так, что могло и показаться — сжав её руку.  Тисс склонила голову:  — Благодарю вас, леди.  Летунья возвратила поклон и ушла в сторону дворца, а Тисс осталась стоять под мелким дождём и закрыла глаза, запрокинув голову к небу. Лёгкая морось налипала на кожу, сквозь веки пробивался почти молочный свет пасмурного дня, до носа доносились запахи напитавшейся талой водой земли и мокрого камня — странно, как сегодня всё вокруг пахло особенно ярко.  Тисс поправила волосы и лёгким шагом направилась к крылу Элимир. Маленькая принцесса была наказана, лишена сказок, игрушек и товарищей по играм: толкнула сегодня Веллору на прогулке в саду. Спесивого взгляда Тисс было достаточно, чтобы стража пропустила её в покои принцессы. Девочка сидела на полу у кровати, поджав коленки к груди, трепала растерзанный поясок платья и глянула на Тисс исподлобья, когда та опустилась перед ней на корточки, заглядывая в глаза.  — Ваше Высочество, — прошептала Тисс. Веки у Элимир были воспалённые, красные, глаза слёзные, но детский румянец и припухлость покрыты настом семейного выражения, которое делало её невероятно похожей на отца. И на брата. — С востока прилетела летунья. Тай жив.  Тисс, не удержавшись, завалилась на спину — Элимир кинулась ей на шею, обняла, едва ли не душа. Такая маленькая, а уже столько силы. Девочка прижалась к ней, и её хныканье затухло где-то на груди у чародейки.  — Всё хорошо. Тай жив. Он скоро вернётся. —  В носу у Тисс свербело, а руки мелко подрагивали, стоило ей зарыться пальцами в волнистые чёрные — совсем-совсем как у него — волосы. Щёки промокли. — Он жив. 

***

Тай вернулся не скоро. Та плоть империи, что переродилась в самозло, восстала против своего же тела, паразитируя на нём и губя его, была достойна лишь одной меры — неотложной, бескомпромиссной и радикальной. Зачинщики и подпевалы допрашивались — со всей тщательностью, с применением лучших средств. Каждое селение обыскивалось: беглых бунтовщиков казнили сразу же, на глазах у жителей. Запущенная иерархия местных элит перетряхивалась, прореживалась, на постах удержались лишь те, кто не потворствовал мятежу. И чтобы молодая опара не вывалилась за хрупкие границы установленного порядка и в бездействии не проигрался закон не терпящей пустоты природы, на освободившиеся места назначались лояльные эльфы, дварфы и люди.  Равнинные просторы по ту сторону Гэлдон были обширны, а методичность и основательность, необходимые для исправления последствий, требовали времени. Тисс покорно ждала.  В ней оттаивал рассудок, клял её, недальновидную бесхитростную тетёрку: оступилась, повелась, сломалась. Большая ошибка, опасная и бестолковая, самоубийственная ошибка — добровольно изъять себя из светской круговерти, выпасть из дел: вечное колесо никогда не останавливается, и если ты глуп настолько, чтобы, поддавшись своему скулежу, перестать двигать его, в итоге окажешься смолотым.  Тисс встраивалась обратно, подбирала себя, упаковываясь в корсеты ро’одских платьев, светское благодушие и лощёную скромность — ту самую, которую мало кто мог себе позволить, выглядевшую, по меркам чародейки, дорогой, но безвкусной вещью. Однако Тисс примеряла её на себя, с кроткой полуулыбкой встречая оформленную дежурными речами симпатию одних и опрокидывая бесстрастным — посильно не высокомерным — выражением злобную досаду других. И это, кажется, работало.  В один из дней, когда жалкие сугробы жались к земле под силой отряхнувшегося от облаков солнца, в галерее ей встретилась леди эя Нанталь. Аирив крайне любезно пригласила Тисс прогуляться по дворцовому саду, стелилась шёлковой лентой, не вплетая в кружево болтовни уколы или изящные скабрезности.  Императорский Дом возместил Нанталям стоимость призыва, добавив, кажется, угодья с хорошим лесом под Ливиянаном. И, как знала Тисс, Тай приплатил значительную сумму сверху — уже от себя лично. А ещё отец Аирив занял пост старика эя Гуджана, став главой купеческой гильдии. Оттого её доброжелательность не настораживала, во всяком случае, не сильно.  — Я не стану утверждать за всех, — губы Аирив чуть подёрнулись остротой, арочные брови вздёрнулись, — но скажу то, что слышу в замке своего Дома и что думаю сама: мы очень рады, что ужасные вести оказались жестокой ложью и Его Высочество жив и скоро прибудет в столицу.  Имперка живо сверкала оливковым взглядом. Тисс помолчала, переваривая взошедшее в себе торжественное и тяжёлое чувство, и неспешно отвесила: — Благодарю, леди. Полагаю, принцу будет приятна искренняя радость за него.  Сказанное оставило неприкрытое удовлетворение на лице Аирив, лисьи черты смягчились расцветшими на щеках ямочками: — Рада, рада слышать, леди эя Вэдтри. И позвольте: если вы найдёте свободное время, то моя матушка была бы счастлива принять вас на ужине в нашей городской усадьбе.  Тисс сдержала невесёлую усмешку, принявшись поспешно размышлять: отказать — грубо, а идти в дом женщины, для которой она оставалась убийцей её племянника…  — Я хотела дождаться возвращения Его Высочества и пригласить вас, но он наверняка будет очень занят. Передадите ему приглашение? — подхватив падавший в тишину разговор, продолжила Аирив.  — Непременно, — заключила Тисс, не мигая.  Откланявшись друг другу, леди разошлись. Чародейка неспешно двинулась обратно ко дворцу, чувствуя, как отпускало плечи и спину.  Кто есть кто? Кто за кого? И да помогут ей Боги — снова, потому что Тисс не знала наверняка, кому из обозначившихся сторонников можно было доверять. А между тем круг её доверенных лиц состоял из — смешно сказать — двух имперских служанок, причём одна из них являлась пойманной шпионкой. Протяжное эхо пережитого твердило чародейке, что и эту хлипкую опору может выбить при первой возможности.  Предчувствие её не обмануло. Однажды в вечерний час, когда дворец замирал перед переходом в ночь, Брунга привела к ней зарёванную Олл. Сердобольность ли, чувство ли вины сподвигнуло дварфийку помочь предательнице, Тисс не разобрала, но оказалось, что лорд Айнлот со скандалом выставил служанку из посольства, обвинив ту в краже аграфа.  — Леди, клянусь, я не крала, не крала я, — причитала эльфийка. Глаза её были сырые, веки и нос — красные, точно обваренные. — Видать не видала я эту застёжку. Лорд вообще давно… — Тисс нахмурилась на повысившийся писклявый голос, но девушку уносило: — … обвинял меня. То блюдо плохо вычищено, то камзол прожжён, то платье не доглажено. Выпроваживал меня, к комнатам не подпускал, а потом гневался, что не прибрано. Леди, перед Двенадцатью готова клясться, это не… Чародейка вскинула ладонь, которой прежде потирала лоб. Отослала Брунгу. Служанка под её взглядом замерла, даже дышать стала тише, а Тисс, как крышку у кипевшего котла, удерживала задорное чувство, прямо как в детстве перед новой заумной игрой.  Взметнулось было сомнение: кем она возомнила себя, куда лезла? — но чародейка задушила мерзкий голосок: раз задумала, надо вести дальше.  — Послушай меня, Олл… Расторопная эльфийка поселилась в столице, подрабатывая в домах зажиточных горожан, и снимала сносную комнатку в оживлённом квартале возле Лотков. А у Тисс теперь были свежайшие новости.  Народное брожение, потрескивавшее в первые недели бунта, стихало: говорили о грядущей летней ярмарке, выясняли у знакомых, на какой из недавно открывшихся мануфактур больше платят — оставшиеся без заказов оружейники, бронники и кожевенники смекнули очень скоро и кто сам, а кто, разорившись, под поводьями лордов-дельцов или богатых ремесленников перестраивал свою работу, производя товары для жизни более мирной. И, как рассказывала Олл — чуть запинаясь, говоря об этом, точно сознаваясь перед госпожой в проступке, — в последние дни оживились так называемые императорские ставки, точно кто-то подбросил в костёр сухой хворост: под винные испарения таверн и праздную рыночную болтовню народ живо спорил на звон медяка, кто родится у императора — сын или дочь. Тисс слушала об этом с заледенелым бешенством.  Вылущивать важное из рассказа Олл, сбивавшегося под конец зажёванной скороговоркой, было непросто, а оставаться невозмутимой, слыша иной бред, — Боги! вот же идиоты! — откровенно сложно.  — А ещё говорят… — Служанка мелко мотнула головой, озираясь, и зашептала: — Там, под Фижами, на прииске-то этом проклятом, где нашего принца чуть ли не… Ой, простите, простите, леди! Боги милостивы! Вот, да… Говорят, до тла там всё сожжено, напрочь. Но пожарище, говорят, не от взрыва разошлось. Мол, сначала был взрыв, потом затихло и уж потом полыхнуло. И говорят, — Олл зазвучала совсем глухо, вперив взгляд в носки башмаков, —  бунтовщиков там переубивало. Страшно они выглядели, очень страшно, как сучки все переломанные.  Тисс не сдержалась — закатила глаза, вложив в руку Олл увесистый мешочек. Любят же глупцы плести небылицы, а ещё большие глупцы их повторять. Просиявшая эльфийка рассыпалась в благодарностях, уверяя, что в следующий раз она снова прибудет к госпоже с чем-нибудь интересным. Чародейка в этом не сомневалась.    

***

Задний план толпы был рыхлым и несуразным, как содержимое нижних полок и дальних ящичков шкафов, — Тисс лавировала между лордами третьестепенной важности, юрко извиваясь в плотном душном говоре, и, наконец, пробралась к дверце пропускной комнатки одной из башень. Стоявший на страже лорд Трад поприветствовал её и одобрительно крякнул, пригладив бороду. Она не стала выходить на посадочный балкончик, чтобы не нервировать драконов, решив выждать внутри. Ноги носили её по узкой тёмной комнатке — два шага к одной стене и обратно — пальцы подныривали под манжеты рукавов, а разделённое с Нариальмом чутьё подрагивало: скоро, скоро… Вот Тисс окатил прилив горячего восторга. Мгновенье спустя пол чуть задрожал, за стенами эхом пророкотали друг за другом приземлившиеся драконы. Сердце заколотилось. Она кинулась вперёд, стоило только полосе света прорезаться в стене.  Тай.  Вдох оборвался резким рывком, клацнули зубы, сомкнулись вокруг руки. Тисс хотелось петь и кричать, но она бы не смогла — целовала его с такой крепостью, что было больно губам.  Тай. Её слепил полумрак комнатки, чёрный шёлк волос, сыпавшиеся на лицо поцелуи. С губ-улыбки легко-легко, воздушными лепестками майских снегопадов слетало: — Тай... Он стиснул её крепко, и Тисс остро чувствовала, как о грудь билось разыгравшееся сердце и дрожащее мелким смехом дыхание. Тай притёрся щекой к её виску, порывисто вдохнув, а после медленно, словно через силу, оторвался от Тисс и приподнял её лицо навстречу своему. — Ки аа а'раоэль тиссу. Наконец. Чародейка боялась сморгнуть его, как сладкий, ускользнувший перед самым пробуждением сон, как чудесную мечту. Ища и боясь найти, Тисс всматривалась в него, но страх не сбывался: то же лицо — перелёт чуть обшершавил кожу, те же глаза — видно, что уставшие, и то же их невыразимое драгоценное выражение, направленное на неё. Отняв руки от его плеч, чародейка принялась поглаживать его лоб, скулы, подбородок. Тай улыбнулся и, не сдержавшись, прервал её занятие — наклонился, втягивая Тисс в новый поцелуй.  Дверь деликатно приоткрылась. Из-за неё появился Ша'арнез. Отстраниться от Тая, перестать смотреть на него потребовало единомоментного усилия воли, но и после этого с лица Тисс не сошла улыбка. — Я очень рада видеть тебя, Ша'арнез. Летун так же искренне улыбнулся ей, тактично отведя взгляд от них, всё ещё стоявших в объятиях друг друга.  Снаружи громыхнуло фанфарами и звучными трубными раскатами. Тисс рассеянно подумала о том, что попалась в протокол, правилами которого бездумно пренебрегла, не выжидая на положенном, несомненно почётном месте. Тай оправил ей подмятый рукав платья.  — Наследный принц может позволить себе немного задержаться. Иди, Тисс, иди. Ухватив последнее касание его ладони, чародейка вышла, быстрым шагом прошла позади подобравшейся толпы, на подходе к императорской семье напоровшись на острый зелёный и пронзительно-резкий серый взгляды. Но довольно скоро они метнулись к лестнице на конце аллеи, когда голос толпы ожил под аккомпанемент музыке — ро'одская знать приветствовала своих героев. Церемония запустилась. День проносился смазанными полосами, как на ярмарочной карусели: цветасто и громко, с дурнотой и головной болью, из-за которых конечное катанье вытягивалось канителью. Вот Тисс подхватили придворные дамы, уволокли на открытую веранду, где заливались лютни и флейты и уже текло лёгкое вино, — коротать время перед вечерним пиром. Чародейка чуть ли не свернула голову, глядя вослед Таю: его ожидал император, позволив сыну лишь короткую отсрочку, чтобы оправиться после перелёта. Внутренне вызверившись, Тисс пожелала отправиться в пропасть всему и вся, что мешало ей последовать за ним.    Им с Ша’арнезом удалось улучить немного времени. Тисс слушала его с жадностью и страхом. Выдох сбился, изойдя грудным свистом, когда рассказ дошёл до событий на приисках под Фижей. Ей было известно, что Тая тогда ранило, но удушливая паника жгла чародейку, пока Ша’арнез дополнял её знания, очевидно утаивая подробности, чтобы пощадить её. Единственное, на чём лорд не стал заострять внимания, но что из писем Тая знала Тисс: если бы не Ша’арнез, ему бы пришлось гораздо, гораздо хуже.  Аметистовый взгляд напротив был по обыкновению прям и твёрд, тёмное лицо покрыто тенями, которые, казалось, всегда следовали за ним из Ардзанга. В мгновенном импульсе, в настоявшемся порыве Тисс обняла лучшего имперского летуна, своего наставника, его приближённого, тёмного эльфа из Дома Гэнеш, который тоже знал, как чувствуется его кровь на собственных руках. Тисс обнимала его, свирепо жмурясь, — пропущенный сквозь витражи свет растягивался дымчатыми лучами, которыми светились подземные кристаллы. За спиной Ша’арнеза стоял Ардзанг.  Их прервала Элимир, которая пожелала видеть леди эя Вэдтри и в не принимающей никаких пререканий манере приказала отобедать с ней. Принцессу распирало от радости: она носилась по саду, егозила, утягивала фрейлин и Тисс в игры, в конце концов начав капризничать и канючить, что ей хочется к Таю. Чародейку так и тянуло ляпнуть, что ей, в общем-то, тоже.  День доходил тягуче, густея прозрачно-синим вечером, схватываясь пахучим воздухом, и всё никак не мог покрыться темнотой: долго зеленовато белел восток, долго в дворцовом саду мерцали фонари, не стихали музыка и крики. Но он наконец обернулся ночью последнего месяца весны — хмельной, лютой. Из открытых окон тянуло резкостью свежей зелени, серебрилась кромка пепельной луны, а в чёрной тьме мерцали, перемигивались звёзды — топазовые, золотые, алмазные — целая россыпь опоясывала небо. Но Тисс не было дела до звёзд небесных, ей не было дела вообще ни до чего небесного.  Они едва ли не вбежали в его покои. Не ясно, кто из них набросился первым: он ли, проведший часы личного разговора с императором, она ли, державшаяся в свете. Тисс колотило. Её впечатало в стену, а губы горели и немели, когда он накинулся на неё. Стон — не важно чей, протяжный, рокочущий, перерастающий в рык. А дальше сознание покрылось дурным туманом.  Под руками у неё старые шрамы, свежие шрамы под корками-рубцами, запечатывающими его кровь. Он убил тех, кто дерзнул попытаться пролить её.  Тисс стонала и целовала Тая крепко-крепко.  Он убил предателей. Он убьёт любого, кто встанет на его пути.  Тай брал её на кровати отчаянно, голодно, почти зверски. Тисс изводилась, пылала, но не могла толком шевельнуться в тисках его рук, он держал её крепко — впаялся, вплавился в неё. Тисс могла бы просить ещё и ещё, но её рот был занят. Тисс могла бы молить, но сейчас она не знала ни одного слова: слова исчезли — в ней осталось лишь то, что они блёкло и ограниченно выражают.  Тисс хорошо. Тисс почти больно и совсем не страшно. И когда Тай замер на ней — в ней — Тисс всецело и абсолютно правильно. 

***

Время пролетало выпущенной стрелой.  Казалось, каторжная весна иссушила её, оголила нервы: Тисс спала дольше положенного, поднимаясь с трудом, и сокрушалась по всякой неприятности с несоразмерной остротой. Ей было спокойно лишь рядом с Таем. Чувство голода, заглушённое теми страшными днями, будто отыгрывалось за всё время: аппетит у Тисс был отменный, и хотелось ей больше не привычной рыбы, хоть её и всегда подавали к столу, а птицы и мяса.  Они успели съездить в Ардзанг: тёмные эльфы активно включились в торговлю с Эсшаем, устроив в своих горах съезд купцов и дельцов. Тай решил отправиться лично и взял Тисс с собой в качестве эсшайской представительницы — решение необходимое и, к вящему неудовольствию лорда Айнлота, который и шагу не ступал от Веллоры, единственно возможное.  Она присутствовала на каждом совете и приёме, сидела по правую руку от него — об неё обтачивали взгляды злословы и завистники, в чьих глазах кололось неприкрытое знание о том, благодаря каким «трудам» Тисс занимала своё место. Она выносила это, не изменившись в лице. Перед ней лебезили лизоблюды, надеявшиеся выторговать через неё благосклонность принца. Она прохладно, со сдержанной улыбкой принимала их старания — вдруг всё же пригодятся, но помнила старика-предателя эя Гуджана. И как ни удивительно, Тисс не встречала осуждение в женщинах Дома Гэнеш: Эзгана, Ва’ада и Ганра были всё так же отстранённо-прохладны, но чародейка не ощущала от них ни презрения, ни снисхождения.  В подземельях дни и ночи были неразличимы, и время в пещерах чувствовалось по-иному: оно перетекало кристальными рисунками калейдоскопа, чудно искажалось, одновременно бесконечное и скоротечное. Несмотря на извороты восприятия, сон Тисс был полноценным и спокойным. Должно быть, шли на пользу ардзанские источники — чародейка читала о целебных свойствах местных вод: перед сном они с Таем подолгу нежились в горячем бассейне в его покоях (в выделенных ей комнатах она не провела ни единой ночи). В кровати Тай укутывал её, мягкую и распаренную, прятал от сквозняка, шепча ласковые глупости, от которых в груди разливалась щекотка, как от молодого вина.  Его тело непоколебимое, обжигающе горячее — Тисс водила по нему руками и никак не могла насытиться: целовала плечи, ключицы, шею, перебирала волосы, ласкала губами каждую чёрточку его лица. Сумрак Ардзанга льнул к нему, ложась тончайшим батистом, подчёркивал алебастровость кожи и антрацитовый блеск глаз. Чёрные узоры ночи были сотканы из его голоса, взгляда и имени.  Пару раз они летали с Нариальмом. Сначала Тисс тревожилась, её грыз мнительный голосок опасений: вдруг она не справится, вдруг причинит ему вред?.. Но крылатый строптивец в последнее время был очень послушным, даже кротким: в полёте держался плавно, без резких винтов, не рычал, не плевался молниями, припадал к земле, давая ей удобно спуститься. Пофыркивал и косился из-за плеча на Тисс, когда она с благодарностью гладила его лапу, но вёл себя, как приличный воспитанный дракон. Махровые склоны гор синели, вторя небу, а открытое море, ловя последний свет заката, сверкало звёздами, пока настоящие звёзды сонно перемигивались в бескрайней выси. Они летели в ней. Тисс щурилась, прислоняясь затылком к плечу Тая. Глаза становились влажными — из-за ветра, конечно же, из-за ветра. Тай обхватывал её со спины, сцепив ладони у неё на животе.  Тисс и не подозревала, что такое можно чувствовать — много, полно, необъятно, что её сердце способно столько вобрать в себя. До сих пор она была знакома со слезами боли, страха, гнева. Там, в бесконечной синеве, разлитой между морем и небом, Нариальм и Тай познакомили её со слезами счастья.

***

Накануне вечером Тисс с Нариальмом налетались вдоволь. Солнце скатывалось за горы, как выжатый до капли апельсин. Запад пропитался его терпким сладким соком, и в предместьях Шаинвэда плескался вольготный вечер — один из тех, надышавшись которым, засыпаешь крепким насыщающим сном. Именно им спала Тисс, в тягучей утренней дрёме отбиваясь от Тая, ловя поцелуи через раз. Сквозь карамельную истому полусна она распознала лишь его приглашение к обеду, пролепетав, что непременно придёт, и уже не застала последнего поцелуя — в макушку. Утро у Тисс вышло праздным и поздним — почти до неприличия — но и она никуда не спешила, на этот раз увлекшись подготовкой к выходу. Общему благодушию способствовали удобное платье и севшие ровно по ноге новые туфельки, и чародейка плавным ходом влилась в погожий день. Время до обеда ещё оставалось, и по дороге из своих покоев к канцелярии Тая Тисс сделала петлю из части сада, примыкавшей к его крылу, в общий дворцовый сад и уже возвращаясь обратно. Путь её лежал по редкой молодой рощице, пристроившейся на ровной площадке, густо поросшей сочной травой — подстриженной и ухоженной. Лужайка была занята и чем-то заставлена, с неё донёсся оклик: — Тисс! Тут же вспыхнуло желание ускориться, но чародейка остановилась, чтобы развернуться и направиться к лужайке. В конце концов, проигнорировать значило проявить непочтение. Под лощёной зеленью скрывалась вымоченная ночным дождём земля. Тисс подобрала подол и приблизилась к Веллоре, разглядев скрытые прежде за деревцами мишени. Женщина встретила её сидя на стуле с выпуклой спинкой, на коленях лежал лук со стянутой тетивой. На почтительном, но всё-таки близком расстоянии стояло с десяток слуг.  — Вот, решила пострелять, — с приспущенной улыбкой пояснила Веллора, любовно огладив плечо лука, пока Тисс отвешивала положенный поклон. — Рада тебя увидеть. Как Ардзанг? — Такой же, как и в прошлую мою поездку. Погода в нём не меняется. Женщина усмехнулась, покивала. — Айнлот показывал мне отчёты с купеческого съезда. Вышло неплохо. — Верно, — поддакнула Тисс, не найдя, чем ещё ответить. Разговор никак не мог войти в пазы. Виделись они редко: в последние недели Веллору мучали головные боли, порой настолько невыносимые, что она не покидала покоев. Однажды, в один из лёгких дней, Тисс с Тенерли навестили её. Веллора лежала на кровати, Тенерли умело вилась на канвой беседы, делясь новостями, щебеча и причитая впопад, а Тисс просто сидела, пристроившись на кресле, разглядывая одутловатое, местами в красной сеточке лицо, лежавшие поверх одеяла руки с объёмными пальцами. И зияла странная расколотая двойственность, неудобная и вынужденная, как её поза на самом краешке кресла. В эту неоднозначность проваливались уместные слова и прежняя непринуждённость общения — удивительно, почему подобное обнажалось в тот момент, когда перед ней была одетая в эсшайский халат Веллора, а не венчанная имперской короной Её Величество.  Напоровшись на это чувство тогда, Тисс позабыла о нём за отсутствием встреч. Сейчас же оно проснулось, а вместе с ним неловкость, недоумение, щепотка раздражения, желание, чтобы это скорей кончилось, — Тисс с вялым удивлением перебирала чувства, не находя в них… А что, собственно, ей хотелось бы найти? Веллора осмотрела её с ненавязчивым любопытством.  — Ты сама подбирала наряд? Хвойно-зелёное платье с низким корсажем, в котором её изящные плечи и чувственный изгиб ключиц прятались под дымкой мятного шифона, Тисс выбирала сама. Как и адамантовые брошку и браслеты в виде цветущих веточек — подарок Тая.  — Да. Веллора усмехнулась.  — Отстаю от моды. Видишь? — Женщина помахала ладонью, указывая на своё платье — привозное эсшайское. — Ничего. Нагонишь и выйдешь вперёд. Так, что все имперки будут за тобой повторять. — Понимание того, что она только что ляпнула, пришло запоздало. Тисс прикусила язык и смутилась. — Прости. — Брось. Ты права, — Веллора ухмыльнулась и продолжила, не сбавляя голоса: — Это далеко не самая выдающаяся часть моих обязанностей. Цепкость её взгляда обломилась, усмешка из лезвия остроты стала выщербленным доспехом для слов: — Как всё изменилось, да? Ведь всего год прошёл. А многие не там, где начинали. Взять хотя бы нас с тобой. — Пауза скребнула о душу, как металл о стекло. — Всё уже по-другому. Но нас по-прежнему связывает служение. Веллора не договорила — служение кому? Тисс смиренно опустила ресницы, соглашаясь, и горько усмехнулась про себя: вот уж правда, их связывало служение. Веллора, истинная эсшайская леди из Дома Эменлия, официально — подданная своего мужа, законная супруга императора Ро’од, носившая его дитя, но сердцем — бесконечно преданная Эсшаю Веллора. И Тисс — начинающая магичка, несостоявшаяся фрейлина, всего год как летунья, фаворитка ро’одского принца и — всё ещё — эсшайская подданная.  Так кто кому служит, Тисс?  Эсшайская подданная, воспитанница короля Аирдаля, гордая леди непокорённого народа ответила бы на этот вопрос не задумываясь, яростно возмутившись на то, что его посмели задать. Но что поделать, если Тисс задавалась им сама? Не позволяла мелькавшим в сознании зародышам мысли срастись в законченный ответ — лишь в очередной раз обжигалась взглядом о живот императрицы и с покорностью принимала проклинающий, стыдящий, клеймящий её внутренний голос. Правда звучал он как-то тихо и выцветше, стоило в памяти промелькнуть образу, который в сознании Тисс навсегда сплавился с теми адскими днями: холодно блестящие глаза Веллоры, её торжество, подобранное готовностью действовать.  — Да, действительно. — Чародейка замерла в долгом поклоне.  Аирдаль не даром выбрал Веллору: она была умна, видела больше остальных, понимала умалчиваемое не хуже сказанного. Такой, как она, не нужно было объяснять и объясняться. Да и можно ли было озвучивать то, что ей удалось разглядеть в Тисс? О таком не говорили — не принято было говорить.  Тисс возвратилась на мощёную тропу, каблук перестал увязать в раскисшей траве, встретившись с ровной плиткой, и чародейка пошла по ней, резво переступая с пятки на мысок — балуясь собственной походкой. Состоявшийся разговор стёк с её души, как вода с умасленной кожи, — самоедливый стыд прокусить её уже не мог, а испытываемое сострадание хоть и не слабело несмотря ни на что, но оставалось чуть в стороне, отдельное. Даже напротив, Тисс ощутила прилив лёгкости, будто прояснилась, распуталась в неумолимую прямую ещё одна каверза.  Она впорхнула в его кабинет, вместе с шелестом платья принеся садовую свежесть, и на миг стушевалась на пороге: перед Таем стояли Агмар эя Милларит и подмастерье, сопровождавший её в магическом арсенале. Они были обращены спиной к ней и обернулись, стоило говорившему принцу прерваться, завидев её. Тонкий хмурый юноша — Эрлинан, как припомнила Тисс — склонился перед ней в поклоне, придворный маг отвесил долгий кивок. Чародейка спохватилась, подбирая пальцами подол: — Простите, Ваше Высочество, я помешала.  — Ничуть. — Разглядев в не протокольном тоне позволение остаться, Тисс подошла к нему, с интересом покосившись на магов.  Тай обратился к тем, оторвав взгляд от чародейки:  — Если вы всё уяснили, то можете идти.  — Всё ясно, мой принц. — Эя Милларит прикрыл веки, кланяясь, его подмастерье проделал то же самое молча. А после оба поклонились снова, уже Тисс. Когда дверь закрылась с тихим щелчком, маги тут же позабылись. Тай ласково коснулся головы чародейки, приблизив её к себе, чтобы оставить мягкий поцелуй на лбу. Тисс поймала его руку, невесомо касаясь губами ладони.  — Как ты? Он смотрел на неё, приглаживая завившуюся прядку на виске, — Тисс распустилась в улыбке, как сахар в воде. — Выспалась. По пути сюда встретилась с Веллорой. — И пересказала ему всё.  Пока она говорила, зелень его глаз насыщалась темнотой, и внутренним чувством — тем, что было сродни летунскому чутью, — Тисс ощутила приближение непогоды: не взрывных, но скоротечных гроз, а ровных затяжных ливней, пасмурных холодов. Но выслушав, Тай заключил лишь: — Её Величество права. Всё изменилось, и этого уже не обратить. 

***

Слугам было велено разжечь камин — хоть на улице было не слишком холодно, но Тисс хотела отогнать сырость, прозмеившуюся в покои из залитого чередой дождей сада. От огня тянулся сухой жар, монотонно трещали дрова, время от времени вспыхивая искрами. Тай и она лежали лицом к лицу прямо на полу, в ворохе подушек и мехов. На стоявшем подле серебряном блюде теснились вазочки с орехами, ягодами, ломтиками фруктов, в пузатых графинах тёмного стекла переливалось пламя камина.  Тисс блаженно потянулась, замирая на вершине чувства натруженного тела, и снова расплылась на пушистом ложе, уткнувшись в тепло и темноту прикрытых век. Сверху чисто звякнул хрусталь, серебро, заиграл шорох. Откинув голову, чародейка лениво приоткрыла глаза: Тай со сосредоточенным лицом переставлял вазочки на подносе, явно что-то ища. Смешок Тисс затерялся в меху: подобное выражение и движения унизанных перстнями пальцев она наблюдала, когда Тай расставлял фигурки на имперской карте, раскинутой на огромном столе в его кабинете.  — А есть цукаты? — Его тотальное равнодушие к сладкому имело единственное, но страстно любимое исключение.  Тисс резво привстала, оперевшись на локти, протянула руку — желанная коробочка спряталась за вином — и подоткнула её прямо под ладонь Тая. Прежде чем забрать пару кусочков, он глянул на неё чуть недоумённо: — И как я сам не нашёл? Тисс лукаво и беззлобно фыркнула: — Знает не тот, кто ест, а тот, кто готовит. — Тай блеснул в её сторону лёгким прищуром, и девушка, тут же чего-то смутившись, пояснила: — Эсшайская пословица.  — В Ро’од так не говорят, но я понял. Вот уж правда.  — Тай устроился на подушке, посмеиваясь, заложил за голову руку. Лицо его выровнялось, а взгляд, рассеянный, был направлен перед собой. — Мне нравятся пословицы и поговорки — любая ёмкая форма мысли. Так слова становятся выразительнее и наделяются большим весом.  Тисс притихла, задумалась, вспомнив против воли:  Воздушный змей, как и дракон, взлетает в небо против ветра.  От кого он наслышался пословиц и поговорок? В тишине густо назревала его мысль — её, обрамлённую этим особенным молчанием и обращённым одновременно в себя и в никуда взглядом, Тисс распознавала ещё на подходе. Она притаилась на время, подобралась вплотную и, заглядывая ему в лицо, тихо попросила: — Скажи, о чём ты думаешь? Ей на голову легла его рука, принявшаяся перебирать волосы, чародейка же бережно опустила ладонь ему на грудь. Направление его взгляда не исчезло: он по-прежнему смотрел куда-то вовнутрь, в тёмные чащи, в непроходимые леса, на кромку которых засматривалась бесстрашная Тисс. Под её пальцами рождались слова: — Как-то раз мне было сказано, что каждый эльф сам ответственен за тот огонь, который его сжигает. Эти слова часто вспоминаются мне в последние дни.  Тай замолчал — тишина, в которой подступало то, что он уже решился рассказать, проредила дыхание Тисс.  — Однажды в детстве я играл в саду. До занятий оставалось время, и я сбежал от гувернёра. Знаешь же то место у реки, с заросшими дорожками — такими они были и тогда — где растут старые осокори с раскидистыми ветвями? Мне нравилось лазать по ним, но за это доставалось. И вот забрался я наверх, уже высоко, и услышал, как меня подзывает гувернёр, чтобы отвести на урок. Я поспешил слезть, но оступился и упал, напоровшись грудью на сук.  Тисс молча сдвинула руку ниже, на солнечное сплетение — там её пальцы помнили старый-старый, почти не выделяющийся шрам с рваными краями.  — Да. Я накинул камзол, который снял перед лазаньем, и побежал навстречу гувернёру. Крови было не много, но жгло и болело сильно. Я высидел занятия по древнеэльфийскому и основам высшего счёта, а когда начал упражняться с мечом, наставник сразу понял, что что-то не так. Лекарь быстро всё поправил. А через пару дней меня высекли. Тридцать ударов розгами. Тисс скривилась. Тай сжал её ладонь на свой груди и, поднеся её к губам, коротко поцеловал, продолжая: — Ты, к сожалению, познакомилась с воспитательными методами моего отца: он всегда озвучивает свои уроки и никогда не вкладывает в них двусмысленности. С годами я оценил. — У Тисс сжалось сердце: там, где в пору давиться от горечи, он говорил спокойно и ровно, даже насмешливо. Сколько раз надо испить из этой чаши, чтобы иссушить её до дна? — В тот раз мне было сказано, что я имею много прав, очень много, гораздо больше, чем есть у остальных эльфов, дварфов и людей. Но есть то, на что прав у меня категорически нет, и среди всего прочего я не имею права рисковать своей жизнью. Я обязан беречь её.   В профиль его глаза искрились отражённым пламенем. Неуловимым движением он оказался поверх Тисс — отсветы огня зазолотились на его волосах, окружая ореолом света.   — Дальше я сам узнавал, на что ещё у меня, в отличие от большинства эльфов, дварфов и людей, нет права. Список невелик, но… — Тай прервался на поцелуй и посмотрел на чародейку долгим взглядом. — Я запомнил тот урок.  Осокорь, сад, стрельбище. Шёпот огня, дробь дождевых капель, свист ветра в полёте. Жар его тела, страшные белые узоры на коже, разгоняющееся сердце, которое гонит его кровь.  Тисс сцеловывала выдохи с его губ и шептала между ними — жарко-жарко, растекаясь телом и мыслями: — Пообещай. Дай слово. Поклянись!.. — Тисс крала воздух и у себя, и у него, не отпускала его губы. — Что ты выживешь.  Всё, что видели её глаза, — его жемчужно-белое лицо, обрамлённое полотном чёрных волос, которые занавесили их от мира, остро сверкавшие фацеты его глаз. Тай придержал её, обхватив ладонями голову, и смотрел, смотрел, смотрел — мшистый затенённый лес затянулся мерцающим туманом, сумеречные тени расползлись, прикорнули, любовно смешавшись с опаловым светом. Тисс разомкнула губы, всхлипнув, и он вдохнул в них: — Клянусь, — делясь своим дыханием и клятвой, небесным спокойствием и кипучей силой.  Звонко продрожал протяжный звук его имени, и чародейка затрепетала, принимая то, что он уже давно по праву дал ей — клятву и жизнь. 

***

День выдался ясным и солнечным. Из сада, чья зелень постепенно покрывалась бронзовой патиной, пахло прелостью отсыревших от ночного дождя трав и мокрой землёй. Солнце светило ласково, но грело мало, а дыхание ветра доносило шёпот осени — Тисс не зря выбрала платье с закрытой грудью и шеей, удобное, почти походное.  Она ходила как неприкаянная весь день, который начался с сумбурного, разъехавшегося скрипом расстроенной скрипки утра: Тисс проснулась одна. Тай не сидел по обыкновению в столовой, просматривая за чашечкой кафы расписание дел, не ожидал её к завтраку. Аппетит съело подспудное волнение, и чародейка вяло отщипывала кусочки от сдобной булки, покуда к ней не пришла Брунга, протягивая записочку. Тисс читала её под причитающий голос дварфийки — ну что же вы, леди, может, омлета, буженины или каши с орехами? — мгновенным взглядом охватив размашистые строчки и успокоившись: Тай ссылался на срочные дела и просил её не волноваться.  Чародейка покивала, приглаживая сгиб сложенного пергамента, сдавшись увещеваниям служанки, съела пару ложек сладкой каши с фундуком и, одевшись, решила сходить в посольство. Лорд эя Квинтарго сидел там один, был немногословен, погружён в работу и, как привиделось Тисс, дёргано перелистывал документы, быстро стреляя глазами то в один, то в другой, и поспешно попрощался с ней, когда чародейка подобрала подол, поднявшись с оттоманки. Тисс шла из посольства с отчётливым впечатлением, что оттуда её выпроводили.  Всматриваясь в каждого встречного придворного, стражника или слугу, чародейка силилась разглядеть знаки, звоночки, странности, но дворцовая жизнь текла привычно-суетно, и Тисс заключила, что в ней снова разыгрались нервические наросты, которые не находили себе применения и порой травили душу беспочвенным беспокойством. Не желая, чтобы такой её видела сметливая Тенерли или проницательная Веллора, Тисс направилась в одно из двух мест, где ей более всего хотелось находиться, — в Гнездо. Нариальм удостоил её приоткрытым глазом. Зевая, он вытянул передние лапы, потягиваясь и полураскрывая крылья. Тисс терзалась: полёты случались хоть и частые, но непродолжительные и однообразные, в излетанных вдоль и поперёк окрестностях Шаинвэда. Нариальм очевидно скучал. Давать ему улететь чародейка малодушно страшилась, однако однажды, задавив свою тревогу, попробовала отпустить — дракон вернулся в тот же день, и, смирно ожидая на Площадке у Гнезда, в упор глядел на свою летунью из-под прикрытых век, и вошёл под гигантские своды, пофыркивая, — заставила, мол, ждать. Из доступных развлечений на земле у Нариальма были сон и еда.  Тисс заказала ему с два десятка кругов сыра разных сортов, и пока дракон, урча и жмурясь, смаковал лакомство, перебирала летунскую утварь: сёдла, упряжи, сменные ремни и застёжки, всевозможные сумки и их наполнение — летуны наводили порядок в своих вещах самостоятельно, без помощи слуг.  — Вкусно было? — с улыбкой спросила Тисс, когда звук работы мощной пасти за спиной затих. Она подошла к Нариальму, и он, поведя в её сторону головой, подставил морду, которую чародейка тут же принялась гладить. Тисс уселась на настил из брёвен и смотрела, как в конусах света, вставленных вершинами в бойницы, плясали пылинки, изредка протягивая руку к деревянной плашке, — чародейка не приказывала, но вместе с угощением для Нариальма тот же самый сыр, порезанный кусочками, принесли и для неё.  Тишина Гнезда встряхнулась от стука в дверь. Чародейка встрепенулась, телом чувствуя рождавшийся за драконьим оскалом рокот. Вошёл дворцовый стражник — не из числа служивших в крыле Тая, — его лицо отзывалось в памяти смутным образом, чья личностность была подстёрта единообразием доспехов. Эльф почтительно поклонился: — Приветствую, леди эя Вэдтри. Мне приказано проводить вас. — Куда? — Рычание позади стало нарастать. Тисс не могла не получить удовлетворения от мгновенно прошедшейся по лицу стражника меловости и дрожи в голосе: — Во дворец, леди, в покои Её Величества. — Императрица желает меня видеть? Зачем?  — Право, леди, я не могу... Мне не положено... — замямлил эльф. Тисс внутренне подобралась: раз стражник не мог говорить, значит, молчать было о чём. Она процедила как можно ровнее: — Хорошо. Я завершу дела и приду сама. — Прошу прощения, но... — стражник, всё больше бледнея под звучный рык, упёрся глазами в пол и протараторил: — Надо идти прямо в покои незамедлительно.  Под ритмичное лязганье доспехов Тисс шла стремительным, твёрдым шагом — так, что скорость задавала не стражник, а она сама. Толику успокоения приносила мысль о том, что ритуал восполнения она провела совсем недавно и ещё не растратила запас магии. Но путь до покоев императрицы был не близок, и спокойствие чародейки истаивало дымом.  На реальность наслаивалась тот отвратительно-жуткий вечер, красное ложе и вино — то, чего она избежала, чему не поддалась. Туго натянутая мысль задребезжала, когда её задели звенья, клубки и сплетения — рой сцепленных образов об императорских покоях, Фоэльхе, Веллоре… А пила ли она вино, прежде чем взойти — возлечь — на бордовые простыни, или император не предлагал его, заботясь о здоровье наследника? Омерзительное влажное касание прошлось по загривку, стоило Тисс против воли представить, как император брал Веллору в разлитой луже алого шёлка, как в её нутро вбивалось, вкладывалось имперское семя — величайшая милость, драгоценнейший дар, которым отмечают, который надлежит принять как наивысшую честь. Тошнота свернулась у горла. И тут в её сознании тонким языком молнии сверкнула догадка. Быстро посчитав, Тисс засомневалась: нет, рано, оставалось ещё два месяца. У дверей в покои императрицы дежурило шестеро стражников. На подходе к ним Тисс ощутила фонящее дрожание — магическое поле, которое источают защитные амулеты. Сердце зашлось в считанные секунды. Её встретил жуткий, ни на что непохожий крик. Тисс замерла всем существом, задержала дыхание, но нос уже успел щекотнуть въедливый неотвязный запах, всегда сопровождавший лекарей. Из дальней комнаты опять донёсся страшный рёв. Чародейку встретила молодая эльфийка в облачении младшей лекарки и, отрывисто поклонившись, объяснила: — Ещё вчерашним вечером началось, вот-вот уже. — Женщина многозначительно округлила глаза. В голове Тисс тут же пронеслось: «Тай...» — и язык прилип к нёбу. — Её Величество держится стойко. Она желала видеть вас. Осторожно ступая, Тисс шла за лекаркой туда, откуда доносился крик, а между ним слышались голоса — чародейка не могла разобрать их, в ушах стояло долгое эхо. Яркий свет резанул по глазам, и она переступила порог под очередной приступ дикого воя, который исходил из того, что было Веллорой, — в этом блестящем, красном, лице, на котором глаза, нос и рот находились в искривлённом, перекрученном порядке, невозможно было узнать Веллору, ничего эльфийского нельзя было узнать — лишь сгусток древнего животного ужаса.  В наступившей передышке лицо Веллоры разгладилось, глаза прояснились узнаванием и она позвала: — Тисс... Чародейка подлетела к ложу, падая перед ним на колени, — ни стульев, ни подушек приставлено не было — и схватилась за ладонь Веллоры, пряча её в замке своих рук. Запахи тела вытеснили стерильные запахи снадобий. Облизав губы, женщина быстро зашептала, ловя взглядом её взгляд: — Боги, Тисс. Кто бы знал. Я не боюсь, но не могу уже, не могу... Не уходи. Она прервалась, и по вмятинам, углубившим прочерченные от носа до уголков губ морщины, Тисс распознала приближение новой боли, что подтвердил голос расположенной между ног Веллоры женщины: — Ну-ну, Ваше Величество, уже показалась. Давайте! Давайте! Руку Тисс сдавило так, что она вскрикнула, но никто, даже сама чародейка, этого не расслышал.  Впереди были минуты, но для Тисс они закольцевались вечностью, в которой были вой, крик и рёв — исступлённые, вылетающие из надорванного горла, в которой была её собственная напряжённая собранность, сочетающаяся с пустотой мыслей, и единственная её обязанность, единственно доступное действие — не отпускать руки и взгляда Веллоры.  Вечность закончилась склизким шлепком. Утих последний крик. Тисс неверяще повернулась к изножью кровати, где вместо одной женщины стояли уже две. Противный слабый шепоток в тишине:  — Обвился… Обвился… Повитухи нависли над кровавым свёртком, их руки порхали, ползали, к ним присоединился всё время бывший здесь эя Милларит. Тисс вытянула шею, как гусыня, силясь разглядеть хоть что-то и не заметила, как сама стиснула пальцы Веллоры. Рот у неё был жалко раскрыт, глаза мутные, бегающие, взгляд всё никак не мог дотянуться до того, что пряталось за спинами повитух.  Минута, другая. Всё в той же тишине одна из них мягким, лекарским, больно-не-будет голосом сказала:  — Всё будет хорошо. Потужтесь ещё разок.  Ни Веллора, не Тисс не заметили, как лицо женщины на мгновение смяла судорога. Она подозвала другую повитуху, та склонилась над чем-то, покачала головой, куда-то ушла.  — Послед вышел не целым. Придётся потерпеть, Ваше Величество.  Агмар образовался возле Тисс беззвучной тенью — она дёрнулась, когда ей на плечо опустилась его рука.  — Леди эя Вэдтри, вам лучше уйти.  — Нет… Веллора уже никуда не смотрела — лежала, зажмурившись, из уголков глаз сочились слёзы.  — Леди.  — Нет.  Всё ещё тихо. Так тихо.  — Леди… — Нет! — Воскликнула Тисс, но тело её послушно поднялось и ступило навстречу эльфу, в чьи руки её передал маг, прежде чем нависнуть над Веллорой.  Тисс до последнего озиралась вслед, каждый шаг выходил шатким, проваливающимся, как в рыхлый снег. До того как двери этой комнаты закрылись за ней, Тисс поняла: это был мальчик. Качающимися коридорами её довели до кабинета принца — чародейка осознала это, лишь когда её поприветствовал нервно поведший головой вслед ей секретарь. Тисс видела Тая, шла вдоль бесконечного стола в бездну облегчения и скотской радости — в ней рассеивался, испарялся, как исколотый лучами рассвета туман, тот липкий плотский ужас, что тянулся из родильной комнаты. Отставив перо, Тай взглянул на неё и молча развёл руки, предлагая объятия. Чародейка утонула в них, в своих слезах и всхлипываниях, в пахнувшем им воздухе, в чёрном шёлке его волос, в заветном тесном местечке за воротом камзола, куда она утыкалась носом. Тай гладил её спину, укачивал, шепча что-то, — Тисс не слышала, лишь отчаяннее цеплялась за него, навалившись всем телом, ощупывала плечи и руки.  Когда чародейка утихла, он, мягким жестом приподняв её подбородок, заглянул ей в раскрасневшееся мокрое лицо и прислонился своим лбом к её. Острый мысок венца впивался в кожу, но Тисс было всё равно.  Тишину разрезал дробный стук в дверь. Тисс нехотя отстранилась от Тая, обернувшись на вошедшего: у порога стоял вытянутый в струнку Эрлинан, лицо у него было напряжённое, заострившееся. Подмастерье замялся, потупил взгляд, заложив за спину руки. Тисс почувствовала, как напрягся Тай, как его пальцы крепче перехватили её бока, и перевела на него глаза, наткнувшись на собранность — хладнокровную, триумфальную. Принц размеренно кивнул и проговорил: — Передай Агмару, чтобы пришёл при первой возможности.  Эрлинан исчез.  Тай положил руку ей на щёку, вгляделся в глаза: смоляной взгляд был пристальным, требовательным, но вместе с тем странно-осторожным, будто вопрошающим — Тисс ухватилась за его ладонь, прижав к себе надёжнее, стиснув тонкие длинные пальцы, и всё никак не могла понять. А потом подавилась судорожным вздохом, распахнув глаза, уронила руку на подол.  Мир накренился, бездна взорвалась, и Тисс падала — Тисс упала бы, если бы не он. И снова темнота, занавешенная его волосами, снова непоколебимая тяжесть сомкнувшихся вокруг неё рук. И когда она закрыла глаза, происходило то, что должно: под ухом шумела, кипела, бежала, движимая крепкими ударами сердца, его кровь.