Из воздуха и льда

Шейн откинул голову на подголовник кресла и тихо застонал сквозь зубы. Ему хотелось биться об иллюминатор самолета, пока он не разобьет голову до крови, хотелось крушить все, что попадется под руку. Но вместо этого он лишь сильнее сжал зубы и прикрыл глаза. Он не спал уже слишком долго, чтобы считать часы, оставшиеся до посадки, и еще недостаточно долго, чтобы перестать чувствовать тело. Самолет гудел ровно, словно держал одну ноту и не собирался ее отпускать. Шейн сидел пристегнутый слишком туго, и это почему-то успокаивало: ремень давил на живот, напоминая, что он, Шейн, здесь, еще существует, даже если чувствовал себя призраком. Колени упирались в спинку впереди стоящего кресла, плечи затекли, шея ныла — эта была привычная боль дальних перелетов, знакомая, почти домашняя. Он знал, как с ней жить. Как быть с другой — не очень. Ему казалось, что если он перестанет чувствовать тело, то просто рассыплется. Не умрет, а именно рассыплется, как плохо собранная игрушка, которая держалась только за счет напряжения. Шейн смотрел в темноту за иллюминатором, и не видел ничего, кроме отражения салона и собственного лица, расплывающегося в стекле. Свет ламп делал кожу серой, подчеркивал тени под глазами. Он выглядел не так, как обычно, не как на фотографиях, которые еще вчера крутили по телевизору, не как на постерах или в рекламных роликах, где он улыбался правильно, как от него ожидалось, смотрел в камеру уверенно. Там он всегда знал, каким должен быть. Здесь улыбаться было некому. Он закрыл глаза, но сразу же открыл снова — внутри было слишком громко. Мысли вращались, и он снова и снова прокручивал одно и то же. Он не позволял себе сформулировать все словами. Шейн знал, что стоило дать происходящему имя, и оно стало бы реальным. А пока он растворялся в ощущениях: слишком быстрый стук сердца, когда кто-то проходил слишком близко, непроизвольное напряжение, которое он прятал в сжатые кулаки; привычка оглядываться, даже когда это было совершенно лишним. Злость приходила рывками — короткая, острая, тут же гаснущая. На ситуацию, на людей, но прежде всего на себя. На то, что он не смог быть спокойнее, правильнее, осторожнее. На то, что ему вообще пришлось учиться быть осторожным. Он поймал себя на том, что сжимает пальцы в кулак слишком сильно, и медленно разжал их. Кожа на ладонях была сухой, как будто он поцарапался на тренировке. Мысль о льде, вопреки всему, была единственной, которая приносила что-то похожее на порядок в голове. Лед не задавал вопросов и не ждал правильной реакции. Он либо принимал тебя, либо нет. Лед не смотрел так, будто теперь всю жизнь придется объясняться. Шейн сглотнул и выпрямился в кресле, словно это могло помочь. Он всегда так делал. Когда что-то выходило из-под контроля, он собирал себя заново за счет силы воли — плечи назад, спину держать ровно, дыхание по счету. Раз, два, три. Он умел быть собранным, это от него ждали. Наверное, он умел это лучше всего. «Как я до этого докатился?», — мысль возникла сама собой, устало и обреченно. Ответ застрял где-то между горлом и грудью, отдавая тянущей болью. Шейн чувствовал ее физически, как синяк, на который постоянно нажимают. Он не отвечал на вопрос. Ответы были опасны. Где-то в салоне зашуршала упаковка, кто-то тихо кашлянул, ребенок заплакал — коротко, сразу же успокоившись. Шейн автоматически напрягся, а потом поймал себя на этом и почувствовал раздражение. Не на ребенка, на себя. Он не имел права быть таким. Он ненавидел это ощущение — будто его собственное тело больше ему не принадлежало. Будто оно жило отдельной жизнью, реагируя раньше, чем он успевал что-то решить. Это его и погубило. В динамиках над головой щелкнуло, и женский голос монотонно сообщил о высоте полета и предполагаемом времени посадки. Шейн не вслушивался в слова, звук прошел сквозь него, как напоминание, что самолет летел независимо от того, готов он или нет. Это было глупо. Он знал, что сейчас ничего не происходило, что все уже позади, даже если он сам в это не верил. Самолет слегка тряхнуло, и в животе неприятно ухнуло. Шейн почти незаметно выдохнул сквозь зубы. Турбулентность была слабой, но тело снова отреагировало быстрее головы. Он подумал, что в этом, наверное, и была проблема: он всегда чувствовал раньше, чем успевал понять. А потом уже было поздно что-то объяснять. Он не хотел лететь в Россию. Эта мысль была ясной, четче некуда. Он не хотел менять самолеты, не хотел видеть незнакомые буквы на указателях, не хотел слышать язык, который придется угадывать по интонациям. Он не хотел быть далеко от родителей и родной Канады. Не хотел быть вне своей команды. Не хотел быть тем, кого аккуратно убрали с глаз, чтобы на горизонте стало тише. Шейн чувствовал себя сосланным, пусть и на время. Как будто его поставили на паузу, пока мир решал, можно ли ему вообще когда-то будет снова нажать на «старт». Он знал, что это временно, ему повторили это сотни раз. Знал, что решение принято в его интересах. Знал, что руководство клуба говорило правильные слова, подбирало формулировки, они не хотели всего этого, как и он. Шейн даже соглашался, кивал, благодарил. Он всегда благодарил. Благодарил так, будто этим можно было заглушить собственную злость. Но от этого не становилось легче дышать. Шейн снова посмотрел в иллюминатор. Где-то там далеко внизу были города, дороги, люди, которые жили обычной жизнью и не знали, что для него сейчас каждый час был пыткой. Что каждый километр — это отдаление не только от дома, но и от того, кем он привык себя считать. Мысль о времени давила сильнее, чем высота. Он представил родную арену в Монреале с белым, ровным льдом, почти услышал звук коньков, резкий, чистый, такой знакомый и родной. Представил, как его тело само находило ритм, как все лишнее уходило из головы, оставляя только чистый адреналин во время матча. Это помогло, хоть и немного. Хоккей был единственным, во что он все еще верил без оговорок. Самолет продолжал лететь, не интересуясь его мыслями. Монреаль остался где-то далеко позади, растворившись в облаках и времени. Впереди был Стамбул, потом еще один перелет в место, которое он пока даже не называл у себя в голове. Шейн закрыл глаза и позволил себе одну совсем маленькую слабость — мысль о том, что, может быть, если он будет достаточно аккуратным, достаточно правильным и сильным, все это просто как-то переживется само собой. Он не был уверен, что у него есть другой выбор.

***

Шейн завороженно смотрел на Стамбул, раскинувшийся бесконечным полем под крылом самолета. Пересечение дорог, развязки, столько домов, что просто захватывало дух. Город дышал совсем по-иному, не как города США или Канады, но в чем было отличие, он не смог бы сказать. Внезапно нестерпимо захотелось погулять по Стамбулу, и Шейн на несколько минут даже пожалел, что у него был транзитный рейс, не предусматривающий выход в город. Самолет еще не остановился окончательно, но огромный терминал уже начал давить. Шейн почувствовал, как внутри снова поднималось знакомое напряжение. Он расстегнул ремень не сразу, дал себе пару лишних секунд, чтобы просто посидеть и выровнять дыхание. Встать — значило снова стать частью потока, который неконтролируемо понес бы его к следующему городу. Он не был готов. Когда двери открылись, в салон ворвался воздух — сухой, кондиционированный, пахнущий металлом и чем-то сладким, искусственным. Так пахли все аэропорты мира. Шейн встал, достал рюкзак, машинально поправил его лямку на плече и пошел вместе со всеми, подхваченный общим медленным движением тел, которые знали, куда им идти, даже если головы были пустыми, как у него. Рукав был длинным. Он тянулся вперед, изгибаясь, будто нарочно не хотел заканчиваться. Пол под ногами мягко пружинил, и от этого шаги казались нереальными, как во сне. Люди вокруг говорили на разных языках — английский, турецкий, французский, остальные он не смог разобрать. Звуки наслаивались друг на друга, не складываясь в слова, и Шейн поймал себя на том, что считает шаги, просто чтобы не раствориться в этом шуме. Аэропорт Стамбула обрушился на него сразу и полностью — огромным пространством, в котором было слишком много всего. Высокие потолки, уходящие вверх так далеко, что взгляд уставал за ними следить. Световые панели, вытянутые, как взлетные полосы. Магазины, рестораны, бесконечные стойки с кофе, пахнущим одинаково, независимо от бренда. Экранов было столько, что казалось, будто они следили за каждым движением, отслеживали, фиксировали. Люди были повсюду. Они двигались слоями: быстрые, медленные, семьи с детьми, растерянные и шумные туристы. Языки перемешивались в единый гул, из которого невозможно было выцепить ни одного знакомого слова. Шейн шел чуть медленнее потока, позволяя людям обтекать себя. Он остановился на секунду, пытаясь сориентироваться, и тут же получил толчок в спину — не агрессивный, скорее нетерпеливый. Он автоматически извинился, даже не оборачиваясь, и снова двинулся вперед, втягиваясь в поток. Указатели мелькали один за другим, он читал их автоматически, почти не осознавая. В голове было пусто и шумно одновременно. Слишком много всего, слишком быстро. Он почувствовал, как тело снова взяло управление на себя: плечи расправлены, челюсть сжата. Пограничный контроль оказался дальше, чем он ожидал. Очередь изгибалась змеей, огибая стойки и колонны. Люди стояли близко — чужие плечи, сумки, запахи духов, еды, пота. Шейн почувствовал, как напряжение поднимается где-то изнутри, медленно, как вода в затопляемом помещении. Он перевесил рюкзак с одного плеча на другое, потом снова вернул обратно — ни один вариант не был удобным. Пальцы непроизвольно сжались на лямке, он заставил себя разжать их. Перед ним стояла женщина с двумя детьми. Один из них вертелся, цепляясь за ее куртку, другой уронил что-то на пол и расплакался. Плач был тонкий, пронзительный, и Шейн почувствовал, как внутри что-то дернулось. Он отвернулся, сосредоточившись на экране над стойками, где загорались зеленые стрелки и красные кресты. Когда очередь наконец подползла к стойке, он чувствовал, как внутри все сжималось в тревоге. А вдруг что-то не то с визой? Ведь ее оформляли в такой спешке. Непонятно, чего он боялся больше — что его пустят или же что не пустят в Россию. Спина напряглась так, будто он снова стоял на льду перед важным вбрасыванием. Пограничник был молодым, с идеально выглаженной формой и лицом, на котором не отражалось ровным счетом ничего. Он взял паспорт, пролистал его быстро, задержавшись на странице с визой, поднял оценивающий взгляд. — Куда направляетесь? — спросил тот по-английски, но с акцентом. — У меня стыковочный рейс, — ответил Шейн, и голос прозвучал ровно, он постарался. Пограничник кивнул, поставил штамп, вернул паспорт. Все, никаких вопросов или задержек. Это должно было успокоить, но не успокоило. Он отошел в сторону и только тогда позволил себе выдохнуть. Сердце билось быстро, как после короткого спринта. Зал ожидания был огромный, почти бесконечный. Магазины тянулись вдоль стен, витрины светились, соревнуясь друг с другом. Запахи смешивались в нечто странное — кофе, сладкое, что-то пряное. Люди сидели на скамейках и прямо на полу у розеток, кто-то спал, подложив под голову рюкзак, кто-то смеялся. Телефон завибрировал в кармане, будто ждал этого момента. Мама. Ну конечно. Шейн колебался всего секунду, прежде чем ответить. — Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем он себя чувствовал. — Шейн? Ты уже сел? — ее голос был напряженным, быстрым, как всегда, когда она волновалась. — Я видела по флайрадару, что вы приземлились. Все в порядке? — Да, прошел паспортный контроль, — он кивнул, хотя она не могла этого видеть. — Скоро следующий рейс. — Ты ел? Смог поспать в самолете? — она спрашивала так быстро, как будто боялась, что он вот-вот сбросит звонок. — Ты теплую куртку взял? Шейн закрыл глаза на мгновение. Конечно, взял. Конечно, ел. Конечно, все под контролем. Но сказал он другое. — Все нормально, мам, правда, — преувеличенно бодро ответил он. — Уже скоро следующий рейс. Он прикрыл глаза и прислонился спиной к холодной колонне, чувствуя, как камень медленно вытягивает из него тепло. Она говорила дальше — о погоде, о том, что он должен написать, когда долетит, о том, что все обязательно наладится. Он слушал, отвечал односложно, ловя себя на том, что сжимал телефон слишком крепко. В какой-то момент он понял, что перестал воспринимать слова — в сознании оставались только интонации, знакомые до боли. — Ты ведь понимаешь, что это временно? — сказала она, и в этом вопросе было больше утверждения, чем сомнения. — Да, — сказал Шейн. Он не стал добавлять ничего еще. Когда разговор закончился, он убрал телефон и несколько секунд просто стоял, глядя в пространство перед собой. В груди тянуло — не остро, а глухо, наверное, от усталости, которая накопилась. Шейн двинулся дальше, следуя указателям на выходы к гейтам. До посадки оставалось чуть больше часа. Достаточно, чтобы дойти, сесть и спокойно подождать. Он купил бутылку, открутил крышку, сделал несколько глотков — вода была холодной, и это немного помогло. Сообщение от Хейдена пришло, когда он уже сидел у гейта, вытянув ноги и уставившись в пол. «Ты как? Добрался?». Шейн ответил не сразу, но потом напечатал: «В Стамбуле. Жду рейс». «Долго еще?». «Не, скоро посадка». Ответ пришел быстро: «Кэп, ты справишься. Ты же всегда справляешься». Шейн коротко и без радости усмехнулся. Он не ответил на это сообщение, что тут писать? Он теперь даже не был капитаном; думать об этом было больно. Он встал у окна — огромное стекло выходило на летное поле. Самолеты стояли рядами, медленно ползли по рулежным дорожкам, мигая огнями. Шейн оперся лбом о холодное стекло. Снаружи все выглядело упорядоченным. Как бы он хотел чувствовать себя таким же. Шейн вздрогнул, когда прозвучало объявление о посадке. Его рейс. Он встал в очередь для проверки посадочных, чувствуя, как усталость снова навалилась. Перед входом в самолет он на секунду остановился, чтобы вдохнуть и зафиксировать момент, потом сделал шаг вперед. Самолет начал готовиться к взлету.

***

Шейн не сразу включил телефон. Сначала долго сидел с закрытыми глазами, откинувшись затылком на подголовник, считая вдохи. Самолет гудел ровно и низко, вибрация проходила через кресло, уходя в позвоночник и странно успокаивая. Шейн чувствовал ее всем телом — как лед под коньками перед стартом игры. Знакомое ощущение, родное. В конце концов Шейн не выдержал и вместо нервов решил работать. Экран телефона загорелся холодным белым светом, Шейн открыл заранее сохраненные файлы и принялся читать. Хоккейный клуб Ирбис. Команда, в которую он обречен попасть до конца сезона. Он читал быстро, не задерживаясь на несущественных тезисах. Взгляд бегал строкам, мозг выцеплял только нужное. Таблица этого сезона КХЛ, предыдущих, особенности конференции, как именно выстроены отрезки сезона. График результатов по годам выглядел ломаным — резкие подъемы, такие же резкие падения. Нестабильные. Ну что ж, это даже любопытно. Он отметил это без эмоций, как диагноз. Команда, которая может вынести лидера и через два дня проиграть полным аутсайдерам. Опасная история и для соперников, и для самих себя. Шейн пролистнул ниже. Прошлый сезон, третье место в полуфинале Кубка Гагарина (кто вообще придумал назвать кубок именем первого космонавта?). Сенсация, о которой много говорили, ведь казалось что команда наконец возрождалась и были все шансы стать лидерами, как раньше. Следующий абзац резанул разочарованием. Межсезонье: долги, потеря ключевых игроков, уход легионеров. Медленная, болезненная перестройка, которая все еще продолжалась. Текущий сезон, почти два месяца регулярки, и Ирбис тусовался в нижней части таблицы, хотя и показывал временами прежний сильный хоккей. Менеджмент команды заявлял в начале сезона, что долги закрыты, команда в норме и готова играть и заключать контракты с новыми игроками — судя по всему, комплектование команды продолжалось и сейчас, являясь незаконченным процессом. Шейн медленно выдохнул через нос. Неудивительно, что они боролись за контракт с ним. Он открыл вкладку с тренерским штабом и сразу задержал взгляд на фотографии главного тренера. Владимир Козловский. Не из тех, кого знают по одному громкому сезону или скандалу. Козловский прошел длинную дорогу игрока сначала в России, потом в НХЛ, где он провел больше десяти лет. «Сан-Хосе», «Флорида», «Нью-Джерси», «Айлендерс», «Вашингтон» — команды менялись, а он оставался тем самым универсальным форвардом, которого ставили туда, где нужно было закрыть дыру. Он не был звездой первой величины, но игроком, который умел держать темп, читать игру и не сыпаться под давлением, оставался однозначно. Шейн знал этот тип. Таких игроков редко показывают в нарезках спортивных новостей, но без них команды не работают. Он поймал себя на том, что автоматически отмечал детали: Козловский был высоким, мощным, играл жестко, но не грязно. Мог сыграть и в центре, и на фланге, выходил в большинстве и не пропадал в меньшинстве. Был не тем, кто выдавал шоу, а тем, кто делал игру команды результативной. В НХЛ он не раз доходил до плей-офф, видел раздевалки, которые трещали от напряжения, и сезоны, где все держалось на дисциплине и терпении. Шейн подумал, что такой опыт невозможно подделать — его либо проживаешь, либо нет. Когда он перешел к интервью тренера, благо субтитры он догадался скачать заранее, все вдруг сошлось окончательно. Козловский говорил так же, как когда-то играл: спокойно, без резких формулировок. О системе, о терпении, о том, что команда должна уметь переживать провалы, не разваливаясь. Он не обещал быстрых результатов и не прятался за оправданиями. После возвращения из НХЛ Козловский работал в КХЛ, прошел путь ассистента, прежде чем взять на себя команду целиком, и теперь шаг за шагом вытаскивал ее из сложного периода. Шейн вдруг понял, что такой хоккей он уважал. Под началом такого тренера играть было бы приятно. Он снова открыл аналитику и включил видео. Смены шли одна за другой: большинство, меньшинство, равные составы. Шейн останавливал запись, перематывал, смотрел фрагменты по второму разу. Темп казался плотнее, чем он привык. Много борьбы у бортов, постоянный контакт, почти не оставалось свободного пространства. Это была не североамериканская скорость — здесь игра давила массой, тяжестью, навязчивым ритмом, из которого нельзя было выскочить одним резким рывком. Жестко, отметил он про себя, но выстроено. Тренерская рука читалась сразу: роли были распределены, решения — простые, без лишних движений. Никто не метался и не импровизировал наугад — команда вгрызалась, дожимала, держала структуру. Шейн поймал себя на том, что выпрямился в кресле. Плечи сами ушли назад, дыхание стало глубже. Тело узнало любимую работу раньше, чем голова успела это осознать. Он переключился на состав, листал имена, позиции, возраст. Фамилии шли одна за другой — много незнакомых, как молодых, так и постарше, были в команде и канадцы. Шейн с облегчением выдохнул — хотя бы будет с кем поговорить. Вдруг взгляд зацепился за фотографию. Илья Розанов, ассистент капитана, форвард, двадцать два года. Шейн едва заметно усмехнулся. НХЛ работал по-другому, сам Шейн стал капитаном в двадцать лет и вот уже два года успешно руководил командой, а в КХЛ быть в двадцать два года ассистентом — это либо щедрый аванс, либо этот Розанов был игроком, которого уже нельзя не слушать. Он открыл статистику. Цифры были ровными, но с каждым сезоном Розанов показывал рост в ключевых моментах — голы, передачи, моменты давления на соперника. Год за годом Розанов играл все лучше и лучше. В Ирбисе он был второй сезон, и отчасти благодаря нему команда завоевала бронзу на Кубке Гагарина в прошлом году. Шейн включил видео и почти сразу перестал смотреть на шайбу. Розанов был по-настоящему быстрым — резкий первый шаг, молниеносный выбор траектории, короткие импульсные ускорения, неожиданные повороты и финты, после которых соперник оказывался на полкорпуса позади. Он смело входил в эпизоды, норовя не просто догнать, а навязать свою игру, катался агрессивно, хищно. Розанов не был тихим на льду — он постоянно раздражал соперников, подкатывал, цеплялся клюшкой, мог ткнуть плечом, крикнуть или сделать насмешливый жест. Он заводил себя и команду, создавал напряжение, где его раньше не было, специально провоцируя соперника. И при этом он явно видел ситуации стратегически, мог принимать любые, даже неожиданные пасы, в движении, под неудобным углом. Розанов не пытался играть в одиночку, старался отдавать шайбу безопасно, но решения зачастую были смелыми, иногда на грани, хотя и почти всегда своевременными. Он ускорял эпизод в момент, когда другие замедляли игру, менял направление в последнюю секунду, делал неожиданные финты и передачи, ломал защиту не силой, а точным выбором момента, оставляя оппонентов в растерянности и злости. Шейн смотрел видео и понимал, что этот Розанов шел в борьбу, зная, что выиграет. Своим хоккеем он давил и навязывал себя. Через стиль катания читался характер — острый, дерзкий, упрямый. Такой игрок не растворялся в системе и не прятался за ней, он был внутри, но как заноза, которую не вытащить. Теперь понятно, как он стал ассистентом капитана, Розанова на льду нельзя было игнорировать. Самолет слегка тряхнуло, и Шейн сразу же выключил телефон. За иллюминатором была плотная сплошная темнота, но она больше не пугала. В этой пустоте можно было существовать. «Ладно, — подумал он, — Ирбис так Ирбис. Возможно, будет даже интересно».

***

Самолет коснулся земли резко, с коротким, глухим ударом. Корпус вздрогнул, вибрация прокатилась по полу и отозвалась где-то в груди. Шейн проснулся раньше, чем раздалось стандартное объявление, и несколько секунд просто сидел, не двигаясь. После Стамбула все вокруг казалось почти камерным, домашне-уютным. Аэропорт был маленьким: низкие потолки, меньше света и шума. Людей немного, их движения были спокойнее, без той бесконечной суеты, к которой он уже привык. Шейн поймал себя на странной мысли, что здесь невозможно потеряться. Паспортный контроль он прошел быстро: очередь была короткая, буквально несколько человек, но пограничник задержал его паспорт дольше, чем нужно, медленно листал страницы, внимательно смотрел на визу, что-то проверял на компьютере. Шейн чувствовал, как напряжение вновь начало подниматься откуда-то снизу, сжимая ребра. Он стоял ровно, не торопил, не задавал вопросов, про себя считая секунды. Шейн выдохнул только тогда, когда паспорт снова оказался у него в руках. Зона выдачи багажа тоже оказалась маленькой. Чемодан появился почти сразу, и Шейн порадовался, что аэропорт решил не испытывать его терпение. Здесь даже было вполне уютно — теплый свет, низкий потолок, тихо ожидающие свой багаж люди. Он вышел в общую зону, уткнувшись в телефон, но тут же поднял голову, услышав шум. Прямо напротив стоял парень с букетом цветов, и девушка, которая шла сбоку Шейна, буквально бросилась тому на шею. Шейн смотрел на них дольше, чем собирался, чуть улыбнувшись. Он поймал себя на неожиданном, глупом желании, чтобы его тоже так встречали. Кто-нибудь когда-нибудь. Он снова достал телефон, чтобы вызвать такси, и в этот момент услышал: — Ше-е-е-йн! Холландер! Эй! Уверенный громкий голос с отчетливым канадским акцентом прозвучал инородно для этого места, но как же было приятно его услышать. Шейн поднял голову. Ему махал высокий парень в черной клубной куртке. Широкая улыбка, открытое лицо, немного взъерошенные рыжие волосы. В руках у него был лист бумаги с его фамилией, неровно написанной фломастером. Шейн подошел ближе, прищурился и тоже улыбнулся. — Вообще-то, у меня две «л» в фамилии, — сказал он машинально, хотя собирался просто поздороваться. Парень недоуменно посмотрел на бумагу, как будто впервые ее увидел, а потом расхохотался. — Черт! — он скомкал лист. — Я так и знал. Но это не я писал, клянусь. Это все Розанов. Может, специально, кто его разберет. Он протянул руку. — Джейк Роквелл. Добрался нормально? Перелет адский, да? Стамбул — отдельная форма пытки. Шейн крепко и уверенно пожал руку. — Нормально, — ответил он. Голос был все еще хриплым после сна. — Я Шейн. — Да это мы уже поняли, — Джейк подмигнул. — Пошли, а то у нас там таймер тикает. — Джейк, — раздался спокойный низкий голос сбоку, — бесплатное ожидание скоро закончится. Я не собираюсь платить за парковку. Английский. Чистый, ровный, хотя и с заметным русским акцентом. Шейн обернулся. Он мгновенно узнал Илью Розанова. Высокий, статный, он был одет в ту же клубную куртку, что и Джейк, но на нем она сидела иначе — не как форма, а как часть его самого. Руки он держал в карманах, плечи были расслаблены, взгляд прямой и пристальный. Узнаваемые русые кудри выбивались из-под темно-серой шапки. Он смотрел на Шейна внимательно, цепко, будто не просто отмечал какие-то детали, а сразу складывал в голове общую картину. — А вот и он, — Джейк кивнул в его сторону. — Знакомься, Илья Розанов, ассистент капитана, как и я. Заноза в заднице у соперников, ну и у нас иногда. И, возможно, единственный человек здесь, который считает деньги. Розанов усмехнулся и протянул руку. — Привет, — сказал он. И после короткой паузы добавил: — Илья. Шейн пожал руку. Рукопожатие было твердым и чуть длиннее обычного. Что-то неуловимое мелькнуло в серо-зеленых глазах Розанова, но Шейн не успел понять, что именно. — Машина там, — сказал Розанов и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел к выходу. Шейн на секунду завис, осознавая, что смотрел ему вслед дольше, чем следовало. Вживую Розанов производил еще большее впечатление, чем на видео, буквально захватывая все внимание. — Ты не залипай, — рассмеялся Джейк, подхватывая его чемодан. — Привыкай, он такой. На улице холод обрушился сразу. Он не предупреждал, не подкрадывался, просто бил наотмашь. В Монреале в это время года было значительно теплее. Мороз кусал лицо, лез под воротник, сжимал пальцы. Воздух был плотным, жестким, как будто его можно было потрогать. — Тут, наверное, нельзя курить, — сказал Шейн, когда увидел, как Розанов достал сигарету прямо у входа. Илья пожал плечами и прикурил. — Наверное, — согласился он и затянулся. Шейн невольно усмехнулся. Машина была темной, вместительной. Пока они грузили чемодан в багажник, Джейк болтал без остановки — про город, про то, что тут на самом деле неплохо, что есть хорошие места, рестораны, что они с женой будут рады пригласить Шейна в гости, как только он освоится. — Завтра познакомишься с тренером, — сказал он уже в дороге. — Он все объяснит. Пока про твой контракт никто не знает — ни СМИ, ни фанаты. Так что тебя не будут доставать. Шейн кивнул, глядя в окно. Город появился из темноты резко, но отчетливо неизбежно: разномастные частные дома пригорода перешли в мост через реку и многоэтажки. Шейн завис, вглядываясь в черную воду снизу. Машину тряхнуло на колдобинах, Шейн покрепче схватился за сиденье спереди и поймал внимательный спокойный взгляд Розанова в зеркале заднего вида. Он не стал ничего говорить, и Шейн тоже промолчал. Сразу после моста они повернули налево и, очевидно, оказались на одной из главных улиц, которая светилась как новогодняя елка. После сумрака окраин она казалась ослепительной. — Ну вот, — сказал Джейк, когда машина затормозила около отеля. — Добро пожаловать. Увидимся завтра! Шейн вышел из машины и долгую минуту просто стоял, глядя на свет, вывеску отеля и улицу, которая станет частью его жизни. Ничего нельзя было отменить.

***

Номер встретил тишиной. Не той, где сквозь стены просачиваются звуки лифта и чужие шаги, а плотной, ватной. Шейн закрыл за собой дверь, щелкнул замком и замер на секунду, не двигаясь, словно телу нужно было подтверждение, что идти больше некуда. Тепло ударило сразу. После улицы оно показалось чрезмерным, липким. Куртка вдруг стала тяжелой, будто впитала в себя холод и не спешила его отпускать. Шейн снял ее, бросил на кресло. Рюкзак — туда же. Чемодан остался нетронутым у двери. Потом, все потом. Шейн подошел к большому панорамному окну. Город внизу был серым, растянутым, непривычно широким. Не вертикальным, как Монреаль, а разлитым по земле. Огни пробивались редкие, холодные. Снег лежал неровными пятнами, словно он был не уверен, стоит ли оставаться на этой земле. Машины двигались медленно, люди внизу казались темными точками. Он стоял и смотрел, не моргая, пока стекло не начало холодить лоб. Шейн никогда раньше не был в России, воспринимал ее как абстрактную точку на карте, а теперь она превратилась в реальное место, и это воспринималось странно, отчужденно. Он отступил от окна и, не включая свет, лег на кровать прямо так, в одежде, поверх покрывала. Матрас оказался жестким, непривычным, потолок — белым, ровным, без узоров. Он уставился в одну точку, позволяя телу наконец обмякнуть. И все же полностью расслабиться не получалось. На мгновение возникло странное ощущение, как будто за ним все еще наблюдают. Не по-настоящему, конечно, чувство возникло по инерции как память о прямом взгляде серо-зеленых глаз, о рукопожатии, задержанном чуть дольше нормы. Шейн открыл глаза и раздраженно посмотрел в потолок. Что еще за глупости, просто устал. Надо поспать. Усталость накрыла не сразу. Сначала пришла тишиной, потом тяжестью в ногах, плечах и шее. Он почувствовал каждый час перелетов, каждый сдержанный вдох, каждую мысль, которую не позволил себе додумать. Телефон завибрировал. Пришло сообщение от Джейка. «Завтра заеду за тобой. 10:00, холл отеля. Поедем на арену, познакомишься со всеми. Постарайся выспаться». Шейн пару секунд смотрел на экран, потом коротко ответил: «Ок». Экран погас. За стенами не было слышно ни звука. Даже город будто притих, оставив его наедине с самим собой. Неужели теперь это был его дом на целый год? Шейн безнадежно закрыл глаза, стараясь не думать о будущем.